Поэзия диаспоры
Наталия ГЕНИНА (ГЕРМАНИЯ)
Наталия Генина – поэт, переводчик, журналист, редактор детского журнала «Остров Там-и-Тут». Родилась в Москве. Окончила филфак Педагогического института. Работала в московских издательствах и редакциях газет. Автор книги стихов «Пятый угол» и нескольких книг поэтических переводов. Публикуется в российских и европейских периодических изданиях. Живёт в Мюнхене.
Наталья Генина, чья человеческая скромность – первое, что бросается в лицо при знакомстве, но остаётся навсегда очевидным для тех, кто знаком с ней долгие годы, порой несправедлива к себе – автору. А между тем её поэтическая искренность, культура сложившейся стихотворной речи, способность к постоянному художественному осмыслению жизни делают Генину гораздо более заметной поэтической фигурой, чем это видится ей самой. Вдумчивому читателю это видно невооружённым глазом.
Д. Ч.
* * *
О светло светлая и украсно украшена земля Руськая!
«Слово о погибели земли Русской», XIII век
Варяги тут как тут. Привет Карамзину.
Закрою толстый том и радостно зевну.
О светло светлая! Порядка только нету.
Затем и разбрелись мы все по белу свету.
Назад оборотясь, вперёд мы будем плыть.
Кириллица в узде – не та отныне прыть.
Но всё ж не совладать с членистоногим юсом –
наш транспорт гужевой заходит в гавань юзом.
К далёким берегам причалила ладья.
Не воспарить душой чугунного литья,
гляди – окуклилась арбатская Психея,
всё озирается, всё спрашивает: «Где я?»
Тяжёлый медный ковш давно упал на дно.
Досадно. Между тем, поднять-то холодно,
и жажды сумрачной не утолить отныне.
О светло светлая!.. Настал черёд латыни.
И новый гулкий звук – напрасный приворот –
приблизится, взлетит – и в воздухе замрёт,
когда скривит губу матрёшка расписная.
Как долго мы росли, о будущем не зная.
* * *
Живу – пока не надоест
(не выдаст Бог, свинья не съест),
пока река глядит окрест
и выгнута дугой.
Охота к перемене мест –
Норд-Ост зовёт или Зюйд-Вест.
Я смастерю в один присест
чугунный парус свой.
Пространство так искривлено –
взлетая, падаешь на дно.
А там и тихо и темно,
и некуда спешить.
И мне бы радоваться, но –
звезды холодное пятно
мне светит, как в глазу бревно,
и больно ворожить.
* * *
В расщелину меж бытиём и бытом –
разлаженным, раздёрганным, разбитым,
в дыру озонную, заветную войти,
оскальзываясь в космосе открытом,
склоняясь над распластанным корытом,
понять: иного нет у нас пути.
Известно – где по плану остановка.
Стрелять неловко, но в руках винтовка.
И цокает небесная подковка,
и никого нельзя предостеречь.
И на ладони божия коровка,
мычит – и в небо целится, плутовка.
Добытчик резвый, где твоя сноровка?
О чём бишь я? Да не о хлебе речь!
Где родина? И гнётся знак вопроса.
Так отнимают душу без наркоза.
Так рассуждают твёрдо и тверёзо,
покачиваясь, превращаясь в прах.
И просто всё, как во поле берёза.
Кобыле легче, если баба – с воза.
Щекочет ноздри вешний дух навоза,
и птица-тройка жмёт на всех парах.
Куда? Ну, не даёт она ответа.
Меня ссадили: езжу без билета.
Конец туннеля, а быть может, света.
И больше не захватывает дух.
А ночью вспомнишь: возлюби соседа, –
и любишь всех подряд в порядке бреда.
И не припомнишь Нового завета,
покуда трижды не споёт петух.
* * *
Чужой язык – насилье над судьбою,
когда перевалило ей за сорок.
И каждый звук уже дается с бою,
одолевая бессловесный морок.
Прими его и ни на что не сетуй.
Молчание? Оно для нас не ново.
Кати, кати, колёсико по свету,
лети, лети, несказанное слово.
* * *
Там хорошо, где нет
ни нас, ни вас, ни их.
Там хорошо, где свет
не жгут от сих до сих,
где, на руку не скор
и на слово не скуп,
ты не бежишь, как вор,
едва коснувшись губ,
где я себе не лгу,
тебе не лгу – вдвойне,
где гасну на бегу,
но смерти нет во мне.
* * *
Эта вечная бочка грохочет над нами,
и потоки воды, а не кровь под ногами.
Видно, вправду, сегодня ещё не конец.
Не сегодня нам в сердце загонят свинец.
Эта зыбкая жизнь – за беспечность расплата.
Бесконечен период полураспада,
где над нами сгущается мрак проливной.
Нелюбимый, нелюбящий, – плачь надо мной!
* * *
В кофейной лавке шарф куплю,
покуда нет войны и мора.
В ответ услышу: «Не люблю
твои причуды, Айседора».
Осенний выцветший рассвет
дохнул из недр иконостаса.
Гляди-ка, жизнь сошла на нет
в преддверье Яблочного Спаса.
Удушье, ладан, западня,
в руках – разменная монета.
Прости меня, спаси меня –
перед концом и тьмы, и света!
* * *
Ухожу в пустоту.
Не в эту, так в ту.
Не вверх, так вниз –
ни границ, ни виз.
Ни друзей, ни врагов,
ни молчанья, ни слов.
Ни ночи, ни дня.
Ни тебя, ни меня.
* * *
И вновь – повсюду постояльцы –
мы у ворот высоких ждём.
Сочится, как вода сквозь пальцы,
душа и шепчет о своём:
ещё, мол, вывезет кривая,
и нас услышат и поймут.
Но заперты ворота рая.
И к нам с ключами не идут.
* * *
Какое счастье – я одна.
Мне снится этот сон убогий.
Меж нами – чёрная стена,
меж нами – неба спуск пологий.
Там ангел больше не летит.
Парит орёл, а может решка.
И Бог с высот своих глядит,
и на губах его усмешка.
* * *
Очертанья жизни резки.
Кот висит на занавеске,
оттопыривая ус,
и поёт – вошёл во вкус.
Очертанья жизни скудны,
и желания подспудны.
Океан ушёл в песок –
еле слышен голосок.
Шёпот, робкое дыханье –
вот награда за старанье.
И щебечет соловьём
кот усатый день за днём.
* * *
Вот в кабинете чья-то голова
стоит и не мечтает ни о чём.
Она давно забыла все слова,
она не в силах вспомнить, что почём.
Какой-то друг степей её ваял,
поглядывая сонно на часы.
И взгляд её бесцветный тих и вял,
и нет в нем Божьей трепетной росы.
Она кричит, открыв беззвучно рот.
Заразна и бесстыдна, как болезнь,
к искусству тяга. И невпроворот
голов, провозглашающих: «Аз есмь!»
* * *
Простор хвалёных нечистот
лесов, полей и рек венозных.
Словесный собирай помёт,
жук-скарабей в размывах слёзных.
В хитоновой попоне лет,
в тупом сизифовом горенье
всё катит тучный шар поэт,
всё пишется стихотворенье.
* * *
Перевожу на славянский тоску с санскрита,
самый последний грош за душою прячу.
Всё отпираю дверь, что давно открыта,
связкой ключей гремлю и беззвучно плачу.
Что я ищу? Не веру, а, может статься,
только её предгорье, её предтечу.
Сколько можно доверчиво улыбаться?
Сколько можно лицо открывать навстречу?
Нет, ничего, увы, не стерпит бумага.
Чиркну спичкой – руки над ней согрею.
Я, всесильная, сделать не в силах шага.
Я, бесстрашная, глаз приоткрыть не смею.
Перевожу с беспамятства и молчанья,
перевожу со всех языков на свете –
на бессмысленный, грешный язык отчаянья,
за который я вечно буду в ответе.
* * *
Песнь песней перед закатом.
Зачем ты стараешься,
сидя на ветке,
глядя на колченогий город?
Роняешь перо за пером –
уже написана книга книг.
* * *
В конце концов, какое дело
вам до меня, а мне до вас?
Душа легко покинет тело,
с него не спустит зорких глаз.
А вы, надменные потомки,
махните мне платочком вслед:
Пегас, взлетая, рвёт постромки,
а я гоню велосипед.