Художественная двусмысленность

Иван Чуйков "Художественная двусмысленность"

Процесс создания сопроводительных текстов представляется довольно мучительным. Видимо, дело в том, что исчезла сама необходимость писания текстов такого рода. То есть художнику можно что-то писать о себе, но это уже не кажется обязательным. Было время, когда только сами художники описывали свои творения. Но тексты - это просто необходимое добавление к репродукциям и фотографиям работ, которые нельзя увидеть вживую. На основе нескольких фото просто невозможно составить представление о художнике без объяснений, толкований и т.д. и т.п. Теперь этим делом занимаются другие, профессиональные люди, и какими бы нелепыми иной раз им казались эти писания - это их право. Как я уже писал когда-то, моя интерпретация моих работ ничуть не лучше или правильнее любой другой. В конце концов, зритель всегда имеет право вынести окончательное суждение.

Так что можно говорить только о том, чем для меня является занятие искусством, что я в нем нахожу, почему делаю то, что делаю. Собственно, к этому и сводятся все многочисленные вопросы. В основе моей работы лежит противоречие. С одной стороны - глубокий скепсис по поводу мысли о том, что искусство претендует на некую воспитательную роль, на социальное и политическое влияние, на выражение внутренней сути художника, на психологическую глубину и т.д., а также на адекватную репрезентацию некоей реальности. Сейчас стало совершенно ясно, что любой персональный стиль, любая художественная система есть лишь маска, отнюдь не связанная некими органичными кровными узами с неповторимой душой художника или с мировым духом. Достаточно однажды побывать на любой ярмарке современного искусства, чтобы увидеть, как художники используют все возможности, просто из кожи вон лезут, чтобы найти новые, незанятые ниши и найти "свой" стиль, сделать то, чего еще никто не делал, то есть найти, создать новые маски. Я думаю, всякий личный стиль, манера - это ложь, так как подразумевается нечто, чего нет в действительности. По крайней мере, так мне кажется сейчас. И не хочется лгать.

Что же касается социальной, политической, воспитательной роли искусства, то и раньше художник мог протестовать, кричать или стонать - это ровным счетом никого не касалось, в обществе не менялось ничего абсолютно. Теперь же стратегия бунта вообще не срабатывает. Все табу преодолены, всё можно, ничто не ввергает в шок, любой протест моментально нейтрализуется внутри контекста галерей, музеев, поглощается рынком. И есть что-то чудовищное извращение в том, что работы социально или политически обеспокоенных художников, работы критикующие, обличающие систему благополучно оплачиваются и находят место в рамках системы - на стенах музеев и гостиных.

Может быть, единственная общественная роль искусства в том, что оно не отражает, а создает видимый облик мира: и прямым воздействием (мы видим мир так, как нас учили художники), и косвенно - проникновением стилей через дизайн и быт. Это в отношении скепсиса.

С другой стороны, я вот уже сорок лет занимаюсь этим ремеслом. Это моя жизнь, моя суть, это и есть я. Снять это противоречие - оправдать занятия делом, отношение которого к реальной жизни не очень понято и весьма сомнительно, я могу единственным способом - тематизируя его, делая эти противоречия, эти сомнения, концепцией моей работы. А это значит, что я занимаюсь соотношением языка и реальности, а также соотношением разных языковых кодов. Естественно, это не научное исследование, а некая свободная игра с этими кодами, основанная на интуиции. В моих работах нет "посыла", нет "содержания" (по крайней мере, на сознательном уровне). Эта игра и есть содержание. Соответственно, нет и личной манеры, персонального "почерка". За этими работами не стоит некий персонаж: учитель, пророк, обличитель или бытописатель - за ними пустота. Весь смысл в самой игре. Игра освобождает. В ней есть свои условности, свои правила. Но правила, установленные самим собой, как раз и освобождают. Освобождают от внешнего диктата, от идеологии, от наличных канонов прекрасного и безобразного, от привычных взглядов и установок, в конечном итоге, от своих собственных стереотипов.

Сначала в рамках тоталитарного давления занятие искусством было выгораживанием своей области свободы, было "ворованным воздухом". Но и не только. Это занятие было преодолением не только идеологических догм, но и всех представлений об искусстве, о художнике, о красоте, об отношении жизни и искусства и т.д. и .т.п., уже глубоко внедренных в сознание. А потом это стало преодолением главным образом себя, освобождением от того, что стало слишком ясным, привычным. Попытками развиваться, двигаться дальше, то есть жить. Такой вот терапевтический момент. Как художник и как зритель, я предвижу освобождение от накопленного опыта через искусство. Это такой опыт, который живет в сознании художника, и в сознании зрителя, но прекращает своё существование только, когда мы воспринимаем произведения, созданные очень давно, причем неважно, где мы их видим: в музее, в частной коллекции, или это книга, или что-то ещё.

Конечно, в этом моем описании я не имел намерения отрицать существующие факторы и не собирался объяснить все на свете. Я мог бы написать с такой же убежденностью и нечто совсем иное. На свое существование в искусстве я могу взглянуть с разных точек зрения, и есть много других аспектов, тоже для меня значимых, но вот то, о чем я сейчас написал, пожалуй, самое важное.