“Кабы нас с тобой да судьба свела –"
“Кавалер де Гриэ! – Напрасно”
“Каждый день все кажется мне: суббота!”
“Каждый стих -- дитя любви,”
“Как бы дым твоих ни горек”
“Как жгучая, отточенная лесть”
“Как много красавиц, а ты -- один,”
КАК МЫ ЧИТАЛИ "LICHTENSTEIN"
“Как настигаемый олень”
“Как начнут меня колеса –"
“Как по тем донским боям, --"
“Как правая и левая рука,”
“Как простор наших горестных нив”
“Как разгораются -- каким валежником!”
“Как рука с твоей рукой”
“Какой-нибудь предок мой был -- скрипач,”
“Каменногрудый,”
KAMEPATA
“Канун Благовещенья.”
КАРМЕН
КАРТИНКА С КОНФЕТЫ
КАТОК РАСТАЯЛ
КЛИНОК
“Клонится, клонится лоб тяжелый,”
КНИГИ В КРАСНОМ ПЕРЕПЛЕТЕ
КНЯЗЬ ТЬМЫ
КН. С. М. ВОЛКОНСКОМУ
“Когда-то сверстнику (о медь”
“Когда же, Господин,”
“Когда я гляжу на летящие листья,”
КОЛДУНЬЯ
“Коли в землю солдаты всадили -- штык,”
“Коли милым назову -- не соскучишься!”
КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЕСНЯ АСЕ
“Колыбель, овеянная красным!”
“...... коль делать нечего!”
КОМЕДЬЯНТ
КОНЕЦ СКАЗКИ
“Консуэла! -- Утешенье!”
КОНТРАБАНДИСТЫ И БАНДИТЫ
КОНЬКОБЕЖЦЫ
КОРНИЛОВ
“Короткие крылья волос я помню,”
“Косматая звезда,”
КОШКИ
“Красный бант в волосах!”
КРЕСТИНЫ
КРИК СТАНЦИЙ
“Кровных коней запрягайте в дровни!”
КРОМЕ ЛЮБВИ
“Крутогорьями глаголь,”
“Кружка, хлеба краюшка”
“Кто дома не строил –"
“Кто -- мы? Потонул в медведях”
"КУРЛЫК"
КУСТ
“К озеру вышла. Крут берег.”
“Кабы нас с тобой да судьба свела –»
Кабы нас с тобой да судьба свела --
Ох, веселые пошли бы по земле дела!
Не один бы нам поклонился град,
Ох мой родный, мой природный, мой безродный брат!
Как последний сгас на мосту фонарь --
Я кабацкая царица, ты кабацкий царь.
Присягай, народ, моему царю!
Присягай его царице, -- всех собой дарю!
Кабы нас с тобой да судьба свела,
Поработали бы царские на нас колокола!
Поднялся бы звон по Москве -- реке
О прекрасной самозванке и ее дружке.
Нагулявшись, наплясавшись на шальном пиру,
Покачались бы мы, братец, на ночном ветру...
И пылила бы дороженька -- бела, бела, --
Кабы нас с тобой -- да судьба свела!
* * * * *
If only me and you were brought together -
Oh, happy deeds have on earth gone on!
From the city will bow not one,
Oh my dear, natural, rootless brother!
Like the last streetlight on the bridge has burned -
I am the tavern queen, you the tavern tsar.
People, to my tsar swear!
Swear to the queen – I give of me to everyone!
If only me and you were brought together by fate,
Worked above us the bells of the tsar!
Rose the ringing over Moskva River
About the beautiful impostor and her friend.
Having partied, having danced in the crazy feast,
We have rocked, brother, at wind of the night...
And would have dusted the road – white, white -
If only we together were brought by fate!
“Кавалер де Гриэ! – Напрасно”
Кавалер де Гриэ! -- Напрасно
Вы мечтаете о прекрасной,
Самовластной -- в себе не властной --
Сладострастной своей Manоn.
Вереницею вольной, томной
Мы выходим из ваших комнат.
Дольше вечера нас не помнят.
Покоритесь, -- таков закон.
Мы приходим из ночи вьюжной,
Нам от вас ничего не нужно,
Кроме ужина -- и жемчужин,
Да быть может еще -- души!
Долг и честь. Кавалер, -- условность.
Дай Вам Бог целый полк любовниц!
Изъявляя при сем готовность...
Страстно любящая Вас
-- М.
* * * * *
In vain, Cavalier de Grie,
Do you dream of the full of beauty,
Autocratic - her self not ruling -
And voluptuous Manon.
From your rooms we are succeeding
In a flock tired and willing.
They recall us not past the evening.
Be obedient - such is the law.
We are coming in from night stormy,
We really need nothing from you,
Except supper - and pearls we need from you
And maybe one more thing - your soul!
Honor and duty, Cavalier - convention it is.
Let God give you a regiment of mistresses!
Showing a readiness in all this.
Passionately loving you
- M.
“Каждый день все кажется мне: суббота!”
Каждый день все кажется мне: суббота!
Зазвонят колокола, ты войдешь.
Богородица из золотого киота
Улыбнется, как ты хорош.
Что ни ночь, то чудится мне: под камнем
Я, и камень сей на сердце -- как длань.
И не встану я, пока не скажешь, пока мне
Не прикажешь: Девица, встань!
* * * * *
Every day all seems to me: Saturday!
Bells will ring, you will come in.
Mother of God from golden icon case
Will smile, how good you have been.
Every night, it seems: under the stone
I, and stone upon the heart – like hand.
And I won't get up, until you have spoken
And will order to me: Maiden, stand!
“Каждый стих -- дитя любви,”
Каждый стих -- дитя любви,
Нищий незаконнорожденный.
Первенец -- у колеи
На поклон ветрам -- положенный.
Сердцу ад и алтарь,
Сердцу -- рай и позор.
Кто отец? -- Может -- царь.
Может -- царь, может -- вор.
* * * * *
Every poem – a child of love,
Beggar illegitimate.
Firstborn – at the track
Bowing to wind as of late.
To heart hell and altar,
To heart heaven and grief.
Who's the father? Maybe tsar.
Maybe tsar, and maybe thief.
“Как бы дым твоих ни горек”
Как бы дым твоих ни горек
Труб, глотать его -- всe нега!
Оттого что ночью -- город --
Опрокинутое небо.
Как бы дел твоих презренных
День ни гол, -- в ночи ты -- шах!
Звезды страсть свела -- на землю!
Картою созвездий -- прах.
Гектором иль Бонапартом
Звать тебя? Москва иль Троя?
Звездной и военной картой
Город лег...
Любовь? -- Пустое!
Минет! Нищеты надземной
Ставленник, в ночи я -- шах!
Небо сведено на землю:
Картою созвездий -- прах
Рассыпается...
* * * * *
No matter how bitter your smoke,
It’s all bliss! Swallow it, pipes!
Because overturned the sky
City at night!
How will your contemptible deeds’
Day not goal, you’re shah at night!
Passion brought to earth the stars!
Map of constellations is dust.
Call you Hector or Bonaparte?
Is it Moscow, is it Troy?
With a map of military and star
Lies the city.
Love? Empty!
Oral sex! Henchman of poverty
And at night – I am shah!
The sky is brought onto the ground:
With constellation map – as dust
Crumbles...
“Как жгучая, отточенная лесть”
Как жгучая, отточенная лесть
Под римским небом, на ночной веранде,
Как смертный кубок в розовой гирлянде
Магических таких два слова есть.
И мертвые встают как по команде,
И Бог молчит -- то ветреная весть
Язычника -- языческая месть:
Не читанное мною Ars Amandi1
Мне синь небес и глаз любимых синь
Слепят глаза. -- Поэт, не будь в обиде,
Что времени мне нету на латынь!
Любовницы читают ли, Овидий?!
-- Твои тебя читали ль? -- Не отринь
Наследницу твоих же героинь!
* * * * *
Like flattery burning and honed
Under the Roman sky, night-time veranda,
Like deadly cup within a pink garland
There are two such magic words.
And the dead rise upon as by a command, and
Silent is God – news is flighty
Of heathen – heathen's vengeance!
Ars Amandi is not read by me.
The blue of sky and blue eyes of loved
Blinds eyes. Don't be offended, poet!
That I have no time for Latin!
Do lovers read you, Ovid?
Did your own work you read?
Do not reject the descendant of your heroines!
“Как много красавиц, а ты -- один,”
Как много красавиц, а ты -- один,
Один -- против ста тридцати Кармен,
И каждая держит цветок в зубах,
И каждая просит -- роли.
У всех лихорадка в глазах и лесть
На красных губах, и такая страсть
К мехам и духам, и невинны все,
И все они -- примадонны.
Вся каторга рампы -- вокруг юных глаз.
Но занавес падает, гром гремит,
В надушенный шелк окунулся стан,
И Кто-то целует руки.
От гения, грима, гримас, грошей --
В кабак, на расправу, на страстный смотр
И возглас в четвертом часу утра,
С закинутым лбом: -- Любите!
* * * * *
How many beauties, and you – are one,
One – against a hundred of Carmen's,
And each in lips the flower holds,
And each one is asking for a role.
And all have fever in the eyes and flattery on
The red lips, and with passion are those
For furs and perfume, and innocent all,
And all they are - primadonnas.
All hard labor of times – young eyes around.
But curtain falls, thunder rumbles,
With perfumed silk the mill is plunged,
And kisses the hands somebody.
From genius, grimaces, make-up, pennies -
Without reprisal, with passionate stare, to tavern,
And cry at four in the hour of morn,
Love! With the forehead being backwards thrown.
КАК МЫ ЧИТАЛИ "LICHTENSTEIN"
Тишь и зной, везде синеют сливы,
Усыпительно жужжанье мух,
Мы в траве уселись, молчаливы,
Мама Lichtenstein читает вслух.
В пятнах губы, фартучек и платье,
Сливу руки нехотя берут.
Ярким золотом горит распятье
Там, внизу, где склон дороги крут.
Ульрих -- мой герой, а Георг -- Асин,
Каждый доблестью пленить сумел:
Герцог Ульрих так светло-несчастен,
Рыцарь Георг так влюбленно-смел!
Словно песня -- милый голос мамы,
Волшебство творят ее уста.
Ввысь уходят ели, стройно-прямы,
Там, на солнце, нежен лик Христа...
Мы лежим, от счастья молчаливы,
Замирает сладко детский дух.
Мы в траве, вокруг синеют сливы,
Мама Lichtenstein читает вслух.
How We Read “Lichtenstein”
Quiet and heat, plums are blue all around,
Soporific is the buzzing of flies,
We sat silently on the grass,
Mama Lichtenstein reads aloud.
In the stains the lips, the dress and apron,
One unwillingly takes plum in hand.
With bright gold shines the crucifixion
There below where sharply turns the road.
Ullrich is my hero, George – Asya's,
Each with valor could capture you well:
The Duke Ullrich is so light-unhappy,
The Knight George is so in love and brave!
Like a song – the dear voice of the mother,
By your lips magic is come at last.
Firs leave for the heights when there are
Tender, images of Christ…
We lie down, silent from happiness,
The spirit of kids does sweetly freeze.
We're in grass, around us plums in blueness,
Mama Lichtenstein aloud reads.
“Как настигаемый олень”
Как настигаемый олень
Летит перо.
О.....................................
И как хитро!
Их сонмы гонятся за мной, --
Чумная масть!
Всe дети матери одной,
Чье имя -- страсть.
Олень, олень Золоторог,
Беда близка!
То в свой звонкоголосый рог
Трубит тоска...
По зарослям словесных чащ
Спасайся, Царь!
То своры дых кровокипящ, --
То Ревность-Псарь!
Всe громче, громче об ребро
Сердечный стук...
И тихо валится перо
Из смуглых рук...
* * * * *
Like an overtaking deer
The pen flies.
O .....................................
And how sly!
From the hosts they after me run–
Suit of plague!
All the children are of one mom,
Passion is her name.
Deer, deer
Golden Horn, trouble is near!
That in your sonorous horn
Trumpets the longing…
In the thickets of verbal woods
Save, tsar! Be found!
That packs of breath are blood-boiling,
To Jealousy – hound.
All louder, louder on the rib
Is the heartbeat.
And quietly falls the pen
From tanned hands.
“Как начнут меня колеса –”
Как начнут меня колеса --
В слякоть, в хлипь,
Как из глотки безголосой
Хлынет кипь --
Хрип, кончающийся за морем,
что стерт
Мол с лица земли мол...
-- Мама?
Думал, -- черт!
Да через три ча еще!
* * * * *
How the wheels will start me –
In slush, in wetness,
How from voiceless throat
Boil would pour out –
Wheezing, ending behind the sea,
Which they say
Is from the world erased…
Mom?
I thought – damn!
Yeah, in three more hours!
“Как по тем донским боям, --”
Как по тем донским боям, --
В серединку самую,
По заморским городам
Все с тобой мечта моя.
Со стены сниму кивот
За труху бумажную.
Все продажное, а вот
Память не продажная.
Нет сосны такой прямой
Во зеленом ельнике.
Оттого что мы с тобой --
Одноколыбельники.
Не для тысячи судеб --
Для единой родимся.
Ближе, чем с ладонью хлеб
Так с тобою сходимся.
Не унес пожар-потоп
Перстенька червонного!
Ближе, чем с ладонью лоб
В те часы бессонные.
Не возьмет мое вдовство
Ни муки, ни мельника...
Нерушимое родство:
Одноколыбельники.
Знай, в груди моей часы
Как завел -- не ржавели.
Знай, на красной на Руси
Все ж самодержавие!
Пусть весь свет идет к концу
Достою у всенощной!
Чем с другим каким к венцу --
Так с тобою к стеночке.
-- Ну-кось, до меня охоч!
Не зевай, брательники!
Так вдвоем и канем в ночь:
Одноколыбельники.
* * * * *
How comes into the middle
In battles of the Don -
Thus my dream is with you
In cities over the ocean.
For the paper dust they'll take
Bookcase from the wall.
All's for sale, and nonetheless
Memory's not for sale.
In a green wood full of firs
There's no such straight pine.
You and me, that is because,
From one cradle come.
Not for thousand fates - we're born
For one, you and me.
Nearer than bread to the palm -
Thus do we agree.
Fire and flood did not bear off
Finger of gold made!
In those sleepless hours we are
Nearer than to forehead, hand.
My widowhood will not accept
Neither miller, nor flour.
An inviolable bond:
In one crib we were.
In my chest my watch, once wound,
Did not rust, you know.
There's autocracy within
The red Russia, know.
May the whole world come to end -
At night service I will stand.
Thus with you before the wall -
As to others all.
And now, keen before me, you!
Brothers, do not yawn!
Thus come at night me and you:
Our crib was one.
“Как правая и левая рука,”
Как правая и левая рука,
Твоя душа моей душе близка.
Мы смежены, блаженно и тепло,
Как правое и левое крыло.
Но вихрь встает -- и бездна пролегла
От правого -- до левого крыла!
* * * * *
Like right and left arms, here,
Your soul to my soul is near.
In bliss and warmth we to each other cling
Like right wing and left wing.
But garland rises - and lies down the abyss
From the right to the left wing!
“Как простор наших горестных нив”
Как простор наших горестных нив,
Вы окутаны грустною дымкой;
Вы живете для всех невидимкой,
Слишком много в груди схоронив.
В вас певучий и мерный отлив,
Не сродни вам с людьми поединки,
Вы живете, с кристальностью льдинки
Бесконечную ласковость слив.
Я люблю в вас большие глаза,
Тонкий профиль задумчиво-четкий,
Ожерелье на шее, как четки,
Ваши речи -- ни против, ни за...
Из страны утомленной луны
Вы спустились на тоненькой нитке.
Вы, как все самородные слитки,
Так невольно, так гордо скромны.
За отливом приходит прилив,
Тая, льдинки светлее, чем слезки,
Потухают и лунные блестки,
Замирает и лучший мотив...
Вы ж останетесь той, что теперь,
На огне затаенном сгорая...
Вы чисты, и далекого рая
Вам откроется светлая дверь!
* * * * *
Like vastness of our woeful fields
You are shrouded in a sad haze;
You live for the invisible,
Having kept too much in the chest.
You have ebb measured, melodious,
Do not be akin to you, the fights,
You live, with pieces of ice
The plums’ endless gentleness.
I love in you large eyes of yours,
Thin profile, broodingly-clear,
Necklace on neck, like a rosary
Our speeches – not against, not for…
From the land of the moon tired
On you descended a thin thread.
You, like the native ingots,
Thus unwilling, thus modest with pride.
The ebb comes from the tide,
Melting, ice floes are lighter than tears,
The moon’s glitter also fades,
Also fades the motive most pure…
You will what you are now remain,
Burning upon the fire…
You are clean, and the far-off heaven
Opens for you the light door!
“Как разгораются -- каким валежником!”
Как разгораются -- каким валежником!
На площадях ночных -- святыни кровные!
Пред самозванческим указом Нежности --
Что наши доблести и родословные!
С какой торжественною постепенностью
Спадают выспренные обветшалости!
О наши прадедовы драгоценности
Под самозванческим ударом Жалости!
А проще: лоб склонивши в глубь ладонную,
В сознаньи низости и неизбежности --
Вниз по отлогому -- по неуклонному --
Неумолимому наклону Нежности...
* * * * *
How it flares up – what kind of deadwood!
On the night squares – the shrines of blood!
Before the impostor decree of Tenderness –
What are our valor and pedigrees!
With what solemn gradualness
Lofty dilapidations lose force!
O the jewelry of our great-grandfathers
Under pretentious blow of remorse!
And simply: leaning forehead into the palms,
In consciousness of inevitability and baseness -
Down on the gentle – the unswerving –
The unrelenting slope of Tenderness….
“Как рука с твоей рукой”
Как рука с твоей рукой
Мы стояли на мосточку.
Юнкерочек мой морской
Невысокого росточку.
Низкий, низкий тот туман,
Буйны, злы морские хляби.
Твой сердитый -- капитан,
Быстрый, быстрый твой корабль.
Я пойду к себе домой,
Угощусь из смертной рюмки.
Юнга, юнга, юнга мой,
Юнга, морской службы юнкер!
* * * * *
Like a hand against your hand
We upon the bridge did stand.
Our sea cadet
Is not of a great height.
Low, low is fog thus,
Rowdy, angry sea abyss.
Your grumpy captain of the seas,
Your ship is fast, fast.
I will walk home alone,
Get a taste of deadly shot glass.
Shipboy, shipboy, shipboy mine,
Shipboy, cadet of sea service!
“Какой-нибудь предок мой был -- скрипач,”
Какой-нибудь предок мой был -- скрипач,
Наездник и вор при этом.
Не потому ли мой нрав бродяч
И волосы пахнут ветром!
Не он ли, смуглый, крадет с арбы
Рукой моей -- абрикосы,
Виновник страстной моей судьбы,
Курчавый и горбоносый.
Дивясь на пахаря за сохой,
Вертел между губ -- шиповник.
Плохой товарищ он был,-лихой
И ласковый был любовник!
Любитель трубки, луны и бус,
И всех молодых соседок...
Еще мне думается, что -- трус
Был мой желтоглазый предок.
Что, душу чeрту продав за грош,
Он в полночь не шел кладбищем!
Еще мне думается, что нож
Носил он за голенищем.
Что не однажды из-за угла
Он прыгал -- как кошка -- гибкий...
И почему-то я поняла,
Что он -- не играл на скрипке!
И было всe ему нипочем, --
Как снег прошлогодний -- летом!
Таким мой предок был скрипачом.
Я стала -- таким поэтом.
* * * * *
My ancestor was a rider,
A thief, man with violin.
Is this not why my taste wanders
And hair smells of wind?
Does not he steal from a car,
Tan, apricots with my hand,
The author of my passionate fate,
Hook-nosed and curly-haired.
Twirling between teeth a wild rose
He wondered at tiller with plough..
He was a bad comrade - and wild
And tender he was at love!
Moon, beads, pipe and neighboring girls -
All of them - he loved.
I also think that my yellow-eyed
Ancestor was a coward.
That, having sold soul to Devil for a pence
At midnight he did not go
By cemetery; that he carried a knife
Behind a boot-leg, so.
That many a time from a corner he jumped
Like a cat, agile and thin..
And somehow I understood that he did
Not play on a violin.
And somehow all was not fitting to him,
Like in the summer - last year's snow.
Such a violinist my ancestor was.
I became such a poet - so.
“Каменногрудый,”
Каменногрудый,
Каменнолобый,
Каменнобровый
Столб:
Рок.
Промысел, званье!
Вставай в ряды!
Каменной дланью
Равняет лбы.
Хищен и слеп,
Хищен и глуп.
Милости нет:
Каменногруд.
Ведомость, номер!
Без всяких прочих!
Равенство -- мы:
Никаких Высочеств!
Выравнен? Нет?
Кланяйся праху!
Пушкин -- на снег,
И Шенье -- на плаху.
* * * * *
Stone-breasted,
Stone-foreheaded,
Stone-browed
Pole:
Fate.
Title, trade!
Get up in ranks!
The forehead
Aligns with a stone hand.
Predatory and blind,
Predatory and dumb.
There’s no mercy:
Stonework is done.
Statement, number!
Without others!
Equality – us:
No highnesses!
Is he aligned?
No? Bent to the dust!
Pushkin – on the snow,
Chenier - on the scaffold.
KAMEPATA
Его любя сильней, чем брата,
-- Любя в нем род, и трон, и кровь, --
О, дочь Элизы, Камерата,
Ты знала, как горит любовь.
Ты вдруг, не венчана обрядом,
Без пенья хора, мирт и лент,
Рука с рукой вошла с ним рядом
В прекраснейшую из легенд.
Благословив его на муку,
Склонившись, как идут к гробам,
Ты, как святыню, принца руку,
Бледнея, поднесла к губам.
И опустились принца веки,
И понял он без слов, в тиши,
Что этим жестом вдруг навеки
Соединились две души.
Что вам Ромео и Джульетта,
Песнь соловья меж темных чащ!
Друг другу вняли -- без обета
Мундир как снег и черный плащ.
И вот, великой силой жеста,
Вы стали до скончанья лет
Жених и бледная невеста,
Хоть не был изречен обет.
Стоите: в траурном наряде,
В волнах прически темной – ты
Он -- в ореоле светлых прядей,
И оба дети, и цветы.
Вас не постигнула расплата,
Затем, что в вас -- дремала кровь.
О, дочь Элизы, Камерата,
Ты знала, как горит любовь!
Camerata
Loving him greater than a brother,
Loving his kind, his throne, his blood,
Daughter of Elise, Camerata,
You knew the way in which burns love.
Suddenly you, not dressed in garlands,
Without a myrtle, song and band,
Into most beautiful of legends
You entered with him, hand in hand.
As if before a coffin bending
Blessing him onto his travails,
The prince's hand, just like a temple,
You brought to your lips and went pale.
And lowered the prince's eyelids
And then he knew without words:
With this gesture he knew, in silence,
Forever would unite two souls.
What for you is Romeo and Juliet
Nightingale's song in the dark groves!
Without vows they one another heeded,
A dark raincoat, tunic like snow.
And now, with great force of the gesture,
You have become till end of years,
Although the vows were not stated,
The groom and the pale bride forever.
Dressed fully in the mourning attire,
In wave of the dark hairstyle you stand,
And both the children, and the flowers
He – in the halo of light strands.
The payback did not reach you either,
For in you was asleep the blood.
Daughter of Elise, Camerata,
You knew the way in which burns love.
“Канун Благовещенья.”
Канун Благовещенья.
Собор Благовещенский
Прекрасно светится.
Над главным куполом,
Под самым месяцем,
Звезда -- и вспомнился
Константинополь.
На серой паперти
Старухи выстроились,
И просят милостыню
Голосами гнусными.
Большими бусами
Горят фонарики
Вкруг Божьей Матери.
Черной бессонницей
Сияют лики святых,
В черном куполе
Оконницы ледяные.
Золотым кустом,
Родословным древом
Никнет паникадило.
-- Благословен плод чрева
Твоего, Дева
Милая!
Пошла странствовать
По рукам -- свеча.
Пошло странствовать
По устам слово:
-- Богородице.
Светла, горяча
Зажжена свеча.
К Солнцу -- Матери,
Затерянная в тени,
Воззываю и я, радуясь:
Матерь -- матери
Сохрани
Дочку голубоглазую!
В светлой мудрости
Просвети, направь
По утерянному пути --
Блага.
Дай здоровья ей,
К изголовью ей
Отлетевшего от меня
Приставь -- Ангела.
От словесной храни -- пышности,
Чтоб не вышла как я -- хищницей,
Чернокнижницей.
Служба кончилась.
Небо безоблачно.
Крестится истово
Народ и расходится.
Кто -- по домам,
А кому -- некуда,
Те -- Бог весть куда,
Все -- Бог весть куда!
Серых несколько
Бабок древних
В дверях замешкались, --
Докрещиваются
На самоцветные
На фонарики.
Я же весело
Как волны валкие
Народ расталкиваю.
Бегу к Москва -- реке
Смотреть, как лед идет.
* * * * *
The season of Annunciation.
The Annunciation Cathedral
Is lit, beautiful.
Over the main cupola,
Under the very crescent,
Star – and I recalled
Constantinople.
On the gray porch old
Women made a line,
And with vile voices
Ask for charity.
With large beads
Shine the flashlights
Around the mother of God.
With black insomnia
Shine holy faces,
In a black cupola
A windowpane in ices.
With family tree
Will flag the chandelier.
Blessed is the fruit,
My dear, of Your tree!
A candle started wandering
Upon the hands.
One word upon their lips
Came wandering:
Theotokos.
Light-giving and hot
The candle is lit.
To the Sun – for the mother,
In shadow lost,
I call and I rejoice:
Mother –
Keep the blue-eyed daughter!
In luminous wisdom
Direct, enlighten
On lost pathways -
Blessings.
Give to her the health,
And the head as well,
Flying away from me
Attach – the Angels.
From verbal store – splendor
That she's not like me – predator,
A sorceress.
Ended the service.
Sky is cloudless.
Earnestly baptized
People go apart.
Some – to houses,
And some – to nowhere,
Them – God only knows,
All – God only knows!
Several gray
Ancient heads
In doors hesitated -
Baptized by
Semi-precious
Flashlights.
And I happily
Like rolling waves
Push people aside.
I run to Moscow – to view
The river, as goes ice.
КАРМЕН
1
Божественно, детски-плоско
Короткое, в сборку, платье.
Как стороны пирамиды
От пояса мчат бока.
Какие большие кольца
На маленьких темных пальцах!
Какие большие пряжки
На крохотных башмачках!
А люди едят и спорят,
А люди играют в карты.
Не знаете, что на карту
Поставили, игроки!
А ей -- ничего не надо!
А ей -- ничего не надо!
-- Вот грудь моя. Вырви сердце
И пей мою кровь, Кармен!
2
Стоит, запрокинув горло,
И рот закусила в кровь.
А руку под грудь уперла --
Под левую -- где любовь.
~ Склоните колена! -- Что вам,
Аббат, до моих колен?!
Так кончилась -- этим словом --
Последняя ночь Кармен.
Carmen
1
Divine, childish-plain
The dress is, and short to the plait.
How the sides of a pyramid
Rush sides from the belt.
What big rings there are
On the little and dark fingers and toes!
What big buckles there are
On the tiny shoes!
And people argue and eat,
And people the cards are playing.
You do not know, players,
What on the card you have bet!
And she - she needs nothing!
And she - she needs nothing!
Here's my chest. Tear out my heart -
Carmen - and drink my blood!
2
She stands, throwing back the throat,
And bit the mouth in blood.
And set the hand against bosom -
The left one - where there is love.
"On your knees!" - "What to you
Are my knees that I should bend,
Abbot?" With these words
Her last night Carmen did end.
КАРТИНКА С КОНФЕТЫ
На губках смех, в сердечке благодать,
Которую ни светских правил стужа,
Ни мненья лед не властны заковать.
Как сладко жить! Как сладко танцевать
В семнадцать лет под добрым взглядом мужа!
То кавалеру даст, смеясь, цветок,
То, не смутясь, подсядет к злым старухам,
Твердит о долге, теребя платок.
И страшно мил упрямый завиток
Густых волос над этим детским ухом.
Как сладко жить: удачен туалет,
Прическа сделана рукой искусной,
Любимый муж, успех, семнадцать лет...
Как сладко жить! Вдруг блестки эполет
И чей-то взор неумолимо-грустный.
О, ей знаком бессильно-нежный рот,
Знакомы ей нахмуренные брови
И этот взгляд... Пред ней тот прежний, тот,
Сказавший ей в слезах под Новый Год:
-- "Умру без слов при вашем первом слове!"
Куда исчез когда-то яркий гнев?
Ведь это он, ее любимый, первый!
Уж шепчет муж сквозь медленный напев:
-- "Да ты больна?" Немного побледнев,
Она в ответ роняет: "Это нервы".
Picture With Candy
Laughter on lips, and within the heart the grace,
Which by chill was not governed,
Nor could be ruled by mind of ice.
How sweet it is to live! How sweet to dance
At seventeen by kind look from the husband!
To, laughing, give a flower to cavalier,
Or to, embarrassed, sit by evil hags, he
Insists on the debt, twirling handkerchief with fingers,
And stubborn curl is dreadfully tender
Of thick hair over the child's ear.
How sweet it is to live: toilet succeeds,
Hairstyle is made by the hand artful,
Success, beloved husband, seventeen...
How sweet it is to live! Suddenly the epaulet of sequin
And someone's gaze grim-sorrowful.
She is familiar with the mouth powerless-tender,
Familiar are the frowning eyebrows to her
And this gaze... Before her is the one first, he
Who said at New Year in tears:
“I'll die without words, at your first word!”
Whereto has vanished sometime shining rage?
Here he, the one beloved, is the first!
Now whisper through the slow tune: “Are you ill?”
And for all this growing slightly pale,
She drops with just this answer: “It's the nerves.”
КАТОК РАСТАЯЛ
Каток растаял... Не услада
За зимней тишью стук колес.
Душе весеннего не надо
И жалко зимнего до слез.
Зимою грусть была едина...
Вдруг новый образ встанет... Чей?
Душа людская -- та же льдина
И так же тает от лучей.
Пусть в желтых лютиках пригорок!
Пусть смел снежинку лепесток!
-- Душе капризной странно дорог
Как сон растаявший каток...
Ice Ring Melted
Ice rink has melted.. sound of wheels
Is not for calm delight of winter.
The soul in springtime does not need
And winter’s pitiful to tears.
In winter sorrow was alone...
Suddenly new likeness – whose?
The soul is peopled – the ice floe –
The same one – melts from sun’s rays.
May hillock be in yellow flowers!
May petal blow the snow away!
To the capricious soul is dear
The melting ring, like dream, today.
КЛИНОК
Между нами -- клинок двуострый
Присягнувши -- и в мыслях класть...
Но бывают -- страстные сестры!
Но бывает -- братская страсть!
Но бывает такая примесь
Прерий в ветре и бездны в губ
Дуновении... Меч, храни нас
От бессмертных душ наших двух!
Меч, терзай нас и, меч, пронзай нас,
Меч, казни нас, но, меч, знай,
Что бывает такая крайность
Правды, крыши такой край...
Двусторонний клинок -- рознит?
Он же сводит! Прорвав плащ,
Так своди же нас, страж грозный,
Рана в рану и хрящ в хрящ!
(Слушай! если звезда, срываясь...
Не по воле дитя с ладьи
В море падает... Острова есть,
Острова для любой любви...)
Двусторонний клинок, синим
Ливший, красным пойдет... Меч
Двусторонний -- в себя вдвинем.
Это будет -- лучшее лечь!
Это будет -- братская рана!
Так, под звездами, и ни в чем
Неповинные... Точно два мы
Брата, спаянные мечом!
Blade
Between us – double-edged blade
Sworn – and put in thoughts…
But there are – passionate sisters!
But there is – passion of brothers!
But there is such an impurity
Of prairies in the wind and abysses in lips
Whiff… Sword, keep us
From our two immortal spirits!
Sword, torment us, and, sword, pierce us, sword
Execute us, but, sword, know,
That there is such extreme of truth,
The edge of the roof…
Double-edged blade – in discord?
He brings! The cloak breaking through,
So bring together, formidable guard,
Cartilage to cartilage and wound to wound!
(Listen! If a star, breaking down…
Not by will on a boat of a child
To fall into the sea… there are islands,
Islands for love of any kind…)
Double-edged blade, will go red
The poured blue … the sword…
Double-edged – I push into self, and
It will be – better lie down.
It will be – the wound of the brother!
There, guiltless of all, under stars…
Innocent.. only we are
Brothers, soldered with swords.
“Клонится, клонится лоб тяжелый,”
Клонится, клонится лоб тяжелый,
Колосом клонится, ждет жнеца.
Друг! Равнодушье -- дурная школа!
Ожесточает оно сердца.
Жнец -- милосерден: сожнет и свяжет,
Поле опять прорастет травой...
А равнодушного -- Бог накажет!
Страшно ступать по душе живой.
Друг! Неизжитая нежность -- душит.
Хоть на алтын полюби -- приму!
Друг равнодушный! -- Так страшно слушать
Черную полночь в пустом дому!
* * * * *
Bows, bows down heavy forehead
Waits for reaper, bows with spike,
Friend! Indifference is bad!
It makes the heart get tight.
Reaper is merciful: He will bind,
Again with grass the field will grow...
And indifferent ones – will be punished by God,
It's frightful to step on living soul.
Friend! Unlived tenderness – strangles.
I’ll accept if for penny you love!
Indifferent friend – it is dreadful
To hear in an empty home the black night!
КНИГИ В КРАСНОМ ПЕРЕПЛЕТЕ
Из рая детского житья
Вы мне привет прощальный шлете,
Неизменившие друзья
В потертом, красном переплете.
Чуть легкий выучен урок,
Бегу тотчас же к вам бывало.
-- "Уж поздно!" -- "Мама, десять строк!"...
Но к счастью мама забывала.
Дрожат на люстрах огоньки...
Как хорошо за книгой дома!
Под Грига, Шумана и Кюи
Я узнавала судьбы Тома.
Темнеет... В воздухе свежо...
Том в счастье с Бэкки полон веры.
Вот с факелом Индеец Джо
Блуждает в сумраке пещеры...
Кладбище... Вещий крик совы...
(Мне страшно!) Вот летит чрез кочки
Приемыш чопорной вдовы,
Как Диоген живущий в бочке.
Светлее солнца тронный зал,
Над стройным мальчиком -- корона...
Вдруг -- нищий! Боже! Он сказал:
"Позвольте, я наследник трона!"
Ушел во тьму, кто в ней возник.
Британии печальны судьбы...
-- О, почему средь красных книг
Опять за лампой не уснуть бы?
О золотые времена,
Где взор смелей и сердце чище!
О золотые имена:
Гекк Финн, Том Сойер, Принц и Нищий!
Books In Red Binding
From heaven of a childhood life
A farewell to me you're sending,
The ever-loyal dear friends
Within a red worn down binding.
On learning homework from school,
At once I ran to see you yet.
"It's late" - "Please, Mother, ten more lines" -
But happily she did forget.
The fires flicker in a lamp..
How nice it is to read at home!
To sounds of Greeg, Schumann and Kui
I learned about the fate of Tom.
It's dark.. the air is growing cold..
Tom's full of faith in Becky's joy.
Within the darkness of the cave
Wanders with torch Indian Joe..
A cemetery.. owl is screaming..
(I'm scared) And now through hassocks flies
The punctilious widow's foster-child,
Like in a barrel Diogenes.
Lighter than Sun is the throne hall,
Over the graceful boy - a crown..
At once - a beggar! God! He said:
"Forgive, I'm heir to the throne."
To darkness comes, who comes from her.
Sad is the destiny of Britain..
O, wherefore not amid red books
Not to go back to sleep again
Before a lamp? O golden times
Where sight is braver, heart is purer:
O golden times, I say again:
Huck Finn, Tom Sawyer, Prince and Pauper!
КНЯЗЬ ТЬМЫ
1
Князь! Я только ученица
Вашего ученика!
Колокола -- и небо в темных тучах.
На перстне -- герб и вязь.
Два голоса -- плывучих и певучих:
-- Сударыня? -- Мой князь?
-- Что Вас приводит к моему подъезду?
-- Мой возраст -- и Ваш взор.
Цилиндр снят, и тьму волос прорезал
Серебряный пробор.
-- Ну, что сказали на денек вчерашний
Российские умы?
2
Страстно рукоплеща
Лает и воет чернь.
Медленно встав с колен
Кланяется Кармен.
Взором -- кого ища?
-- Тихим сейчас -- до дрожи.
Безучастны в царской ложе
Два плаща.
И один -- глаза темны --
Воротник вздымая стройный:
-- Какова, Жуан? -- Достойна
Вашей светлости, Князь Тьмы.
3
Да будет день! -- и тусклый день туманный
Как саван пал над мертвою водой.
Взглянув на мир с полуулыбкой странной:
-- Да будет ночь! -- тогда сказал другой.
И отвернув задумчивые очи,
Он продолжал заоблачный свой путь.
Тебя пою, родоначальник ночи,
Моим ночам и мне сказавший: будь.
4
И призвал тогда Князь света -- Князя тьмы,
И держал он Князю тьмы -- такую речь:
-- Оба княжим мы с тобою. День и ночь
Поделили поровну с тобой.
Так чего ж за нею белым днем
Ходишь -- бродишь, речь заводишь под окном?
Отвечает Князю света -- Темный князь:
-- То не я хожу -- брожу, Пресветлый -- нет!
То сама она в твой белый Божий день
По пятам моим гоняет, словно тень.
То сама она мне вздоху не дает,
Днем и ночью обо мне поет.
И сказал тогда Князь света -- Князю тьмы:
-- Ох, великий ты обманщик. Темный князь!
Ходит -- бродит, речь заводит, песнь поет?
Ну, посмотрим, Князь темнейший, чья возьмет?
И пошел тогда промеж князьями -- спор.
О ею пору он не кончен, княжий спор.
Prince of Darkness
1
Prince! I am only
A student of your student!
Bells and sky in dark clouds.
On ring – ligature and coat of arms.
Two voices – floating and floating:
“My prince?” “Madame?”
“What takes you to my entrance?”
“My age – and your stare.”
Cylinder is taken, and cut hair
The silver parting in the darkness.
“Well, what did Russian minds say
On the previous days?”
2
Passionately clapping hands
The blackness barks and howls.
Slowly standing on knees
Carmen bows.
Gazing – for whom do you look?
Quiet – till shivers now.
Indifferent in the royal box
Two cloaks.
And one – dark are the eyes -
The slender collar will rise:
“Juan, how are you?” “Prince
Of Darkness, worthy of your grace.”
3
Let there be day! And the grim foggy day
Like shroud from dark water fell.
Looking at world from a strange semi-smile:
“Let there be night!” – then to another will tell.
And turning away the thoughtful eyes,
He did maintain his transcendental way.
I sing you, the forefather of the night,
To my nights and to me having stated: may.
4
And the prince of light has called the darkness prince,
And he held the prince of darkness – such a speech:
You and I are both princes. Night and day
They have shared with you equally.
So for what upon the bright day, you
Walk – wander, speaking under the window?
Talks back to the prince – the Dark Prince:
Only not I will wander, not Blessed!
She would on your white day of God
Like a ghost chase me after my feet.
Or she to the breathing won't give,
Day and night of me sing.
And then said the prince of light – to the prince of dark:
“Oh, you are a great deceiver. Dark prince!
He walks – wanders, starts the speech, the song sings?
Well, we'll see, the dark prince, who will take?
And then between the princes – is spat.
Will not end in this time, princes' spat.
КН. С. М. ВОЛКОНСКОМУ
Стальная выправка хребта
И вороненой стали волос.
И чудодейственный -- слегка –
Чуть прикасающийся голос.
Какое-то скольженье вдоль --
Ввысь -- без малейшего нажима...
О дух неуловимый -- столь
Язвящий -- сколь неуязвимый!
Земли не чующий, ничей,
О безучастие, с которым
-- Сиятельный -- лишь тень вещей
Следишь высокомерным взором.
В миг отрывающийся -- весь!
В лад дышащий -- с одной вселенной!
Всегда отсутствующий здесь,
Чтоб там присутствовать бессменно.
To Prince S. M. Volkonsky
The steel alignment of the ridge
And blue steeled hair.
And the miraculous – a bit –
Voice touching there.
Some kind of things sliding along –
To heights – without the smallest pressure…
Elusive spirit – so
Stinging – how invulnerable!
The earth not sensing, nobody’s,
About indifference, from where
Shining – at the shade of things
With an arrogant gaze you stare.
Coming off the moment – all!
Breathing in tune – universe sole!
Always you are here absent,
That you would permanently there be present.
“Когда-то сверстнику (о медь”
Когда-то сверстнику (о медь
Волос моих! Живая жила!)
Я поклялася не стареть,
Увы: не поседеть -- забыла.
Не веря родины снегам --
. . . . . . . . . .
Тот попросту махнул к богам:
Где не стареют, не седеют...
. . . . . . . . .
. . . . . . старо
Я воспевала -- серебро,
Оно меня -- посеребрило.
* * * * *
Sometime peer (O copper
Of my hair! The lively vein!)
I vowed not to grow old
Alas: I forgot not to turn grey.
Not believing the homeland in the snow –
…
He simply waved to the gods:
Where they don't grow old, they don't turn grey …
…
… old
I chanted – silver,
It made me silver.
“Когда же, Господин,”
Когда же, Господин,
На жизнь мою сойдет
Спокойствие седин,
покойствие высот.
Когда ж в пратишину
Тех первоголубизн
Высокое плечо,
Всю вынесшее жизнь.
Ты, Господи, один,
Один, никто из вас,
Как с пуховых горбин
В синь горнюю рвалась.
Как под упорством уст
Сон -- слушала -- траву...
(Здесь, на земле искусств,
Словесницей слыву!)
И как меня томил
Лжи -- ломовой оброк,
Как из последних жил
В дерева первый вздрог...
=================
Дерева -- первый -- вздрог,
Голубя -- первый -- ворк.
(Это не твой ли вздрог,
Гордость, не твой ли ворк,
Верность?)
-- Остановись,
Светопись зорких стрел!
В тайнописи любви
Небо -- какой пробел!
Если бы -- не -- рассвет:
Дребезг, и свист, и лист,
Если бы не сует
Сих суета -- сбылись
Жизни б...
Не луч, а бич --
В жимолость нежных тел.
В опромети добыч
Небо -- какой предел!
День. Ломовых дрог
Ков. -- Началась. -- Пошла.
Дикий и тихий вздрог
Вспомнившего плеча.
Прячет...
Как из ведра
Утро. Малярный мел.
В летописи ребра
Небо -- какой пробел!
* * * * *
When will, master,
It will come down to my life
Calmness of gray hair,
Calmness of the height.
When will in silence
Of those first doves
A tall shoulder,
Having borne life.
You, master, are one,
One, none of you,
Like downy humps
Tear into skies of blue.
Like under tenacity of lips
The grass – I heard – did sleep…
(Here, in the land of arts
I keep the word of mouth!)
And like tormented I had been
By lie – scrap dues,
And from the last veins
The first flinch of trees…
=====
Trees – the first – flinch,
Pigeons – the first – sound.
(Is it not your flinch,
Pride, not your sound,
Loyalty?)
Stop,
Painting of vigilant arrows!
In secret writings of love
Skies – what a gap!
If not a dawn, at last:
Bounce and whistle and leaf,
If not for this fuss
This vanity – would come true, the life.
Not ray, but a sword – in it,
Honeysuckle of tender flesh.
In insanity of prey
Sky – what a limit!
Day. Broken cart’s
Cove. Begun. Has gone.
Wild and quiet start
Of the shoulder recalled.
Hides…
And from a bucket
Morning. Chalk of paint.
In annals of the rib
Sky – what a gap!
“Когда я гляжу на летящие листья,”
Когда я гляжу на летящие листья,
Слетающие на булыжный торец,
Сметаемые -- как художника кистью,
Картину кончающего наконец,
Я думаю (уж никому не по нраву
Ни стан мой, ни весь мой задумчивый вид),
Что явственно желтый, решительно ржавый
Один такой лист на вершине -- забыт.
* * * * *
When I look at leaves that fly,
Flying down the cobblestone butt
Like painter with a brush, swept away
Having finished the painting at last,
I think (that nobody likes it
Neither my brooding opinion nor my waist),
Which is distinctly yellow, decidedly rusty
One such leaf at the top – forgot.
КОЛДУНЬЯ
Я -- Эва, и страсти мои велики:
Вся жизнь моя страстная дрожь!
Глаза у меня огоньки-угольки,
А волосы спелая рожь,
И тянутся к ним из хлебов васильки.
Загадочный век мой -- хорош.
Видал ли ты эльфов в полночную тьму
Сквозь дым лиловатый костра?
Звенящих монет от тебя не возьму, --
Я призрачных эльфов сестра...
А если забросишь колдунью в тюрьму,
То гибель в неволе быстра!
Ты рыцарь, ты смелый, твой голос ручей,
С утеса стремящийся вниз.
От глаз моих темных, от дерзких речей
К невесте любимой вернись!
Я, Эва, как ветер, а ветер -- ничей...
Я сон твой. О рыцарь, проснись!
Аббаты, свершая полночный дозор,
Сказали: "Закрой свою дверь
Безумной колдунье, чьи речи позор.
Колдунья лукава, как зверь!"
-- Быть может и правда, но темен мой взор,
Я тайна, а тайному верь!
В чем грех мой? Что в церкви слезам не учусь,
Смеясь наяву и во сне?
Поверь мне: я смехом от боли лечусь,
Но в смехе не радостно мне!
Прощай же, мой рыцарь, я в небо умчусь
Сегодня на лунном коне!
Sorceress
I'm Eve, and great are my desires:
Passionate shudder is my whole life!
My eyes are coals and fire,
My hair is ripe rye,
From the bread reach to them cornflowers,
Good is my mysterious time.
Have you in the midnight darkness seen elves
Through the purple flame of the bonfire?
I won't take the ringing coin off you myself -
I am the ghostly elves' sister...
And if you will throw in jail the sorceress,
Then unwillingly the death comes faster!
You're a knight, you are brave, a brook is your voice
From a cliff smashing on ground.
From my daring talk and dark eyes
Return to your beloved!
I'm Eve, like the wind, and the wind is no one's...
I'm your dream. Knight, wake up!
The abbots, performing a night-time walk,
Said, “Close your door and desist
To the insane sorceress, shame is her talk.
The sorceress is wily, like beast!”
Maybe that's so, but my vision is dark,
I am secret, and in secret I trust!
What is my sin? That in church I don't learn tears,
Laughing whatever my state?
Believe me: I heal from pain with laughter,
But in the laugh I don't take joy or pride!
Farewell, on a moon stallion I now soar
Into the sky, my knight!
“Коли в землю солдаты всадили -- штык,”
Коли в землю солдаты всадили -- штык,
Коли красною тряпкой затмили -- Лик1,
Коли Бог под ударами -- глух и нем,
Коль на Пасху народ не пустили в Кремль --
Надо бражникам старым засесть за холст,
Рыбам -- петь, бабам -- умствовать, птицам -- ползть,
Конь на всаднике должен скакать верхом,
Новорожденных надо поить вином2,
Реки -- жечь, мертвецов выносить -- в окно,
Солнце красное в полночь всходить должно,
Имя суженой должен забыть жених...
Государыням нужно любить – простых.
* * * * *
Either soldiers drove into the ground a stake,
Either they covered a face with a red rag,
Either deaf and dumb from punches is the Divine,
Either on Easter they were banned from Kremlin -
Old revelers should sit at the linen,
Birds should crawl, fish should sing, women - reason,
Horse on a horseman should ride out wild,
Wine should be given a newborn child,
Corpses carried out the window, rivers - burn,
In the midnight must arise the red sun,
The groom should forget the betrothed's name...
Ladies should love simple men.
“Коли милым назову -- не соскучишься!”
Коли милым назову -- не соскучишься!
Богородицей -- слыву -- Троеручицей:
Одной -- крепости крушу, друга -- тамотка,
Третьей по морю пишу -- рыбам грамотку.
А немилый кто взойдет да придвинется,
Подивится весь народ, что за схимница!
Филин ухнет, черный кот ощетинится.
Будешь помнить цельный год -- чернокнижницу!
Черт: ползком не продерусь! -- а мне едется!
Хочешь, с зеркальцем пройдусь -- в гололедицу?
Ради барских твоих нужд -- хошь в метельщицы!
Только в мамки -- не гожусь -- в колыбельщицы!
Коль похожа на жену -- где повойник мой?
Коль похожа на вдову -- где покойник мой?
Коли суженого жду -- где бессонница?
Царь -- Девицею живу -- беззаконницей!
* * * * *
I will call you dear – won't miss me when I'm gone!
Mother of God – I know – the three-handed one:
One – there, another - castles to crash,
Third I write about the sea – a letter to the fish.
The unwelcoming will rise and would move along,
People will marvel at the nun!
Owl will hoot, will bristle the cat, black,
You will remember the full year – to the warlock!
Devil: crawling I will get through! In me rides!
Do you want, with mirror I'll walk – in ice?
Heaven of your royal needs – like the sweepers!
Only I'm not fit - in lullabys – of the mothers!
Though I look just like a wife – where's my warrior?
Where's my deceased one though I look just like a widow.
If the betrothed one I await – where's the sleeplessness?
Tsar – I live like a girl – the one lawless!
КОЛЫБЕЛЬНАЯ ПЕСНЯ АСЕ
Спи, царевна! Уж в долине
Колокол затих,
Уж коснулся сумрак синий
Башмачков твоих.
Чуть колышутся березы,
Ветерок свежей.
Ты во сне увидишь слезы
Брошенных пажей.
Тронет землю легким взмахом
Трепетный плюмаж.
Обо всем шепнет со страхом
Непокорный паж.
Будут споры... и уступки,
(Ах, нельзя без них!)
И коснутся чьи-то губки
Башмачков твоих.
Cradle Song for Asya
Sleep, you queen! Bell has quieted
In the valley,
And your shoes were touched with
The blue twilight.
Barely swaying are the birches,
Wind is fresher,
You in dream will see abandoned
Pages' tears.
Touches the earth with the light wave
Plume that would quiver.
The disobedient page of all things
Whispers with fear.
There will be disputes... and concessions,
(Ah, nothing without them to choose!)
And may somebody's lips
Touch your shoes.
“Колыбель, овеянная красным!”
Колыбель, овеянная красным!
Колыбель, качаемая чернью!
Гром солдат -- вдоль храмов -- за вечерней.
А ребенок вырастет -- прекрасным.
С молоком кормилицы рязанской
Он всосал наследственные блага:
Триединство Господа -- и флага.
Русский гимн -- и русские пространства.
В нужный день, на Божьем солнце ясном,
Вспомнит долг дворянский и дочерний --
Колыбель, качаемая чернью,
Колыбель, овеянная красным!
* * * * *
Cradle, that is wound up in red!
Cradle, that is rocked by the rabble!
Soldiers' thunder - by the evening - past the temples..
And beautiful grows up the kid.
With the milk of Ryazan's wet nurse
He sucked in inheritance's goods:
Flag - and the tri-unity of God.
Russian anthem - and Russian space.
In the needed day, by clear sun of God,
He'll recall duty filial and noble -
Cradle, that is rocked by the rabble!
Cradle, that is wound up in red!
“...... коль делать нечего!”
...... коль делать нечего!
Неужели -- сталь к виску?
В три вечера я, в три вечера
Всю вытосковала -- тоску.
Ждала тебя на подоконничке
-- Ревнивее, чем враг -- врага. --
Легонечко, любовь, легонечко!
У низости -- легка нога!
Смотри, чтобы другой дорожкою
Не выкрался любовный тать.
Бессонная моя душа, сторожкая,
За молодость отвыкла спать!
Но все же, голубок неласковый,
Я в книжицу впишу Разлук:
-- Не вытосковала тоски -- вытаскивала
Всей крепостью неженских рук!
Проснулась поутру, как нищая:
-- Все -- чисто............................
Не вытосковала тебя, -- не -- вытащила --
А вытолкала тебя в толчки!
* * * * *
… There is nothing to do for us!
Is it indeed – steel to head?
In three evenings, in three nights
All has been dragged out – angst.
I waited for you on a window
More jealous than enemy of enemies.
Easy, easy, love!
Light is the leg of baseness!
Look, that with another road
Would not sneak out a loving thief.
Sleepless and watchful is my soul,
Forgotten over youth to sleep!
But still, the unkind dove,
In book of Parting I will write:
Not dragged out the angst – pulled out
In fortress of not-female arms!
Like a beggar I woke up in morning:
All – clean…
Didn’t drag you out, no – pulled out –
And with tremors I pushed you out.
КОМЕДЬЯНТ
-- Посвящение --
-- Комедьянту, игравшему Ангела, --
или Ангелу, игравшему Комедьянта --
не все равно ли, раз -- Вашей милостью --
я, вместо снежной повинности Москвы
19 года несла -- нежную.
1
Я помню ночь на склоне ноября.
Туман и дождь. При свете фонаря
Ваш нежный лик -- сомнительный и странный,
По -- диккенсовски -- тусклый и туманный,
Знобящий грудь, как зимние моря...
-- Ваш нежный лик при свете фонаря.
И ветер дул, и лестница вилась...
От Ваших губ не отрывая глаз,
Полусмеясь, свивая пальцы в узел,
Стояла я, как маленькая Муза,
Невинная -- как самый поздний час...
И ветер дул и лестница вилась.
А на меня из -- под усталых вежд
Струился сонм сомнительных надежд.
-- Затронув губы, взор змеился мимо... --
Так серафим, томимый и хранимый
Таинственною святостью одежд,
Прельщает Мир -- из -- под усталых вежд.
Сегодня снова диккенсова ночь.
И тоже дождь, и так же не помочь
Ни мне, ни Вам, -- и так же хлещут трубы,
И лестница летит... И те же губы...
И тот же шаг, уже спешащий прочь --
Туда -- куда -- то -- в диккенсову ночь.
2
Мало ли запястий
Плелось, вилось?
Что тебе запястье
Мое -- далось?
Всe кругом да около --
Что кот с мышом!
Нет, -- очами, сокол мой,
Глядят -- не ртом!
3
Не любовь, а лихорадка!
Легкий бой лукав и лжив.
Нынче тошно, завтра сладко,
Нынче помер, завтра жив.
Бой кипит. Смешно обоим:
Как умен -- и как умна!
Героиней и героем
Я равно обольщена.
Жезл пастуший -- или шпага?
Зритель, бой -- или гавот?
Шаг вперед -- назад три шага,
Шаг назад -- и три вперед.
Рот как мед, в очах доверье,
Но уже взлетает бровь.
Не любовь, а лицемерье,
Лицедейство -- не любовь!
И итогом этих (в скобках --
Несодеянных!) грехов --
Будет легонькая стопка
Восхитительных стихов.
4
Концами шали
Вяжу печаль твою.
И вот -- без шали --
На площадях пою.
Снято проклятие!
Я госпожа тебе!
5
Дружить со мной нельзя, любить меня -- не можно!
Прекрасные глаза, глядите осторожно!
Баркасу должно плыть, а мельнице -- вертеться.
Тебе ль остановить кружащееся сердце?
Порукою тетрадь -- не выйдешь господином!
Пристало ли вздыхать над действом комедийным?
Любовный крест тяжел -- и мы его не тронем.
Вчерашний день прошел -- и мы его схороним.
6
Волосы я -- или воздух целую?
Веки -- иль веянье ветра над ними?
Губы -- иль вздох под губами моими?
Не распознаю и не расколдую.
Знаю лишь: целой блаженной эпохой,
Царственным эпосом -- струнным и страшным --
Приостановится...
Это короткое облачко вздоха.
Друг! Всe пройдет на земле, -- аллилуйя!
Вы и любовь, -- и ничто не воскреснет.
Но сохранит моя темная песня --
Голос и волосы: струны и струи.
7
Не успокоюсь, пока не увижу.
Не успокоюсь, пока не услышу.
Вашего взора пока не увижу,
Вашего слова пока не услышу.
Что -- то не сходится -- самая малость!
Кто мне в задаче исправит ошибку?
Солоно -- солоно сердцу досталась
Сладкая -- сладкая Ваша улыбка!
-- Баба! -- мне внуки на урне напишут.
И повторяю -- упрямо и слабо:
Не успокоюсь, пока не увижу,
Не успокоюсь, пока не услышу.
8
Вы столь забывчивы, сколь незабвенны.
-- Ах, Вы похожи на улыбку Вашу! --
Сказать еще? -- Златого утра краше!
Сказать еще? -- Один во всей вселенной!
Самой Любви младой военнопленный,
Рукой Челлини ваянная чаша.
Друг, разрешите мне на лад старинный
Сказать любовь, нежнейшую на свете.
Я Вас люблю. -- В камине воет ветер.
Облокотясь -- уставясь в жар каминный --
Я Вас люблю. Моя любовь невинна.
Я говорю, как маленькие дети.
Друг! Всe пройдет! Виски в ладонях сжаты,
Жизнь разожмет! -- Младой военнопленный,
Любовь отпустит вас, но -- вдохновенный --
Всем пророкочет голос мой крылатый --
О том, что жили на земле когда -- то
Вы -- столь забывчивый, сколь незабвенный!
9
Короткий смешок,
Открывающий зубы,
И легкая наглость прищуренных глаз.
-- Люблю Вас! -- Люблю Ваши зубы и губы,
(Все это Вам сказано -- тысячу раз!)
Еще полюбить я успела -- постойте! --
Мне помнится: руки у Вас хороши!
В долгу не останусь, за всe -- успокойтесь --
Воздам неразменной деньгою души.
Посмейтесь! Пусть нынешней ночью приснятся
Мне впадины чуть -- улыбнувшихся щек.
Но даром -- не надо! Давайте меняться:
Червонец за грошик: смешок -- за стишок!
10
На смех и на зло:
Здравому смыслу,
Ясному солнцу,
Белому снегу --
Я полюбила:
Мутную полночь,
Льстивую флейту,
Праздные мысли.
Этому сердцу
Родина -- Спарта.
Помнишь лисeнка,
Сердце спартанца?
-- Легче лисeнка
Скрыть под одеждой,
Чем утаить вас,
Ревность и нежность!
11
Мне тебя уже не надо,
Милый -- и не оттого что
С первой почтой -- не писал.
И не оттого что эти
Строки, писанные с грустью,
Будешь разбирать -- смеясь.
(Писанные мной одною --
Одному тебе! -- впервые! --
Расколдуешь -- не один.)
И не оттого что кудри
До щеки коснутся -- мастер
Я сама читать вдвоем! --
И не оттого что вместе
-- Над неясностью заглавных!
Вы вздохнете, наклонясь.
И не оттого что дружно
Веки вдруг смежатся -- труден
Почерк, -- да к тому -- стихи!
Нет, дружочек! -- Это проще,
Это пуще, чем досада:
Мне тебя уже не надо --
Оттого что -- оттого что --
Мне тебя уже не надо!
12
Розовый рот и бобровый ворот --
Вот лицедеи любовной ночи.
Третьим была -- Любовь.
Рот улыбался легко и нагло.
Ворот кичился бобровым мехом.
Молча ждала Любовь.
13
Сядешь в кресла, полон лени.
Встану рядом на колени,
Без дальнейших повелений.
С сонных кресел свесишь руку.
Подыму ее без звука,
С перстеньком китайским -- руку.
Перстенек начищен мелом.
-- Счастлив ты? -- Мне нету дела!
Так любовь моя велела.
14
Ваш нежный рот -- сплошное целованье...
-- И это всe, и я совсем как нищий.
Кто я теперь? -- Единая? -- Нет, тыща!
Завоеватель? -- Нет, завоеванье!
Любовь ли это -- или любованье,
Пера причуда -- иль первопричина,
Томленье ли по ангельскому чину --
Иль чуточку притворства -- по призванью.
-- Души печаль, очей очарованье,
Пера ли росчерк -- ах! -- не всe равно ли,
Как назовут сие уста -- доколе
Ваш нежный рот -- сплошное целованье!
15
"Поцелуйте дочку!"
Вот и всe. -- Как скупо! --
Быть несчастной -- глупо.
Значит, ставим точку.
Был у Вас бы малый
Мальчик, сын единый --
Я бы Вам сказала:
"Поцелуйте сына!"
16
Это и много и мало.
Это и просто и темно.
Та, что была вероломной,
За вечер -- верная стала.
Белой монашкою скромной,
-- Парой опущенных глаз. --
Та, что была неуемной,
За вечер вдруг унялась.
17
Бренные губы и бренные руки
Слепо разрушили вечность мою.
С вечной Душою своею в разлуке --
Бренные губы и руки пою.
Рокот божественной вечности -- глуше.
Только порою, в предутренний час --
С темного неба -- таинственный глас:
-- Женщина! -- Вспомни бессмертную душу!
18
Не поцеловали -- приложились.
Не проговорили -- продохнули.
Может быть -- Вы на земле не жили,
Может быть -- висел лишь плащ на стуле.
Может быть -- давно под камнем плоским
Успокоился Ваш нежный возраст.
Я себя почувствовала воском:
Маленькой покойницею в розах.
Руку на сердце кладу -- не бьется.
Так легко без счастья, без страданья!
-- Так прошло -- что у людей зовется --
На миру -- любовное свиданье.
19
Друзья мои! Родное триединство!
Роднее чем в родстве!
Друзья мои в советской -- якобинской --
Маратовой Москве!
С вас начинаю, пылкий Антокольский,
Любимец хладных Муз,
Запомнивший лишь то, что -- панны польской
Я именем зовусь.
И этого -- виновен холод братский,
И сеть иных помех! --
И этого не помнящий -- Завадский!
Памятнейший из всех!
И, наконец -- герой меж лицедеев --
От слова бытиe
Все имена забывший -- Алексеев!
Забывший и свое!
И, упражняясь в старческом искусстве
Скрывать себя, как черный бриллиант,
Я слушаю вас с нежностью и грустью,
Как древняя Сивилла -- и Жорж Занд.
20
В ушах два свиста: шелка и метели!
Бьется душа -- и дышит кровь.
Мы получили то, чего хотели:
Вы -- мой восторг -- до снеговой постели,
Я -- Вашу смертную любовь.
21
Шампанское вероломно,
А всe ж наливай и пей!
Без розовых без цепей
Наспишься в могиле темной!
Ты мне не жених, не муж,
Твоя голова в тумане...
А вечно одну и ту ж --
Пусть любит герой в романе!
22
Скучают после кутежа.
А я как веселюсь -- не чаешь!
Ты -- господин, я -- госпожа,
А главное -- как ты, такая ж!
Не обманись! Ты знаешь сам
По злому холодку в гортани,
Что я была твоим устам --
Лишь пеною с холмов Шампани!
Есть золотые кутежи.
И этот мой кутеж оправдан:
Шампанское любовной лжи --
Без патоки любовной правды!
23
Солнце -- одно, а шагает по всем городам.
Солнце -- мое. Я его никому не отдам.
Ни на час, ни на луч, ни на взгляд. -- Никому. --
Никогда!
Пусть погибают в бессменной ночи города!
В руки возьму! Чтоб не смело вертеться в кругу!
Пусть себе руки, и губы, и сердце сожгу!
В вечную ночь пропадет -- погонюсь по следам...
Солнце мое! Я тебя никому не отдам!
24
Да здравствует черный туз!
Да здравствует сей союз
Тщеславья и вероломства!
На темных мостах знакомства,
Вдоль всех фонарей -- любовь!
Я лживую кровь свою
Пою -- в вероломных жилах.
За всех вероломных милых
Грядущих своих -- я пью!
Да здравствует комедьянт!
Да здравствует красный бант
В моих волосах веселых!
Да здравствуют дети в школах,
Что вырастут -- пуще нас!
И, юности на краю,
Под тенью cухих смоковниц --
За всех роковых любовниц
Грядущих твоих -- я пью!
25
Сам Черт изъявил мне милость!
Пока я в полночный час
На красные губы льстилась --
Там красная кровь лилась.
Пока легион гигантов
Редел на донском песке,
Я с бандой комедиантов
Браталась в чумной Москве.
Хребет вероломства -- гибок.
О, сколько их шло на зов
...... моих улыбок
...... моих стихов.
Чтоб Совесть не жгла под шалью
Сам Черт мне вставал помочь.
Ни утра, ни дня -- сплошная
Шальная, чумная ночь.
И только порой, в тумане,
Клонясь, как речной тростник,
Над женщиной плакал -- Ангел
О том, что забыла -- Лик.
Comedian
Dedication
To the comedian, playing Angel -
or Angela, playing the Comedian -
is it not all the same, once – by your grace -
I, together with snowy duties of Moscow
Carried for 19 years – tender.
1
Night I recall at tale end of November.
Fog and rain. Upon a lantern's light
Strange and full of doubt, your look tender,
For – Dickensian – dull and hazy to sight,
Feverish chest, like sea in the winter...
Your tender look before a lantern's light.
And the wind blew, and twisted staircase...
From your lips did not take the eye away,
Half-laughing, in a knot twisting the fingers,
I stood like a little Muse,
Innocent – like the hour latest...
And the wind blew, and staircase would twist.
And to me from – under the tired eyelids
The host of doubtful hopes flowed.
Touching the lips, breakfast sneaked past...
Thus the seraph, stored and languid,
With the mysterious sacredness of clothes,
Seduces world under the tired eyelids.
Today again is the Dickensian night.
And pours the rain, and assist I cannot
Not me, not you – and still splash the pipes,
And staircase flies... and the same lips...
And the same step hurrying aside -
There – where – then – into Dickensian night.
2
Little of the wrists
We were dragging along?
What for you of wrists
Given – mine?
All around just about -
What is cat and mouse?
No, my falcon, with the eyes
They stare – not with mouth!
3
It's not love, but fever! Light
Battle's sly and full of lies.
Now it's nauseous, next day sweet,
Now he's dead, next day alive.
Battle rages. Both are laughing:
How intelligent are they!
By both heroine and hero
I am charmed in every way.
Viewer, a battle - or a dance now?
This a sword - or cattle stick?
Step ahead - three steps back now,
Three steps forward - one step back.
Mouth like honey, in the eyes, trust,
But already raised, the brow.
It's hypocrisy, not love now,
It is acting, and not love!
And result of these (parentheses -
Uncommitted so far) sins -
Will be of astounding poems
A stack oh-so-very thin.
4
With ends of shawl
I knit your despair.
And here without shawl
I sing for the squares.
Withdraw the curse!
I am your mistress!
5
You can't be friends with me, you can't be loving me!
O beautiful eyes, look carefully!
A longboat has to sail, and the mill has to turn.
Is it for you to stop a heart as it whirls?
The notebook by the hand - you won't be lord up high!
Is it not enough at comedy to sigh?
The cross of love is heavy - and we won't touch it.
Yesterday's day is gone - and we will keep it.
6
I am kissing the hair or the air?
Eyelids – or breeze over them of the wind?
Lips – or sigh over my lips?
I will not recognize nor conjure.
Knowing but this: with a blissful epoch,
Stringy and scary with the king's epic
It will pause...
Thus the cloud’s short sign did breathe.
Friend! All will come on the earth – halleluiah!
You and love – and no one will resurrect.
But will keep my dark song
Voice and hair: strings and jets.
7
I will not calm down until I have seen,
I will not calm down until I can hear.
So far your look I won’t see,
So far your word I won’t hear.
What – it doesn't converge – is the muteness!
Who will my mistake correct?
Salty – salty the heart is gotten and
Your smile is sweet?
“Broad!” - my grandsons have on the urn written,
And I repeat – weak and stubborn:
I will not calm down until I have seen,
Until I can hear I won’t calm down.
8
You are forgetful and unforgettable.
Ah, you look like your smile!
To say more? More beautiful than morning of gold!
To say more? Once in universe all!
You are young prisoner of war,
Cellini’s hand sculpted bowl.
Friend, permit me with ancient harmony
To say love, most tender in the world.
I love you. There is wind in the fireplace.
Leaning – stare into the fireplace heat -
I love you. My love is innocent.
And I speak like a little kid.
Friend! All will pass! The temples clenched with palms,
Life will unclench! Young prisoner of war,
Love will let go of you, but – inspired -
My winged voice prophesies all -
Of that, which once lived in the world -
You are forgetful and unforgettable.
9
The quiet laugh
Opening the teeth
And light insolence of squinting eyes.
I love you! I love your lips and your teeth,
(All can be said – thousand times!)
I had time to love – wait, stand! -
I recall: good are your hands!
In debt won't remain I, and for – take it easy -
I’ll repay the soul with unchangeable money.
Laugh! May in in current night get the dreams
Of my hollowed way – smile of the cheeks.
But for free – no need! Exchange - let us so -
A coin for a penny: a laugh for a poem!
10
No laughter or anger:
To common sense,
To clear sun, and
To the white snow -
I loved:
Muddy midnight,
Flattering fiddle,
Holiday thoughts.
To this heart
Homeland is Sparta.
Do you remember the fox,
The Spartan's heart?
Better to hide
The fox under clothes,
That conceal you,
Jealousy and tenderness!
11
I no longer need you,
Dear one – and not because
From first mail – you did not write.
And not because these lines,
Written with sorrow,
You will disassemble – laughing.
(Written by me alone -
To you alone – At first go! -
Will disenchant – not one ever.)
And not that your curls
Touched upon the cheeks – master
I myself can read together!
And not because together
Over the capitals unclear!
You won't breathe in, bending.
And not because in concert
Eyelids suddenly joined – hard
Is the - give to him – poems handwriting –
No, friend! It is more simple,
It is easier than annoyance:
I no longer need you -
For this reason – for this reason -
I no longer need you!
12
The pink mouth and the beaver collar -
Were the actors of amorous night.
Third was – Love.
Mouth smiled lightly and cheekily.
The collar boasted of beaver fur.
Silently waited Love.
13
You sit in armchair, full of laziness.
I will stand nearby on my knees,
Without any further orders.
From sleepy armchairs you will hang the arm.
I will raise her without a sound,
With a Chinese ring – an arm.
The ring with the chalk polished.
You're happy? I don't care!
Thus my love wished.
14
Your mouth is perfect for kisses, so tender..
And this is it, I am totally like a beggar.
Who am I now? Alone? No, thousand!
A conqueror? No, a conquest!
If this be love - or if this be adoring,
A pen's caprice - or else an axiom,
If this be torment for the angels' home -
Or little bit of pretense - by the calling.
Sadness of soul, charming of eyes, or
The script of pen - is not it all the same,
How and until these lips will claim
Your mouth, perfect for kisses, so tender.
15
“Kiss the daughter!”
And it's all. How sparing!
To be unhappy – is stupid
That way, put a period.
Would you have had a little
Boy, a single one -
I would tell:
“Kiss the son!”
16
It is a lot and little,
It is dark and it is simple.
One was most treacherous of all
Behind the evening – loyal wall.
To the humble white nun,
A lowered eyes’ pair.
You that were without tire,
Suddenly in the night calmed down.
17
Mortal arms and mortal lips
Blindly destroyed my eternity.
With eternal soul in parting -
Mortal lips and arms I sing.
Roar of divine eternity – wilder.
Only at times, in morning hour -
Mysterious voice from the dark skies: recall,
Woman, the immortal soul!
18
We did not kiss – venerated.
We did not speak – we breathed.
Maybe you on did not leave on the earth, maybe -
Only a raincoat on the chair at ease.
Maybe – long ago under flat stone
At tender age you calmed down.
I felt myself with wax:
The little one deceased in roses.
Put the hand on the heart – it's not beating,
All without happiness or woe!
Thus it was – what is called from the people -
Loving rendezvous in the world.
19
My friends! The holy trinity!
Dearer than home!
My friends in Soviet – Jacobin -
Maratova’s Moscow!
Beginning with you, passionate Antakolsky,
Lover of Muse cold,
Remembering that panna Polsky
By the name I call.
And this – guilty is cold of brothers,
And a network of hindrances other!
And this Zavadsky that we don’t recall!
Most memorable of all.
And, in the end – hero among actors -
Being from the word
All in the name forgotten – Alexeyev!
Forgotten and his own!
And, exercising in a craft from long ago
To hide you, like a black diamond,
I listen to you with tenderness and woe,
Like ancient Seville – and George Zand.
20
In ears two whistles: silks and blizzards!
Beats the soul – and breathes blood.
We received what we had wanted:
You – my delight – till the snowy bed,
I – your mortal love.
21
Treacherous is champagne,
All pour and sing!
Without pink chains
In dark grave you'll sleep!
To me you're not groom, not husband
In fog is covered your head…
And I am eternally there -
Let love the novel’s hero!
22
Bored after the revelry.
And how do I have fun – don't see!
You are a mister, I – a mistress,
And the main – like you, like me!
Don’t be fooled! You yourself know
About evil cold in the throat,
That I was for your lips
But from Champagne Hills empty foam!
There are the golden revelries.
And this my revelry is justified:
Champagne of the lover's lie -
Without molasses of the truth of love!
23
The sun steps for all cities and is one.
The sun is mine. I give it to none.
Not for hour, not for ray, not for glance – never, to nobody!
May die out in permanent night the cities!
I'll catch in my hands! That it dared not turn around!
That I'll burn your arms, and lips, and heart!
Falls into eternal night – I will follow the traces... My sun!
I will not give it away to anyone!
24
May be well the ace of spades!
May be well the whole unity
Of treachery and vanity!
On dark bridges of dates,
Love along all street lamps!
The lying blood of mine
I sing – in treacherous veins.
For all the treacherous dear
I drink toward their future.
Be well the comedian!
Be well the red bow
In my joyful hairdo!
Be well the school children,
That more than us will grow!
And, on the edge of youth,
Under the dried-up figs -
For all the fateful lovers
Your coming ones – I drink!
25
Devil himself has to me been kind!
While I am at midnight
Flattered to the lips, red -
Thus poured the red blood.
While the legion of giants
Thinned out on the Don's sand,
I with the gang of comedians
In the plagued Moscow fraternized.
The edge of treachery – lithe.
Oh, how many of them I called
…....... my smiles
…....... my poems.
That conscience don't burn under shawl
The devil himself gave no aid.
Not morning, not day – all the while
A crazy, plague-ridden night.
And only, in the fog, at times
Bowing like river cane,
The angel wept over the woman,
Of the fact that she forgot the face.
КОНЕЦ СКАЗКИ
"Тает царевна, как свечка,
Руки сложила крестом,
На золотое колечко
Грустно глядит". -- "А потом?"
"Вдруг за оградою -- трубы!
Рыцарь летит со щитом.
Расцеловал ее в губы,
К сердцу прижал". -- "А потом?"
"Свадьбу сыграли на диво
В замке ее золотом.
Время проводят счастливо,
Деток растят". -- "А потом?"
End of Fairy Tale
“The queen is melting, candle-like,
Bending the arms with cross, and
It is sorrowful to glance
At golden ring.” - “And then?”
“The knight is flying with a shield,
Pipes – after the fence!
I kissed her on the lips,
And pressed to heart.” - “And then?”
“In golden palace we had played
The gold for marvel made.
The time they spent happily,
Growing the kids.” - “And then?”
“Консуэла! -- Утешенье!”
Консуэла! -- Утешенье!
Люди добрые, не сглазьте!
Наградил второю тенью
Бог меня -- и первым счастьем.
Видно с ангелом спала я,
Бога приняла в объятья.
Каждый час благословляю
Полночь твоего зачатья.
И ведет меня -- до сроку --
К Богу -- по дороге белой --
Первенец мой синеокий:
Утешенье! -- Консуэла!
Ну, а раньше -- стать другая!
Я была счастливой тварью!
Все мой дом оберегали, --
Каждый под подушкой шарил!
Награждали -- как случалось:
Кто -- улыбкой, кто -- полушкой.
А случалось -- оставалось
Даже сердце под подушкой!..
Времячко мое златое!
Сонм чудесных прегрешений!
Всех вас вымела метлою
Консуэла -- Утешенье.
А чердак мой чисто метен,
Сор подобран -- на жаровню.
Смерть хоть сим же часом встретим:
Ни сориночки любовной!
-- Вор! -- Напрасно ждешь! -- Не выйду!
Буду спать, как повелела
Мне -- от всей моей Обиды
Утешенье -- Консуэла!
* * * * *
Consuela! Consolation!
Kind people, do not jinx!
God has gifted me with double
Shade – and the first happiness.
Maybe I slept with an angel,
Took the God in my embrace.
In the midnight hour
Every hour I bless.
And leads me – until the deadline -
To God – on white road -
Is the infant blue-eyed:
Consolation – Consuela!
And before that – be another!
Blessed creature I had been!
All the house of mine protected -
Under the pillow fumbled each one!
They rewarded – so it happened:
One – with smile, one – a shelf, a half.
And so happened – there remained
Under the pillow two hearts!
My golden time!
Host of wonderful sins!
Swept all out with the broom
Consuela – Consolation.
And my attic is cleanly swept,
Litter picked up – on the brazier.
In this hour we’ll meet death:
Of love, there’s not a speck.
Thief! In vain wait! I won't go!
I will sleep, as had been ordered
To me – from all insult of mine
Consolation – Consuela.
КОНТРАБАНДИСТЫ И БАНДИТЫ
Сереже
Он после книги весь усталый,
Его пугает темнота...
Но это вздор! Его мечта --
Контрабандисты и кинжалы.
На наши ровные места
Глядит в окно глазами серны.
Контрабандисты и таверны
Его любимая мечта.
Он странно-дик, ему из школы
Не ждать похвального листа.
Что бедный лист, когда мечта --
Контрабандисты и пистолы!
Что все мирское суета
Пусть говорит аббат сердитый,-
Контрабандисты и бандиты
Его единая мечта!
Contrabandists and Bandits
To Sergei
After the book he is all tired,
Darkness frightens him to a scream...
But this is nonsense! For his dream -
Is contrabandists and daggers.
On our even seats, it seems,
Into the window sulfur stares.
Contrabandists and bars
Is his most favorite dream.
He's strangely wild, to him from school
The certificate cannot await him.
What for is white sheet, when the dream -
Contrabandists and pistols!
Let all of world be vanity,
Let scowling abbot speak,
Contrabandists and bandits
Is his singular dream!
КОНЬКОБЕЖЦЫ
Асе и Борису
Башлык откинула на плечи:
Смешно кататься в башлыке!
Смеется, -- разве на катке
Бывают роковые встречи?
Смеясь над "встречей роковой",
Светло сверкают два алмаза,
Два широко раскрытых глаза
Из-под опушки меховой.
Все удается, все фигуры!
Ах, эта музыка и лед!
И как легко ее ведет
Ее товарищ белокурый.
Уж двадцать пять кругов подряд
Они летят по синей глади.
Ах, из-под шапки эти пряди!
Ах, исподлобья этот взгляд!
. . . . .
Поникли узенькие плечи
Ее, что мчалась налегке.
Ошиблась, Ася: на катке
Бывают роковые встречи!
Skaters
To Asya and Boris
The hood over the shoulders was sitting:
It's funny skating in the hood!
He laughs – on skating ring would
Be happening the fateful meetings?
Laughing at “fateful meetings,” so
Brightly shine two diamonds,
Two widely open eyes from
Underneath the edge of fur.
All is successful, all shapes there!
It's music and the ice, you see!
And lightly leads her so easily
Her comrade with blond hair.
Twenty-five circles one by one
Across the blue surface they fly.
Ah, from the hat these braids!
Ah, suddenly this stare – why?
. . . . .
Her narrow shoulders drooped in even
She, rushing lightly and desisting!
Asya, you err: On skating ring
There take place the fateful meetings!
КОРНИЛОВ
...Сын казака, казак...
Так начиналась -- речь.
-- Родина. -- Враг. -- Мрак.
Всем головами лечь.
Бейте, попы, в набат.
-- Нечего есть. -- Честь.
-- Не терять ни дня!
Должен солдат
Чистить коня...
(NB! Я уже тогда поняла, что это:
"Да, и солдаты должны чистить своих
лошадей!" (Москва, лето 1917 г. --
речь на Московском Совещании) --
куда дороже всего Керенского
(как мы тогда говорили).
Kornilov
A Cossack, a Cossack's son...
Thus the speech has begun.
Homeland. Darkness. Foe.
Everyone's heads fall low.
Priests, alarm sound! "There
Is no food." "Honor."
Not a day should be lost!
A soldier must
Clean the horse...
(NB! And already I understood what this is:
“Yes, and the soldiers must clean their
horses! (Moscow, summer 1917 –
speech at Moscow News) –
much more expensive than all Kerenskys
(how we then talked).
“Короткие крылья волос я помню,”
Короткие крылья волос я помню,
Метущиеся между звезд. -- Я помню
Короткие крылья
Под звездною пылью,
И рот от усилья сведенный,
-- Сожженный! --
И все сухожилья --
Руки.
Смеженные вежды
И черный -- промежду --
Свет.
Не гладя, а режа
По бренной и нежной
Доске -- вскачь
Всe выше и выше,
Не слыша
Палач -- хрипа,
Палач -- хруста
Костей.
-- Стой!
Жилы не могут!
Коготь
Режет живую плоть!
Господь, ко мне!..
То на одной струне
Этюд Паганини.
* * * * *
Short wings of hair I recall,
Rushing among stars. I recall
Short wings
Under stardust,
And mouth, reduced by effort,
Burned!
And all sinews –
Hands.
Adjacent vertices
And black – in between –
Light.
Not stroking, but cutting
By the mortal and tender
Board – gallop
Higher and higher,
Not hearing
Executioner – is wheezing,
Executioner – the crunch
Of bones.
Stand!
Veins cannot!
Claw
Cuts the living flesh!
Lord, to me!
Thus on one string
An etude of Paganini.
“Косматая звезда,”
Косматая звезда,
Спешащая в никуда
Из страшного ниоткуда.
Между прочих овец приблуда,
В златорунные те стада
Налетающая, как Ревность-
Волосатая звезда древних!
* * * * *
The shaggy star,
Hurrying nowhere
From a terrible place.
Among the other sheep the clothes,
At your golden fleece herds
Flying, like jealousy –
Hairy star of the ancients!
КОШКИ
Максу Волошину
Они приходят к нам, когда
У нас в глазах не видно боли.
Но боль пришла -- их нету боле:
В кошачьем сердце нет стыда!
Смешно, не правда ли, поэт,
Их обучать домашней роли.
Они бегут от рабской доли:
В кошачьем сердце рабства нет!
Как ни мани, как ни зови,
Как ни балуй в уютной холе,
Единый миг -- они на воле:
В кошачьем сердце нет любви!
Cats
To Max Voloshin
She comes to us, when yet
In our eyes we don't see the pain.
But our pain – there is no more of them:
There is no shame in heart of cat!
It's funny, poet, is it not,
To teach them role of a pet.
They run from slavery’s lot:
There's no bondage in heart of a cat!
Like not to call, not to attract,
Like not to spoil in home cozy
One moment – and they all are free:
There's no love in heart of a cat!
“Красный бант в волосах!”
Красный бант в волосах!
Красный бант в волосах!
А мой друг дорогой --
Часовой на часах.
Он под ветром холодным,
Под холодной луной,
У палатки походной --
Что столб соляной.
Подкрадусь к нему тихо --
Зычно крикнет: -- "Пароль!"
-- Это я! -- Проходи -- ка,
Здесь спит мой Король!
-- Это я, мое сердце,
Это -- сердце твое!
-- Здесь для шуток не место,
Я возьму под ружье.
-- Не проспать бы обедни
Твоему Королю!
-- В третий раз -- и в последний:
Проходи, говорю!
Грянет выстрел. На вереск
Упаду -- хоть бы звук.
Поглядит он на Север,
Поглядит он на Юг,
На Восток и на Запад.
-- Не зевай на часах! --
Красный бант в волосах!
Красный бант в волосах!
* * * * *
The red bow in the hair!
The red bow in the hair!
And my friend dear -
Is sentry by hour.
He under the cold wind,
Under the moon grown cold,
Marches before the tent -
Like a pillar of salt.
I will sneak up on him quietly –
Will shout “password!” loudly
And it’s me! Come in,
Here sleeps my king!
Here am I, my heart,
This – the heart of mine!
There is no place for joke here,
And I will pick up the gun.
Not to speak without mass
It is for the king!
Third time – and time last
Pass by, I speak!
Shot will break out. On heather
I will fall – at least the sound.
He will look to the North, and
He will look to the South,
To the East and the West.
Do not yawn by the hour!
The red bow in the hair!
The red bow in the hair!
КРЕСТИНЫ
Воды не перетеплил
В чану, зазнобил -- как надобно --
Тот поп, что меня крестил.
В ковше плоскодонном свадебном
Вина не пересластил --
Душа да не шутит брашнами!
Тот поп, что меня крестил
На трудное дело брачное:
Тот поп, что меня венчал.
(Ожжясь, поняла танцовщица,
Что сок твоего. Анчар,
Плода в плоскодонном ковшике
Вкусила...)
-- На вечный пыл
В пещи смоляной поэтовой
Крестил -- кто меня крестил
Водою неподогретою
Речною, -- на свыше сил
Дела, не вершимы женами --
Крестил -- кто меня крестил
Бедою неподслащенною:
Беспримесным тем вином.
Когда поперхнусь -- напомните!
Каким опалюсь огнем?
Всe страсти водою комнатной
Мне кажутся. Трижды прав
Тот поп, что меня обкарнывал.
Каких убоюсь отрав?
Все яды -- водой отварною
Мне чудятся. Что мне рок
С его родовыми страхами --
Раз собственные, вдоль щек,
Мне слезы -- водою сахарной!
А ты, что меня крестил
Водой исступленной Савловой
(Так Савл, занеся костыль,
Забывчивых останавливал) --
Молись, чтоб тебя простил --
Бог.
Christening
He didn’t melt water into the vat,
He chilled - as was need –
One who baptized me, that priest,
In flat bottomed wedding bucket
Did not sweeten the wine -
The soul does not joke with brushes!
That priest, who had me baptized,
Goes for a hard wedding action:
That priest, who crowned me.
(Burning, the dancer understood,
What is your juice. Anchar,
Fruit in a flat-bottom scoop
Has tasted…) - For eternal ardor
In cave of the resinous poet
He baptized me with river water
Unheated.
Overpowered,
Things not done by wives –
He baptized – who baptized
With unsweetened trouble:
With that pure wine.
When I will choke – remember!
What kind of fire will I burn?
All passions in lukewarm water
It seems to me. Thrice right
Was one who shaved me – the priest.
What kind of poison will I fear?
All poison looked like boiled water.
What is fate for me?
With its ancestral fears,
Once own, along the cheeks,
Sahara’s waters – my tears!
And you, who me baptized
By waters of Savlova frenzied
(Thus, with a crutch, Saul
Forgetful ones stopped) –
Pray, that you be forgiven –
By God.
КРИК СТАНЦИЙ
Крик станций: останься!
Вокзалов: о жалость!
И крик полустанков:
Не Дантов ли
Возглас:
"Надежду оставь!"
И крик паровозов.
Железом потряс
И громом волны океанской.
В окошечках касс,
Ты думал -- торгуют пространством?
Морями и сушей?
Живейшим из мяс:
Мы мясо -- не души!
Мы губы -- не розы!
От нас? Нет -- по нас
Колеса любимых увозят!
С такой и такою-то скоростью в час.
Окошечки касс.
Костяшечки страсти игорной.
Прав кто-то из нас,
Сказавши: любовь -- живодерня!
"Жизнь -- рельсы! Не плачь!"
Полотна -- полотна -- полотна...
(В глаза этих кляч
Владельцы глядят неохотно).
"Без рва и без шва
Нет счастья. Ведь с тем покупала?"
Та швейка права,
На это смолчавши: "Есть шпалы".
Scream Of Stations
Scream of stations: stay!
Terminals: o pity!
And cry of half-stations:
Is it not Dante’s
Exclamation:
“Leave hope!”
And cry of locomotives.
He shook with iron
And ocean wave’s thunder.
At the checkout windows
You thought – do they trade the space?
By sea and land?
The most lively of meats:
For us meat – not soul!
For us lips – not roses!
From us? No, the wheels of
Our loved ones take us away.
With such and such a speed per hour.
Checkout windows.
The knuckles of gaming passion
Right is one of us,
Having said: Love is a slaughterhouse!
“Life – rails! Do not cry!”
Canvases – canvases – canvases…
(Owners look reluctantly
Into the eyes of these nags).
“Without ditch and without seam there
Is no happiness.
After all, with that I bought?”
Right is the seamstress,
Having been silent for this:
“There are sleepers.”
“Кровных коней запрягайте в дровни!”
Кровных коней запрягайте в дровни!
Графские вина пейте из луж!
Единодержцы штыков и душ!
Распродавайте -- на вес -- часовни,
Монастыри -- с молотка -- на слом.
Рвитесь на лошади в Божий дом!
Перепивайтесь кровавым пойлом!
Стоила -- в соборы! Соборы -- в стойла!
В чертову дюжину -- календарь!
Нас под рогожу за слово: царь!
Единодержцы грошей и часа!
На куполах вымещайте злость!
Распродавая нас всех на мясо,
Раб худородный увидит -- Расу:
Черная кость -- белую кость.
* * * * *
Harness in woods the white stallions!
Drink from the puddles duke's wine!
Kings of souls and bayonets!
Sell out the chapels by weight,
Monastery – for scrapping under the hammer.
Tear at the horse in home of God!
So you can drink swill with blood!
Was worth it – cathedrals! Cathedrals – in stalls!
In devil' dozen – calendar!
And under matting the word: Tsar!
Co-owners of pennies and an hour!
Over the cupolas take out the spite!
I sold to all people meat,
The thin slave will see –
Race: black are the bones – bone that’s white.
КРОМЕ ЛЮБВИ
Не любила, но плакала. Нет, не любила, но все же
Лишь тебе указала в тени обожаемый лик.
Было все в нашем сне на любовь не похоже:
Ни причин, ни улик.
Только нам этот образ кивнул из вечернего зала,
Только мы -- ты и я -- принесли ему жалобный стих.
Обожания нить нас сильнее связала,
Чем влюбленность -- других.
Но порыв миновал, и приблизился ласково кто-то,
Кто молиться не мог, но любил. Осуждать не спеши
Ты мне памятен будешь, как самая нежная нота
В пробужденьи души.
В этой грустной душе ты бродил, как в незапертом доме
(В нашем доме, весною...) Забывшей меня не зови!
Все минуты свои я тобою наполнила, кроме
Самой грустной -- любви.
Except for Love
Did not love, did not weep. Oh no, did not love, but regardless
I have showed in the shadows the beloved likeness to you.
In our sleep all things did not appear like love:
No cause, no clues.
From the evening hall only to us nodded this image,
Only we - you and me - to it pitiful verses bore.
What has bound us stronger than love has bound others
Is that we adore.
But the gust was escaped, and tenderly somebody approached,
He who could not have prayed, but did love. To judge do not hurry!
Like the most tender note in awakening of the soul
You're memorable to me.
In this sorrowful soul you had wandered, like in open house..
(In our house, in the spring)... Forgotten don't call me!
All my minutes are filled with you, except for love -
The most melancholy.
“Крутогорьями глаголь,”
Крутогорьями глаголь,
Колокольнями трезвонь:
Место дольнее -- юдоль,
Место дольнее -- ладонь.
Всеми вольными в лазорь
Колокольнями злословь:
Место дольнее -- ладонь,
Место дольнее – любовь.
* * * * *
As with mountains they sing,
Bell towers ring:
Far off place – vale,
Far off place – palm.
All to all free in azure,
Bell towers’ slander:
Far off place – palm,
Far off place – love.
“Кружка, хлеба краюшка”
Кружка, хлеба краюшка
Да малинка в лукошке,
Эх, -- да месяц в окошке,
Вот и вся нам пирушка!
А мальчишку -- погреться --
Подарите в придачу --
Я тогда и без хлебца
Никогда не заплачу!
* * * * *
Mug, hunk of bread
And raspberry basket,
Eh – in window crescent,
That is our feast!
And the boy – to heat -
Give in addition -
Then I without bread
Never will pay!
“Кто дома не строил –”
Кто дома не строил --
Земли недостоин.
Кто дома не строил --
Не будет землею:
Соломой -- золою...
-- Не строила дома.
* * * * *
Who did not build houses
Is not worthy of the earth.
Who did not build houses
Won't be the earth:
Straw – ashes...
I did not build houses.
“Кто -- мы? Потонул в медведях”
Кто -- мы? Потонул в медведях
Тот край, потонул в полозьях.
Кто -- мы? Не из тех, что ездят --
Вот -- мы! А из тех, что возят:
Возницы. В раненьях жгучих
В грязь вбитые -- за везучесть.
Везло! Через Дон -- так голым
Льдом. Хвать -- так всегда патроном
Последним. Привар -- несолон.
Хлеб -- вышел. Уж так везло нам!
Всю Русь в наведенных дулах
Несли на плечах сутулых.
Не вывезли! Пешим дралом --
В ночь, выхаркнуты народом!
Кто мы? да по всем вокзалам!
Кто мы? да по всем заводам!
По всем гнойникам гаремным1 --
Мы, вставшие за деревню,
За -- дерево...
С шестерней, как с бабой, сладившие
Это мы -- белоподкладочники?
С Моховой князья да с Бронной-то --
Мы-то -- золотопогонники?
Гробокопы, клополовы --
Подошло! подошло!
Это мы пустили слово:
Хорошо! хорошо!
Судомои, крысотравы,
Дом -- верша, гром -- глуша,
Это мы пустили славу:
-- Хороша! хороша --
Русь!
Маляры-то в поднебесьице --
Это мы-то с жиру бесимся?
Баррикады в Пятом строили --
Мы, ребятами.
-- История.
Баррикады, а нынче -- троны.
Но всe тот же мозольный лоск.
И сейчас уже Шарантоны
Не вмещают российских тоск.
Мрем от них. Под шинелью драной --
Мрем, наган наставляя в бред...
Перестраивайте Бедламы:
Все -- малы для российских бед!
Бредит шпорой костыль -- острите! --
Пулеметом -- пустой обшлаг.
В сердце, явственном после вскрытья --
Ледяного похода знак.
Всеми пытками не исторгли!
И да будет известно -- там:
Доктора узнают нас в морге
По не в меру большим сердцам.
* * * * *
Who are we? Drowned in bears
That land, drowned in the skids.
Who – we? Not the kind that ride –
Here – we! And of those who bear:
Charioteers. In burning wounds
For luck driven into the mud.
Lucky! Naked ice across Don.
Grab – so a patron always.
Soup – not with salt.
Bread – out. We were blessed so!
All Russia pointing in muzzles
We slouching carried on shoulders.
Not taken out! On foot –
By people cuffed into the night!
Who are we? Yes in all stations!
Who are we? Yes in all factories!
For abscesses of the harem that we see –
We, who stood behind the village,
For – a tree…
With gears, like with a broad,
We are white lodgers and sweetened?
From Bronnaya and from Mokhovaya princes
Are we the gold smiths?
Coffins, bedbugs –
Come up! Come up!
We started the word:
Good! Good!
Sudomoy, rats,
House is top, thunder muffled,
This is what we exhalt:
Good! good –
Russia.
In the heavens they paint –
Is it we who are mad with fat?
On the Fifth we build barricades –
We are history,
Men.
Barricades, and now – thrones.
But all the same callous gloss.
And now the Charentons
Do not contain Russia’s loss.
Death from them. Under a greatcoat torn –
We die, teaching revolver to delirium…
Rebuilding Bedlam:
All – small for Russian woes.
A crutch raves with a spur – sharpen!
Empty cuff – machine gun.
In heart, obvious after autopsy,
Is the ice hike’s sign.
They did not expel them by torture!
And let it be known – there:
In morgue doctors recognize us
For our overly large hearts.
"КУРЛЫК"
Детство: молчание дома большого,
Страшной колдуньи оскаленный клык;
Детство: одно непонятное слово,
Милое слово "курлык".
Вдруг беспричинно в парадной столовой
Чопорной гостье покажешь язык
И задрожишь и заплачешь под слово,
Глупое слово "курлык".
Бедная Fraulein1 в накидке лиловой,
Шею до боли стянувший башлык, --
Все воскресает под милое слово,
Детское слово "курлык".
“Kurlyk”
Childhood: Silence of a large home,
Frightening sorceress's grinning fang, like
Childhood: One word that I cannot fathom,
Tender word “Kurlyk.”
Suddenly for no reason in pompous canteen
You show to the prim guest your tongue
And you will tremble and cry to the word,
Stupid word “Kurlyk.”
The poor Fraulein in lilac cape,
Having pinched the hood the neck -
All resurrect under tender word,
Childish word “Kurlyk.”
КУСТ
1
Что нужно кусту от меня?
Не речи ж! Не доли собачьей
Моей человечьей, кляня
Которую -- голову прячу
В него же (седей -- день от дня!).
Сей мощи, и плещи, и гущи --
Что нужно кусту -- от меня?
Имущему -- от неимущей!
А нужно! иначе б не шел
Мне в очи, и в мысли, и в уши.
Не нужно б -- тогда бы не цвел
Мне прямо в разверстую душу,
Что только кустом не пуста:
Окном моих всех захолустий!
Что, полная чаша куста,
Находишь на сем -- месте пусте?
Чего не видал (на ветвях
Твоих -- хоть бы лист одинаков!)
В моих преткновения пнях,
Сплошных препинания знаках?
Чего не слыхал (на ветвях
Молва не рождается в муках!),
В моих преткновения пнях,
Сплошных препинания звуках?
Да вот и сейчас, словарю
Придавши бессмертную силу, --
Да разве я то говорю,
Что знала, пока не раскрыла
Рта, знала еще на черте
Губ, той -- за которой осколки...
И снова, во всей полноте,
Знать буду, как только умолкну.
2
А мне от куста -- не шуми
Минуточку, мир человечий! --
А мне от куста -- тишины:
Той, -- между молчаньем и речью.
Той, -- можешь -- ничем, можешь -- всем
Назвать: глубока, неизбывна.
Невнятности! наших поэм
Посмертных -- невнятицы дивной.
Невнятицы старых садов,
Невнятицы музыки новой,
Невнятицы первых слогов,
Невнятицы Фауста Второго.
Той -- до всего, после всего.
Гул множеств, идущих на форум.
Ну -- шума ушного того,
Всe соединилось в котором.
Как будто бы все кувшины
Востока -- на лобное всхолмье.
Такой от куста тишины,
Полнее не выразишь: полной.
Bush
1
What does the bush from me require?
Not speech! Not a dog’s share
With my humanity, swearing at
Which - I hide my head
In it (day to day - grayer!)
This power, and splashes, and the thick - what
Does the bush from me require?
To one who has - from one who has not!
And it is needed! I wouldn’t go otherwise
To thoughts, to ears and to eyes.
It is not needed – then it wouldn’t blossom
Right in my soul thrown open.
That only not empty is the bush:
The window of all my backwoods!
That, the full chalice of bush
Do you find here – the place is empty?
What I have not seen (on your branches
Even if the leaf is the same one!)
In my stumbling block stumps
In entire punctuation marks?
What I have not heard (on branches
Rumour is not born in torments!),
In my stumbling block stumps,
In entire punctuation marks?
Yes, here and now, in dictionary’s pages
Giving immortal strength as gift –
Yes, unless I say that
What I knew until I opened
My mouth, knew even on the line
Lips, behind which are fragments…
And anew, all entire,
I will know as soon as I am quiet.
2
And to me from bush – do not make noise
The human world, wait a minute!
And to me from bush – silence:
That, - between speech and quiet.
The one - you can - with nothing, you can call
With everything: deep, inescapable.
Indistinctness! Our posthumous
Poems – wonderful slurs.
Confusion of old gardens,
Confusion of new music,
Confusion of first syllables,
Confusion of Second Faustus.
There - before everything, after everything.
The hum of many going to the forum.
But – the noise in the ear,
Connected in which are all things.
As if you were the jugs of east –
On the hillock in front
From a bush such a quiet,
You can’t express it more fully: Complete.
“К озеру вышла. Крут берег.”
К озеру вышла. Крут берег.
Сизые воды в снег сбиты,
На голос воют. Рвут пасти --
Что звери.
Кинула перстень. Бог с перстнем!
Не по руке мне, знать, кован!
В серебро пены кань, злато,
Кань с песней.
Ярой дугою -- как брызнет!
Встречной дугою -- млад -- лебедь
Как всполохнется, как взмоет
В день сизый!
* * * * *
I take a walk on the lake. Shore is steep.
Gray waters beaten into snow,
At voice they howl. Tearing the jaw -
What beasts.
Threw off a ring. May God be with the ring!
Not by hand, I know!
In silver drop of foam,
Like gold, the drop is with a song.
Ardent the arch – to splash it may!
The meeting arch – young - swan
How it flares up, how it flies up
On a gray day!