Кавказская рондель [Caucasian Rondel]
Кадрильон [Quadrillion]
Казалось бы, во время ваше [It seemed that in your time]
Какая-то сплошная хлыстань [Some continuous whiplash]
Какое мне дело [What is my business]
Как кошечка [Like a cat]
Как не любить мне слова «истый» [How I can’t love the word “truly”]
Как смеет жалкая бездарность [How dares pitiful mediocrity]
Как хорошо [How Good]
Как хорош сегодня гром утра [How good is this morning thunder]
Калемегдан в апреле [Kalemegdan In April]
Канон св. Иосафу [Canon of Holy Joseph]
Канцона (О, водопады Aluojа) [Canzona (O, waterfalls of Aluoja)]
Капель [Drop]
Каприз изумрудной загадки [Whim of emerald riddle]
Каприз царя [King’s whim]
Кара Дон-Жуана. Рассказ в Сицилианах [Punishment of Don Juan. Story in Sicilians]
Каретка куртизанки [Courtesan’s Carriage]
Кармен [Carmen]
Каролина Павлова [Carolina Pavlova]
Катастрофа [Catastrophe]
Катюлинька [Katyulinka]
Качалка грезерки [Dreamer’s carriage]
Квадрат квадратов [Square Of Squares]
Квартет [Quartet]
Квинтина I [Quintine I]
Квинтина II [Quintine II]
Квинтина III (Я здесь один, совсем один) [Quintine III (I am here alone, always alone)]
Квинтина IV (Любовь приходит по вечерам) [Quintine IV (Love comes on evenings)]
Квинтина V [Quintine V]
Келлерман [Kellerman]
Киплинг [Kipling]
Кин-Като [Kin-Cato]
Клавесины [Harpsichords]
Кладбищенские поэзы [Cemetery Poems]
Клуб дам [Ladies’ Club]
Клятва [Vow]
Кн. Б.А. Тенишеву [To Prince V.A. Tenishev]
Когда берет художник в долг [When artist takes in debt]
Когда ж [When]
Когда ночами [When at Nights…]
Когда ночело [When Overnight]
Когда озеро спать легло [When lake went to sleep]
Когда отгремел барабан [When the drum thundered]
Когда придет корабль [When Ship Will Come]
Когда хорошеет урод [When the ogre gets prettier]
Кокетта [Coquette]
Коктебель [Koktebel]
Колокол и колокольчик [Bell and little bell]
Колыбельная (ария Лотарио) [Lullaby (Lotario’s aria)]
Колыбель женственности [Cradle Of Womanhood]
Колыбель культуры новой [Cradle Of New Culture]
Колье рондо [Necklace Rondo]
Кольцов [Koltsov]
Коляска [Carriage]
Конавлянки [Konavlyankas]
Конан Дойль [Conan Doyle]
Кондитерская для мужчин [Confectionary For Men]
Кондитерская дочь [Candy Daughter]
Конечное ничто [Certain Nothing]
Корректное письмо [Correct letter]
Красный жасмин [Red jasmine]
Красота предсмертная [Dying beauty]
Крашеные [Painted Ones]
Крымская трагикомедия [Crimean tragicomedy]
Кто же ты [Who Are You]
Кто идет? [Who walks?]
Кузина Лида [Cousin Lydia]
Кузине Шуре [To Cousin Shura]
Кузмин [Kuzmin]
Кузнечик [Grasshopper]
Кузнец [Blacksmith]
Культура! Культура! [Culture! Culture!]
Купанье звезд [Bathing of stars]
Куприн [Kuprin]
Кутеж [Revelry]
Кэнзели [Kenzels]
Кэнзель III [Kenzel III]
Кэнзель IV (В ее будуаре так много нарциссов)[Kenzel IV (In her boudoir there are so many narcissuses)]
Кэнзель V (Однажды приехала к Ингрид Ортруда) [Kenzel V (Once she came to Ingrid Ortruda)]
Кэнзель VII (Какая в сердце печаль) [Kenzel VII (What sadness on the heart)]
Кэнзель VIII (Букет незабудок был брошен небрежно) [Kenzel VIII (Bouquet of forget-me-nots was thrown carelessly)]
Кэнзель IX (Уже в жасминах трелят соловьи) [Kenzel IX (Now in jasmine trill nightingales)]
Кэнзель XII (Птицы в воздухе кружатся) [Kenzel XII (In the air circle birds)]
К Альвине [To Alvina]
К воскресенью [To Sunday]
К Далмации [In Dalmatia]
К морю [To The Sea]
К портрету (В тебе есть то, чего ни в ком, ни в ком) [To a portrait (In you there’s something that’s in no one, no one)]
К рассказу Ф. Сологуба [To the story of S. Sologub]
К слухам о смерти Собинова [To rumours about the death of Sobinov]
К черте черта [To devil’s feature]
К шестилетию смерти Фофанова [On sixth anniversary of death of Fofanov]
Кавказская рондель
Январский воздух на Кавказе
Повеял северным апрелем.
Моя любимая, разделим
Свою любовь, как розы — в вазе…
Ты чувствуешь, как в этой фразе
Насыщены все звуки хмелем?
Январский воздух на Кавказе
Повеял северным апрелем.
Caucasian Rondel
January air in Caucasus
Blew with the northern April gust.
My dear, we will divide
Our love, like roses in a vase.
Do you feel, that in that phrase
The air is saturated with hops?
January air on Caucasus
Blew with April on the north.
Кадрильон
Грезить и плакать —
Плакать и грезить…
Больно и сонно,
Темень и склякоть…
Как пустозвонно
Пробило десять…
Плакать и грезить —
Грезить и плакать…
Quadrillion
To dream and weep –
To weep and dream…
There’s pain and sleep,
It’s slushy and dim…
How the clock idly
Beats out the ten…
To dream and weep –
To weep and dream…
Казалось бы, во время ваше
Казалось бы, во время ваше,
Когда все меньше с каждым днем
Поэтов с Божеским огнем, —
В такое время, время ваше, —
Беречь бы редкостные чаши,
А критик: «В турий рог согнем!..»
И эта гнусь во время ваше,
Когда нас меньше с каждым днем…
It seemed that in your time
It seemed that in your time
When there are fewer with each day
Of poets with divine flame, -
In such a time, the time of yours, -
To keep the rare cups,
And critic: the turian horn let’s bend
And this vileness in your time,
When there’s fewer of us with each day…
Какая-то сплошная хлыстань
Какая-то сплошная хлыстань
Вокруг: везде одни хлысты…
Укрой меня от них, о пристань, —
Объяла, обуяла хлыстань,
Ее назойливая свистань,
Ее газетные листы…
Вселенная — сплошная хлыстань,
Где хлест, хлестанье и хлысты!
Some continuous whiplash
Some continuous whiplash
Around: only whips everywhere…
Hide me from them, o jetty, -
Whiplash embraced, overwhelmed,
Her annoying whistle,
Her newspaper leaves…
Universe – continuous whiplash,
Where there’ whip, whipping and whips!
Какое мне дело
Какое мне дело, что зреют цветы?
Где вазы? ваз нет… не куплю ваз!
Какое мне дело! Когда созревали мечты,
«Простите, но я не люблю вас», —
Сказала мне ты.
Сказала… Горел, но теперь не горю,
На солнце смотрю уже — щурясь.
К чему эти розы? окрасить больную зарю?
Простите, но я не хочу роз, —
Тебе говорю.
What is my business
What is it my business that bloom flowers?
Where are vases? No vases… I won’t buy a vase!
What is it my business! When matured the dreams,
“Forgive, but I don’t love you,” –
To me you said.
Said… Burned, but now I don’t burn,
I looked squinting at the sun.
For what are these roses? To paint your sick dawn?
Forgive, but roses I do not seek, -
To you I speak.
Как кошечка
В ее устах томилася малина,
В ее глазах смеялись васильки,
А по ночам синели угольки…
Она была изящна, как Филина.
Она была как кошечка. «Кис-кис»,
Хотелось ей сказать, ее лаская.
В ее фигурке хрупкость восковая,
В ее душе — величие Балькис.
Like a cat
Raspberry was languishing in her lips,
In her eyes laughed the cornflowers,
And coals went blue in the night…
She was graceful, like owl.
She was cat. “Kitty-kitty,”
I wanted to say to her, her I did caress.
In her figure is wax fragility,
In her soul – greatness of Balkis.
Как не любить мне слова «истый»
Как не любить мне слова «истый»,
Когда от «истины» оно,
Когда в нем смысл таится чистый?
Как не любить мне слова «истый»,
Хотя бы всяческие «исты»
Его и портили давно?
О, истинное слово «истый» —
От истины самой оно!
How I can’t love the word “truly”
How I can’t love the word “truly,”
When it is of “the truth,”
When in it hides clean meaning?
How I can’t love the word “true,”
So that all sorts of “truths”
Spoiled him long in the past?
O, true word “truly” –
It is from truth as such?
Как смеет жалкая бездарность
Как смеет жалкая бездарность
О даровитости судить
И брызгать грязью в светозарность?
Как смеет жалкая бездарность
Вносить в собор свою базарность
И лик иконный бороздить?
Как смеет жалкая бездарность
О даровитости судить?
How dares pitiful mediocrity
How dares pitiful mediocrity
Judge the talent
And throw dirt at luminosity?
How dares pitiful mediocrity
Bring into cathedral its marketability
And furrow the icon face?
How dares pitiful mediocrity
Judge the talent?
Как хорошо
Как хорошо, что вспыхнут снова эти
Цветы в полях под небом голубым!
Как хорошо, что ты живешь на свете
И красишь мир присутствием своим!
Как хорошо, что в общем внешнем шуме
Милей всего твой голос голубой,
Что, умирая, я еще не умер
И перед смертью встретился с тобой!
How Good
How good it is, that flare up now
Flowers in fields under blue skies!
How good it is, that you live in the world
And with your presence the world grace!
How good it is, that in the common noise
Dearer than all is your voice of blue,
That, dying, I am not deceased
And before death I had encountered you!
Как хорош сегодня гром утра
Как хорош сегодня гром утра!
Бледно-розовы тона…
Как бежит привольно Иматра —
Образец для полотна!
Жизнь долга, жизнь без любви долга…
О, куда зовет мечта?
И терзает сердце иволга,
Как дней давних красота.
How good is this morning thunder
How good morning thunder is!
Pale-rose tones…
How runs Imatra at ease –
Sample for the canvas!
Life is long, life without love is long…
Oh, where does dream call us?
And torments the heart the oriole,
Like beauty of the days past?
Калемегдан в апреле
Как выглядит без нас Калемегдан —
Нагорный сад над Савой и Дунаем,
Где был толчок одной поэме дан,
Поэме той, которой мы не знаем?..
Там, вероятно, все теперь в цвету,
Не то что здесь — мороз, снега, метели,
И, может быть, там встретить можно ту,
Кто, так и кажется, сошла с пастели…
Она в тоске, — заметно по всему, —
Глядит в тоске, как мутно льется Сава,
Как вдалеке туманится Земун,
И все ее волнует чья-то слава…
Ей не хотелось бы идти домой,
На замкнутую улицу в Белграде,
Где ждет ее… Но кто он ей такой,
Я лучше умолчу, приличья ради…
Красавица она. Она тиха.
Не налюбуешься. Но скажет слово…
Я, впрочем, предназначил для стиха
Совсем не то… Начну-ка лучше снова:
Как выглядит теперь Калемегдан —
Бульвар над Савой, слившейся с Дунаем,
Где был толчок одной поэме дан,
Которой никогда мы не узнаем?..
Kalemegdan In April
How looks without us Kalemegdan –
Mountain garden over Dunai and Sava,
Where push was given to one poem,
Poem of her, of whom we do not know?..
There, probably, all is now in bloom,
Not like here – frost, snow, blizzards,
And, maybe, you will meet the one,
Who, as it seems, has stepped out of bed…
She is in sorrow – noticeable throughout –
In sorrow looks, as cloudy Sava pours,
Zemun is foggy from afar,
Somebody’s glory worries her…
She does not want to go home,
On closed street in Belgrade,
Where he waits for her… but who is he to her
I will be quiet, to be decent…
She is beautiful. She is quiet.
You won’t finish admiring… But the word she’ll say…
I, actually, intended two poems
For something else… I will begin again:
How looks again Kalemegdan –
Boulevard over Dunai and Sava,
Where push was given to one poem,
Which we will know never?..
Канон св. Иосафу
Я сердце свое захотел обмануть,
А сердце меня обмануло.
К. Фофанов
«Цветы любви и веры разбросав,
Молю тебя, святитель Иосаф:
Посей в душе благие семена,
Дай веру мне в златые времена!»
Так пред твоей иконой всеблагой
Молился я и набожной рукой
Не раз творил интуитивный крест.
И слышал я, как вздрагивал окрест.
Все, все, о чем тебя я попросил,
Исполнил ты. Я жарко оросил
Свои глаза и, к образу припав,
Пою тебя, святитель Иосаф!
Canon of holy Joseph
And I wanted to deceive my heart,
And my heart deceived me.
K. Fofanov
“Having scattered flowers of love and faith,
I pray to you, Holy Joseph:
Sow in the soul kind seeds,
Give me faith in times of gold!”
Thus before your all-good icon
I prayed and with pious hand
I created intuitive cross more than once.
And I heard, how the surrounding winced.
All, all, for which I asked,
You fulfilled. I irrigated hard
My eyes, and, falling to the icon,
Holy Joseph, I sing you ode!
Канцона (О, водопады Aluojа)
О, водопады Aluojа —
Пятиуступная стремнина,
Пленительные падуны!
Паденье ваше — удалое!
Вы, кем овлажнена ложбина,
Вы, кто над скалами звучны, —
Краса эстийской стороны, —
Я вас пою, о водопады
Реки извилистой и бурной,
В орешник, в густоте сумбурной
Запрятанные! Край прохлады
В полдневный изумрудный зной,
Отныне вы воспеты мной!
Canzona (O, waterfalls of Aluoja)
O, waterfalls of Aluoja –
Five-stage rapids,
Captivating waterfalls!
Your fall – daring!
You, by whom hollow is humidified,
You, who are sonorous in the rocks, -
Beauty of Estian land, -
I sing you, o waterfalls
Of a river winding and stormy,
Into nut, in chaotic density
Hidden! The chill’s land
In the noon’s emerald heat
From now you are sung by me!
Капель
Вы понимаете, что значит
Просолнеченная капель? -
Зима, смеясь, от счастья плачет,
Весны качая колыбель.
О, зиму смерть не озадачит:
Растаять — план ее и цель……
В глазах моих лучится влага —
Капель зимы души моей.
Ах, в ней отчаянья отвага:
Познать восторг последних дней.
Торопит смерть при спуске флага,
И я… я помогаю ей!
Drop
Do you understand what means
The sunlit drop?
Laughing, winter, from happiness weeps,
Spring’s cradle it rocks.
Oh, winter won’t puzzle death:
Its plan and aim – is to melt...
Dampness is radiant in my eyes, -
The drop of winter of my soul.
And in it despair’s bravery:
Delight of last days to know.
Death hurries at our flag’s lowering.
And I… I help her!
Каприз изумрудной загадки
Под обрывом у Орро, где округлая бухта,
Где когда-то на якорь моторная яхта
Ожидала гостей,
Под обрывом у замка есть купальная будка
На столбах четырех. И выдается площадка,
Как балкон, перед ней.
К ней ведут две аллеи: молодая, вдоль пляжа,
От реки прямо к морю, — и прямее, и ближе, —
А вторая с горы.
Эта многоуступна. Все скамейки из камня.
В парке места тенистее нет и укромней
В час полдневной жары.
Я спускаюсь с откоса и, куря сигаретку,
Крутизной подгоняем в полусгнившую будку
Прихожу, и, как дым
Сигаретки, все грезы и в грядущее вера
Под обрывом у замка, под обрывом у Орро,
Под обрывом крутым.
Прибережной аллеей эластично для слуха
Ты с надменной улыбкой приближаешься тихо
И встаешь предо мной.
Долго смотрим мы в море, все оветрены в будке,
Что зову я «Капризом изумрудной загадки»,
Ты — «Восточной страной».
А когда вдруг случайно наши встретятся очи
И зажгутся экстазом сумасшедшие речи, —
Где надменность твоя?
Ты лучисто рыдаешь и смеешься по-детски,
Загораешься страстью и ласкаешься братски,
Ничего не тая.
А потом мы уходим, — каждый разной дорогой,
Каждый с тайной тревогой, упоенные влагой, —
Мы уходим к себе,
И, опять сигаретку раскурив, я не верю
Ни бессмертью, ни славе, ни искусству, ни морю,
Ни любви, — ни тебе!..
Whim of emerald riddle
Under cliff of Orro, where there’s rounded bight,
Where sometime on anchor the motor yacht
Waited for passengers,
There is bathing booth under cliff by the palace
On four poles. And the plaza protrudes,
Like balcony, before her.
To her lead two alleys: young, along beach sand,
From river to sea – more straight and more near, -
And second from the mountains.
It’s multi-stage. All benches of stone.
In park there’s no place shadier or more secluded
At noon in the hour of heat.
I descend from slope and, smoking a cigarette,
We chase with steepness the half-rotten booth
I come and, like cigarette
Smoke, and all dreams and in future faith
Under cliff at Orro, under cliff at the palace,
Under the stiff cliff.
The riverside valley is elastic for hearing
You with an arrogant smile quietly nearing
Stand before me.
We look at the sea, all in booth weathered,
That I call “whim of riddle of emerald,”
You – “land of east.”
And when suddenly our eyes meet
And insane speeches burn with ecstasy, -
Where is your arrogance?
You radiantly weep and laugh childishly,
You will burn with passion and brotherly caress,
Melting nothing.
And then we leave – each his own way,
Each with secret anxiety, intoxicated with dew
We pass into ourselves,
And, again smoking a cigarette, I do not trust
In glory, sea, immortality, art,
Love – or you and yours!
Каприз царя
Царь на коне, с похмелья и в дремоте,
И нищая красавица в лесу.
Развратница в забрызганных лохмотьях,
Похожая на рыжую лису…
Смеется царь: «Когда бы были седла!..
Но может быть ко мне вы на седло?»
Бесстыдница расхохоталась подло,
Смотря в глаза вульгарно, но светло:
«У вашего величества есть кони,
И если не с собой, то при дворе…
Вы их не пожалейте для погони, —
Тогда мой труп настигнут на заре.
А я… А я ни за какие средства
Не смею сесть в одно седло к царю:
Я — нищая, и я порочна с детства,
И с Вами мне не место, говорю».
Царь запылал и загремел он: «Падаль!
Как смела ты разинуть рабский зев?»
С коня он слез и — поясненье надо ль? —
Царь взял ее, как черт, рассвирепев.
Он бил ее, он жег ее нагайкой,
То целовал, то рвал за волоса…
И покраснело солнце над лужайкой,
И, как холопы, хмурились леса.
А нищая, в безумьи от побоев,
Громила трон царя до хрипоты:
— Моя болезнь взята самим тобою, —
Страдай, дурак, меня не понял ты!
King’s whim
A king on horse, from hangover and napping,
And the poor beauty in the woods.
A slut in rags tattered,
Looking like an orange fox…
The king laughs: “When had there been saddles!..
But maybe you had not been saddle to me?”
Meanly laughed the one shameless,
Looking into eyes vulgarly, but luminously:
“Your Majesty possesses horses,
And if not with yourself, then in the lawn…
You pity them for the chases –
Then my corpse will reach for the dawn.
And I… I not for any means
Will dare to sit on saddle with the king,
I’m poor, and from childhood I’m sinful,
And do not have the place for you, I speak.”
King flared up and thundered: “Carrion!
How dared you gape the mouth of a slave?”
He climbed from horse and – need I clarification?
King took her, like devil, enraged.
He beat her, he burned her with the lash,
Either kissed her or tore hair of her…
And the sun over meadow went red,
And the forests frowned, like serfs.
And the poor one, insane from beatings,
Till hoarseness thundered the throne of the king:
“By you is taken my illness, -
Suffer, fool, you don’t understand me.”
Кара Дон-Жуана. Рассказ в Сицилианах
1
Да, фейерверком из Пуччини
Был начат праздник. Весь Милан
Тонул в восторженной пучине
Веселья. Выполняя план
Забав, когда, забыв о чине,
И безголосый стал горлан…
Однако по какой причине
Над городом аэроплан?
2
Не делегаты ль авиаций
Готовят к празднику салют?
Не перемену ль декораций
Увидит падкий к трюкам люд?
Остолбились в тени акаций
Лакеи при разносе блюд.
Уж то не классик ли Гораций
Встает из гроба, к нови лют?..
3
Как странно вздрогнула синьора!
Как странно побледнел синьор! —
Что на террасе у собора
Тянули розовый ликер!
И вот уж им не до ликера,
И в небеса за взором взор —
Туда, где стрекотня мотора
Таит нещадный приговор…
4
На людной площади Милана
Смятенье, давка, крик и шум:
Какого-то аэроплана
Сниженье прямо наобум —
Мертва испанская гитана
И чей-то обезглавлен грум,
И чья-то вся в крови сутана,
И у толпы за разум ум!
5
Умолк оркестр на полуноте, —
Трещит фарфор, звенит стакан,
И вы, бутылки, вина льете!
Тела! вы льете кровь из ран…
В испуге женщины в капоте
Спешат из дома в ресторан.
Аэроплан опять в полете,
Таинственный аэроплан…
6
И в ресторане у собора,
Упавши в пролитый ликер,
«Держите дерзостного вора!» —
Кричит в отчаяньи синьор:
«Жена моя, Элеонора, —
Ее похитил тот мотор!..»
Да, если вникнуть в крик синьора,
Жену вознес крылатый вор.
7
Но — миг минут, и в ресторане,
Как и на площади на всей,
Опять веселое гулянье, —
Быть может, даже веселей…
Взамен Пуччини из Масканьи
Несутся взрывы трубачей,
И снова жизнь кипит в Милане
Во всей стихийности своей.
8
А результат недавней драмы —
Вполне понятный результат:
Во все концы радиограммы
О происшествии летят.
Портреты увезенной дамы
Тут выставлены в яркий ряд
И в целом мире этот самый
Аэроплан искать велят…
9
Одни в безумьи, муж без цели
Смотря на небо, скрежетал
Зубами, и гитаны пели,
Печально озаряя зал,
Как бы над мертвыми в капелле
Прелат служенье совершал,
Вдруг неожиданно пропеллер
Над площадью заскрежетал.
10
И вот, почти совсем откосно,
Убив с десяток горожан,
Летит с небес молниеносно
В толпу другой аэроплан.
Пока гудел многовопросно
В толпе угрозный ураган, —
Похитив мужа, гость несносный
Вспорхнул, и вот — под ним Милан!..
11
Летели в небе два мотора, —
Один на Тихий океан,
На ширь и гладь его простора,
На дальний остров из лиан.
Другой на север, за озера
Норвегии, где воздух льдян.
И на одном — Элеонора,
И на другом — ее Жуан.
12
На островках, собой несхожих,
Машины скинули их двух.
На двух совсем различных ложах
С тех пор тиранили свой дух
Супруги: муж лежал на кожах
Тюленьих, под женой был пух
Тропичных птиц. И глаз прохожих
Не жег их: каждый остров глух.
13
Ласкал серебряные косы
Проникнутый мимозой бриз.
Что на траве сверкало: росы
Иль слезы женские? Кто вниз
Сбегал к воде? Кому откосы
Казались кочками? «Вернись!» —
Стонало эхо. Ноги босы…
От безнадежья стан повис…
14
Хрустел седыми волосами
Хрустальный ветер ледяной.
Жуан стоял у моря днями,
В оцепенении, больном,
С глубоко впавшими глазами,
С ума сводящею мечтой,
Что, разделен с женой морями,
Он не увидится с женой.
15
Хохочут злобно два пилота,
Что их поступок — без следа,
Что ими уничтожен кто-то,
Что тайну бережет вода,
Что вот возникло отчего-то
Тому, кто юн, кто молода,
«Всегда» любившим без отчета
Карающее «Никогда!»
Punishment of Don Juan. Story in Sicilians
1
Yes, with fireworks from Puccini
Began our holiday. All Milan
Drowned in the excited abysses
Of merriment. Fulfilling the plan
Of fun, when, the rank forgetting
And voiceless became the loudmouth…
But for which reason
There is an airplane over town?
2
Not delegates to aviation
Ready salute for holidays?
Not the change of decoration
Will see the greedy to tricks of men?
Stunned in the shade of the acacias
Lacqueys in carrying of meals.
Would not the classical from Horace
Rise to new ones from coffin!
3
How strangely shuddered the signora!
How strangely paled the signior! –
That at the cathedral’s terrace
They drank the pink liqueur!
And here they don’t have time for liqueur,
And sight before sight in the sky –
There, where the chattering of motor
The merciless judgment hides…
4
On people’s square of Milan
Confusion, crush, noise and screams:
The lowering of some airplane
Is right randomly –
Is dead the Spanish gitana
And somebody’s groom without a head,
And somewhere in blood of soutane,
And the crowd has its mind!
5
Orchestra went silent in half-note, -
The porcelain crackles, the glass rings,
And pour the wine, you bottles!
Bodies! You pour blood from wounds…
In fright of woman in the hood
They hurry from home to restaurant.
Airplane is in flight again,
The mysterious airplane…
6
And in the restaurant by cathedral,
Falling into the spilled liqueur,
“Hold the impudent robber!” –
Shouts in despair the signior:
“My wife, Eleanor, -
Her motor has gone quiet!”…
Yes, if to heed the cry of signior,
The winged thief raised the wife.
7
But – moment of minutes, and in restaurant
Like on the whole square,
Again is the joyful partying, -
Maybe even happier…
Instead of Puccini from Mascagni
Carry explosions of trumpeters,
And again life boils in Milan
In all its spontaneity.
8
And the result of recent drama –
An understandable result:
From all ends the radiograms
Fly about incident.
Portraits of taken away dame
Are exhibited in a bright row
And they will to seek the same
Airplane in the whole world…
9
Alone in madness, husband without aim
Looking at sky, gnashing the teeth,
And the gitanas sang,
Illuminating hall sadly,
As if over the dead in chapel
Performed a service the prelate,
Suddenly unexpectedly propeller
Over the square gnashed.
10
And here, under slope almost,
Having killed ten citizens,
Flies into crowd from the skies
Another lightning-fast`airplane.
While buzzed the multi-questioned
In crowd menacing hurricane, -
Having kidnapped the husband, unbearable guest
Flew up – and under him Milan.
11
In the sky flew two engines, -
One for the Pacific Ocean,
In breadth and smoothness of its expanse,
On far-off island in the vine.
Another to north, from Norway’s
Lakes, where icy is air.
And on one – Eleanor,
And her Juan on the other.
12
On islands, dissimilar themselves,
The cars dropped the two of them.
On two completely different beds
Spirit was tyrannized from those times
By spouses: husband lay on the skin
Of seal, was down under wife
Of tropical birds. And passerby’s eye
Did not burn her: each isle was deaf.
13
Caressed the silver braids
The imbued with mimosa breeze.
That shined in the grass:
Dew or woman’s tears? Who beneath
Ran to water? For whom the slopes appeared
Like bumps? “Return!” –
Moaned the echo. Feet are bare…
From hopelessness the figure hung.
14
Crackled with gray hair
The crystal icy wind.
Juan stood at the sea for days,
In daze, ill,
With the deeply sunken eyes,
With a maddening dream,
That, divided from the wife by seas,
With his wife he will not meet.
15
Spitefully laughing are two pilots
That their act – is without trace,
That by them someone is exterminated,
What secret the water keeps,
That for some reason there arose
To him who’s youthful, to him who’s young,
To loving without answer “always”
The “never” punishing!
Каретка куртизанки
Каретка куртизанки, в коричневую лошадь,
По хвойному откосу спускается на пляж.
Чтоб ножки не промокли, их надо окалошить, —
Блюстителем здоровья назначен юный паж.
Кудрявым музыкантам предложено исполнить
Бравадную мазурку. Маэстро, за пюпитр!
Удастся ль душу дамы восторженно омолнить
Курортному оркестру из мелодичных цитр?
Цилиндры солнцевеют, причесанные лоско,
И дамьи туалеты пригодны для витрин.
Смеется куртизанка. Ей вторит солнце броско.
Как хорошо в буфете пить крем-де-мандарин!
За чем же дело стало? — к буфету, черный кучер!
Гарсон, сымпровизируй блестящий файф-о-клок…
Каретка куртизанки опять все круче, круче,
И паж к ботинкам дамы, как фокстерьер, прилег…
Courtesan’s Carriage
Courtesan’s carriage, in a brown horse,
Along coniferous slope lowers unto the beach.
That feet do not get wet, they need to get in shoes,
As keeper of the health is marked the young page.
The curly musicians must perform
Bravura mazurka. To lectern, maestro!
Will it be possible to make silent ladies’ souls
With resort orchestra from the melodious zither?
Cylinders shine in sun, brushed glossy,
And ladies’ toilets for shop windows are fit.
Courtesan laughs. She’s echoed by sun splashy,
How good it is to drink “mandarin cream” in buffet!
What has become the deed? To buffet, black coachman!
Garcon, improvising in five-o-clock to shine…
Courtesan’s carriage, still harder, harder, again,
And page to lady’s shoes, like fox-terrier, did lean…
Кармен
Кармен! какая в ней бравада!
Вулкан оркестра! Луч во тьме!
О, Гвадиана! О, Гренада!
О, Жорж Бизэ! О, Меримэ!
Кокетливая хабанера,
И пламя пляски на столе,
Навахи, тальмы и сомбреро,
И Аликант в цветном стекле!..
Застенчивая Микаэла
И бесшабашный Дон-Хозэ…
О ты, певучая новелла!
О Меримэ! О, Жорж Бизэ!
И он, бравурный Эскамильо,
Восторженный торреадор;
И ты, гитанная Севилья,
И контрабанда в сердце гор…
Кармен! И вот — Медея Фигнер,
И Зигрид Арнольдсон, и Гай…
Пускай навеки май их сгинул, —
Но он ведь был, их звучный май!
Пусть время тленно, и сквозь сито
Его просеяны лета, —
Она бессмертна, Карменсита,
И несказанно золота!
Carmen
Carmen! What bravura is in her!
Orchestra’s volcano! In darkness, ray!
O, Guadiana! O, Grenada!
O, Georges Bizet! O, Merimee!
Coquettish habanera,
And on the table dance of flames,
Navajos, talmas and sombrero,
And Alicante in colored glass!..
The shy Michaela
And reckless Don-Jose…
Oh you, singing novella!
O, Merimee! O, Georges Bizet!
And he, brave Escamillio,
Toreador in delight;
And you, guitar Seville,
And contraband in mountains’ heart…
Carmen! And here – Medea Figner,
And Zigrid Arnoldson, and Guy…
May May for centuries disappear them, -
But it had been, their loud May!
May time be perishable, and through sieve
For him summers sift, -
She is immortal, Karmedsita,
And golden unspeakably!
Каролина Павлова
«В пример развенчан Божьим Рим судом
Вам, мира многогранные владыки.
Земля и Небо, отвращая лики,
Проходят, новый обреча Содом».
Так возвещала Павлова о том,
Что наболело в сердце горемыки,
И те, кто духом горни и велики,
Почли ее стихов ключистый том.
И вся она, с несбывшеюся славой —
Неаполь, город, вымощенный лавой —
Застывшими отбросами горы.
Вселенен лик ее Маркиза Позы,
Вошедшего в девические грезы,
Ей стих сберегшего до сей поры…
Carolina Pavlova
“In example debunked with divine court Rome
To you, world’s rulers multifaceted.
Earth and sky, turning faces,
Come, new doomed Sodom.”
Thus proclaimed Pavlova of that,
That in the heart of the wretch went sore,
And they, who are in spirit furnaces and grand,
Read her poems’ keystone tome.
And all her, with unfulfilled fame –
Naples, city, with lava paved –
Frozen waste mountains.
Her universal face Pose Marquise,
Coming into the maidens’ dreams,
Having kept her verse till these times…
Катастрофа
Произошло крушение,
И поездов движение
Остановилось ровно на восемнадцать часов.
Выскочив на площадку,
Спешно надев перчатку,
Выглянула в окошко: тьма из людских голосов!
Росно манила травка.
Я улыбнулся мягко,
Спрыгнул легко на рельсы, снес ее на полотно.
Не говоря ни слова,
Ласкова и лилова,
Девушка согласилась, будто знакома давно…
С насыпи мы сбежали, —
Девушка только в шали,
Я без пальто, без шапки, — кочками и по пенькам.
Влагой пахнули липы,
Грунта плеснули всхлипы,
Наши сердца вздрожали, руки прильнули к рукам.
Благостью катастрофы
Блестко запел я строфы,
Слыша биенье сердца, чуждого сердца досель.
Чувства смешались в чуде,
Затрепетали груди…
Опоцелуен звонко, лес завертел карусель!
Catastrophe
A wreck happened,
And movement of the trains
Did not stop for eighteen hours.
On the square leaping,
Putting glove on hurriedly,
I looked in window: people’s voices’ darkness!
Lured the grass.
I lightly smiled,
Lightly jumping on rails, on canvas bearing her.
Not saying a word,
Tender and purple,
Girl appeared as if to all familiar.
We ran from the embankments –
Only in shawl is the young maiden,
And without coat, without hat – by hummocks and by stumps.
Of wetness smelled the lindens,
Splashed the sobs of granite,
Our hearts trembled, arms snuggled up to arms.
With catastrophe’s goodness
I brilliantly sang the lines,
Hearing beating of the heart, hitherto stranger’s heart.
The feelings mixed in miracles,
Trembled the chests…
Kiss loudly, carousel is spun by wood!
Квартет
…Марсель Швоб
Перронета, Гильомета,
Иссабо и Жаннетон,
Вашей страстности комета
Продается за тестон
Гильомета, Перронета,
Жаннетон и Иссабо
Вы для девочки-корнета
Принесли стихи Рембо.
Это верные приметы,
Что в крови повышен тон
Перронета, Гильомета,
Иссабо и Жаннетон.
Ах, теперь для кабинета
Надо ль спаржу и тюрбо,
Гильомета, Перронета,
Жаннетон и Иссабо?
Quartet
Marseille Shvob
Perroneta, Gilyumeta,
Issaba and Janneton,
Comet of your passion
Is sold for teston
Of Gilyumeta, Perroneta,
Issaba and Janneton,
You for the girl-cornet
Bring the Rimbaud’s poems.
These are the first signs,
That in blood is raised the tone
Of Perroneta, Gilyumeta,
Issabo and Janneton.
Ah, now from the cabinet
We need asparagus and turbot,
Gilyumeta, Perroneta,
Janneton and Issabo?
Квинтина I
Благоухающая вся луною
И упояющая соловьем,
Она владычествует надо мною —
Вервэна, выглотанная живьем, —
С лимоном устрица — фужер с волною.
Не захлебнуться ли теперь волною?
Не погрузиться ли в нее живьем?
Весь озаряемый больной луною,
Остро я чувствую, что надо мною —
Соблазн, растрелившийся соловьем.
Кто не прикидывался соловьем
Под этой ветреной, шальной луною?
Кто не мечтал меня изъять живьем?
Глубь не влекла ль меня своей волною?
Кто не рапировал в мечтах со мною?
О, благодать небес! Ты надо мною
Благоуханною течешь волною,
Поешь весенящимся соловьем,
И, обливая вдруг меня луною,
Возносишь в синие верхи живьем.
Та, кто живое все берет живьем,
Неторжествующая надо мною,
Легко выбрасывает мне волною
Вервэну, трелящую соловьем
И упояющую мозг луною…
Quintine I
Redolent with all the moon
And intoxicating with nightingale,
She above me reigns supreme –
Swallowed alive, Vervain, -
Oyster with lemon – wine glass with wave.
Not now to choke with the wave?
Not to load into it alive?
All illuminated by white moon,
Sharply I feel, it me above –
Temptation, shot by nightingale to death.
Who didn’t appear a nightingale
Beneath this windy, crazy moon?
Who to take me alive didn’t dream?
Did not depth lure me with its wave?
Who hasn’t rapped in dreams with me?
O, grace of heaven! Over me
You’re flowing with redolent wave,
Like a spring nightingale you sing,
And, around me with moon pouring,
You ascend alive into blue heavens.
Thus, who takes alive all alive,
Not triumphant over me,
Lightly throws to me with the wave
Vervain, trilling with nightingale
And with moon intoxicating the brain…
Квинтина II
Моя земля! любовью ты жива!
Моя любовь! ты вскормлена землею!
Ты каждый год по-вешнему нова!
Сверкающие утренней зарею
Пою тебе хвалебные слова!
О, что за власть имеют те слова,
Которые излучены зарею!
Земная жизнь! да будь всегда жива!
Земная страсть! да будь всегда нова!
Бессмертно будь, рожденное землею!
Я создан сам цветущею землею,
И только ею грудь моя жива.
Я вдохновляюсь юною зарею,
Шепчу в восторге нежные слова.
Так: жизнь земли всегда душе нова.
И ты, моя любимая, нова,
Когда щебечешь чарные слова,
Дарованные млеющей землею.
К тебе любовь бессмертная жива,
Она сияет майскою зарею.
О, наслаждайтесь красочной зарею
И славословьте жизнь: она нова!
Творите вдохновенные слова!
И пусть планета, что зовут Землею,
Пребудет ввек прекрасна и жива!
Quintine II
My homeland! With love you're alive!
You’re fed by the earth, my love!
Every year with the spring you’re new!
Shining with morning dawn
I sing praises for you!
O, what power have the words
Which are emitted by dawn!
Earthly life! Be always alive!
Earthly passion! Be always new!
Be immortal, born of the earth!
I am created by blooming earth,
And from it alive is my chest.
I am inspired by young dawn,
I whisper in delight tender words.
Thus: life of earth is new to the spirit always.
And you, my beloved one, new,
When you chirp charming words,
Given by one chilly earth.
To you immortal love is alive,
With May dawn she shines.
O, enjoy the colorful dawn
And bless life: she is new!
Create the inspired lines!
And let the planet, that they call Earth,
Always be beautiful and alive!
Квинтина III (Я здесь один, совсем один)
Я здесь один, совсем один —
В том смысле, что интеллигента
Ни одного здесь нет. Вершин
Сосновый говор. Речки лента
Зеркальная в кудрях долин.
Отрадны шелесты долин
И влажная влекуща лента.
Среди людей я все ж один,
И, право, тоньше шум вершин
Для слуха грез интеллигента.
Искусство — для интеллигента:
Среди невест лишь он один
Ждет, чтобы даже кинолента
Струила аромат долин,
И свято любит свет вершин.
Стремитесь к холоду вершин,
Привыкшие к теплу долин,
Беря пример с интеллигента.
Пусть из ползучих ни один
Не падает, виясь, как лента.
Милей всех лент — любимой лента,
Она превыше всех вершин.
Внемлите, жители долин,
Всей гамме чувств интеллигента:
Взлет — смысл единственный один!
Quintine III (I am here alone, always alone)
I am here alone, alone always –
In that sense, that no one
Grew smart. Speech of the heights of the pine.
The river’s band
Mirrored in valley’s curls.
Happy the valley’s rustles
And attractive is the wet band.
I am just one among the people,
And, rightly, thinner is noise of heights
For gossip of dreams of the intelligent.
Art – for the intelligent:
Just one out of brides
Waits, so that the film reel
Will stream aroma of valleys,
And love sacredly the heights’ lights.
Aspire to cold of the heights,
Used to the warmth of the valleys.
Taking example from the smart.
Among the crawling not one
Will fall, curling, like a band.
Dearer than all tapes – the beloved’s tape.
She is than all the heights higher.
Listen, residents of the valley,
To all the gamma of feelings of intelligent;
One meaning alone – Flight!
Квинтина IV (Любовь приходит по вечерам)
Любовь приходит по вечерам,
А на рассвете она уходит.
Восходит солнце, и по горам,
И по долинам лучисто бродит,
Лучи наводит то здесь, то там.
Мир оживает то здесь, то там,
И кто-то светлый по миру бродит,
Утрами бродит, а к вечерам
Шлет поцелуи лесам, горам
И, миротворя весь мир, уходит.
Уходят горы, и век уходит.
И что звучало по вечерам,
Забыто к утру. Лишь память бродит,
Как привиденье, то здесь, то там,
Да волны моря бегут к горам.
Нам надоели низы — к горам
Мы устремились: ведь солнце там!
А вечерами оно уходит…
Тогда — обратно: по вечерам
Уходит Ясность, и Нежность бродит.
Пока мы юны, пока в нас бродит
Кровь огневая, спешим к горам:
Любовь и Солнце мы встретим там!
Пусть на закате оно уходит,
Она приходит по вечерам…
Quintine IV (Love comes on evenings)
Love comes on evenings,
And, under the setting sun, leaves.
Rises the sun, and on the mountains,
And on valleys wanders radiantly,
The rays go sometimes here, sometimes there.
Livens up world sometimes here, sometimes there,
And wanders the world someone luminous,
Walks in the mornings, and in the evenings
Sends kisses to forests, mountains
And, blessing the world, leaves.
Mountains leave, century is leaving.
And what sounded in the evenings,
Forgotten till morning. Just memory wanders,
Like ghosts, sometime here, sometimes there,
But waves of the sea rush to mountains.
We’re tired of lows – to the mountains
We strive: the sun is there!
And in the evenings all departs…
Then – in return: by the nights
Walks Clarity, walks Tenderness.
While we are young, while in us runs
Fiery blood, hurrying to mountains:
We will not meet Sun and Love!
May it leave on the sunset,
In the evenings it will leave…
Квинтина V
Когда поэт-миллионер,
При всем богатстве, — скряга,
Он, очевидно, духом сер.
Портянки, лапти и сермяга —
Нутро. Снаружи — эксцессер.
О, пошехонский эксцессер,
Офрачена твоя сермяга!
О нищенский миллионер,
Твой алый цвет промозгло-сер!
Ты даже в ощущеньях скряга!
Противен мот. Противен скряга,
Тем более — миллионер,
Кому отцовская сермяга
Стеснительна: ведь эксцессер
Фрак любит — черен он иль сер…
Вообразите: фрак — и сер…
Тогда рутинствуй, эксцессер!
Тогда крути беспутно, скряга!
Тогда бедуй, миллионер!
Стань фраком, серая сермяга!
Компрометирует сермяга
Того лишь, кто душою сер.
Отвратен горе-эксцессер,-
По существу — скопец и скряга,
По кошельку — миллионер.
Quintine V
When poet-millionaire,
With all his wealth – miser,
He is for certain gray in soul.
Footcloths, bast shoes and rough coat
Inside. Outside – excessor.
O, Poshehonsky excessor!
Blacked out is your rough coat!
O beggar millionaire,
Chilly-gray is your color scarlet!
Even in feelings you are a miser!
Hateful is spendthrift. Hateful is miser,
The more – millionaire,
To whom the father’s rough coat
Is shy: that the excessor
Loves tuxedo – is it black or gray.
Imagine: tuxedo – and gray…
Then keep the routine, excessor!
Then spin dissolutely, miser!
Then be poor, millionaire!
Become tuxedo, rough coat of gray!
Compromises the rough coat
With that it is gray on the soul.
Disgusting is sorrow-excessor,
In essence – eunuch and miser,
In the wallet – millionaire.
Келлерман
Материалистический туннель
Ведет нежданно в край Святого Духа,
Над чем хохочет ублажитель брюха —
Цивилизации полишинель.
Хам-нувориш, цедя Мускат-Люнель,
Твердит вселенной: «Покорись, старуха:
Тебя моею сделала разруха, —
Так сбрось капота ветхую фланель…»
Но в дни, когда любовь идет по таксе,
Еще не умер рыцарь духа, Аксель,
Чьей жизни целью — чувство к Ингеборг.
И цело завещанье Михаила
С пророчеством всему, что было хило,
Любви вселенческой познать восторг!
Kellerman
Materialistic tunnel
Leads unexpectedly to Holy Spirit’s land,
Above it laughs the belly pleaser –
Civilization’s Polichinelle.
Boor – noveau riche, Muscat Lunel,
Mumbles to universe: “Submit, old woman:
Devastation made you mine own, -
Thus throw from the hood shoddy flannel…”
And in the days, when love goes as planned,
Don’t die the knight of spirit, Axl,
Feeling to Ingeborg for the whole life.
And Mikhail’s whole will
With prophecy for what has been ill,
To fathom universal love’s delight!
Киплинг
Звериное… Зуб острый. Быстрый взгляд.
Решительность. Отчаянность. Отвага.
Борьба за жизнь — девиз кровавый флага.
Ползут. Грызутся. Скачут. И палят.
Идиллии он вовсе невпопад:
Уж слишком в нем кричат инстинкты мага.
Пестрит пантера в зарослях оврага.
Ревет медведь, озлясь на водопад.
Рисует он художников ли, юнг ли,
Зовет с собой в пустыни или джунгли,
Везде и всюду — дым, биенье, бег.
Забыть ли нам (о нет, мы не забудем!),
Чем родственен звероподобным людям
Приявший душу зверя человек…
Kipling
The beast’s… sharp teeth. Quick look.
Determination. Desperation. Courage.
Struggle for life – bloody motto of the flag.
They crawl. They gnaw. They jump. And they fire.
To Idyll it is not out of place at all:
That instincts of the mage no more be screaming.
The panther is motely on the thickets of the ravine.
The bear roars, angry at waterfall.
He draws shipboys, or the artists,
Calling to jungle or the deserts,
Everywhere – running, beating, smoke.
For us to forget (O no, we don’t forget!),
How relative to beastly men
Is the man accepting beast’s soul…
В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом
По аллее олуненной Вы проходите морево…
Ваше платье изысканно, Ваша тальма лазорева,
А дорожка песочная от листвы разузорена —
Точно лапы паучные, точно мех ягуаровый.
Для утонченной женщины ночь всегда новобрачная…
Упоенье любовное Вам судьбой предназначено…
В шумном платье муаровом, в шумном платье муаровом —
Вы такая эстетная, Вы такая изящная…
Но кого же в любовники? и найдется ли пара Вам?
Ножки пледом закутайте дорогим, ягуаровым,
И, садясь комфортабельно в ландолете бензиновом,
Жизнь доверьте Вы мальчику в макинтоше резиновом,
И закройте глаза ему Вашим платьем жасминовым —
Шумным платьем муаровым, шумным платьем муаровым!..
Kenzel
In noisy moire dress, in moire dress noisy,
On moonlit alley you pass the sea…
Your dress is exquisite, your talma is azure,
And the road of sand is patterned with leaves –
Only spider’s paws, only jaguar’s fur.
For refined woman always cloudy is night…
Lover’s rapture is ordered for you by fate…
In noisy moire dress, in noisy dress moire,
You’re so aesthetic, you’re so full of grace…
And who into lovers! And will you find a pair?
Wrapping legs in plaid expensive, jaguar,
And, sitting comfortably in gasoline car,
You trust life to a boy in rubber mackintosh,
And with your jasmine dress close his eyes –
With noisy moire dress, with noisy moire dress!
Кин-Като
Вы не бывали в чайном домике
Напротив виллы адвоката?
И на бамбуковом ли столике
Поила чаем вас Кин-Като?
Что вам она читала в томике
Цветов восточного заката?
Глазами, резвыми как кролики,
На вас смотрела ли Кин-Като?
В благоуханьи карилопсиса
Вы с ней сидели ли покато,
Следя, как от желанья лопался
Костюм вуалевый Кин-Като?
Скажите мне, какими темами
Вы увлекли жену фрегата?
О, вероятно, кризантэмами
Ваш торс украсила Кин-Като!..
Kin-Cato
You had not been in a tea home
Against the villa of advocate?
And on the bamboo table
Drank tea with you Kin-Cato?
What in the flowers of Eastern sunset
She read to you in tome?
With sharp eyes, like rabbits,
Looked at you Kin-Cato?
In the blooming of Corylopsis
You did not sit aslope,
Waiting, like from wishing was popping
With vial bush Kin-Cato?
Tell me, with which topics
You wife of frigate carried off?
Oh, probable, with golden daisy
Your torso was beautified by Kin-Cato!
Клавесины
Твоя душа летит к иным долинам:
Она погружена в цветенье лип.
Ты подошла, мечтая, к клавесинам,
И подошел к мечтам твоим Делиб.
В благочестивый вечер под Крещенье
Мы, притаясь в пролесенной глуши,
С тобой испытывали восхищенье
От всей, лишенной города, души!
Рояль твой в городе стоял закрытым,
Твоя душа молчала, как рояль.
Лишь здесь, соприкоснувшись с новым бытом,
Она позванивает, как хрусталь.
Harpsichords
By other valleys flies your soul:
She is loaded in linden bloom.
Dreaming you came to harpsichord,
And Delib came up to your dreams.
In pious evening before Baptism
We, hiding in wilderness wooded,
With you experienced admiration
From the whole soul, of city deprived!
Your piano stood closed in the city,
Like piano silent was your soul.
But here, touching with new being,
She keeps ringing, like crystal.
Катюлинька
Гули-гулинька, гуля-гулинька,
С белым крылышком голубок…
Это ты, мой друг, ты, Катюлинька.
Ты, Катюлинька, мой дружок?
Осень дымчата. Лес и хижина.
День склоняется. Ночь близка.
Ты обижена… Ты унижена…
Ты любима мной, — как тоска…
Двери скрипнули. Бьется крылышко, —
То колышется твой платок…
Где ты, молодость?.. где ты, силушка?..
Где Катюлинька — мой дружок?
Katyulinka
Flower-party, flower-party,
With the dove’s wing white…
You are my friend, you, Katyulinka,
You, Katyulinka, are my friend!
Autumn is smoky. Wood and hut.
The day bows down. Near is night.
You are insulted… you are humiliated…
You beloved by me, - like angst.
Doors have creaked. The wing beats, -
Your handkerchief sways…
Where are you, youth? Where are you, strength?..
Where is Katyulinka – my friend?
Качалка грезерки
Как мечтать хорошо Вам
В гамаке камышовом
Над мистическим оком — над бестинным прудом!
Как мечты сюрпризэрки
Над качалкой грезэрки
Истомленно лунятся: то — Верлэн, то — Прюдом.
Что за чудо и диво! —
То Вы — леди Годива,
Через миг — Иоланта, через миг Вы — Сафо…
Стоит Вам повертеться, —
И загрезится сердце:
Все на свете возможно, все для Вас ничего!
Покачнетесь Вы влево, —
Королев Королева,
Властелинша планеты голубых антилоп,
Где от вздохов левкоя
Упоенье такое,
Что загрезит порфирой заурядный холоп!
Покачнетесь Вы вправо, —
Улыбнется Вам Слава
И дохнет Ваше имя, как цветы райских клумб;
Прогремит Ваше имя,
И в омолненном дыме
Вы сойдете на Землю, — мирозданья Колумб!
А качнетесь Вы к выси,
Где мигающий бисер,
Вы постигнете тайну: вечной жизни процесс,
И мечты сюрпризэрки
Над качалкой грезэрки
Воплотятся в капризный, но бессмертный эксцесс.
Dreamer’s carriage
How good it is for you to dream
In chestnut hammock
Over mystic eye – over algae-less pond!
Like dreams of the surpriser
Over the carriage of the dreamer
Weary in the moonlight: one – Vervain, one – Prudhomme.
What the marvel and wonder! –
You are – lady Godiva,
Through one moment – Iolanta, through another – Sappho…
It is worth for you to turn around, -
And will dream the heart:
All in world is possible, when for you there’s nothing!
You will to the left swing, -
The queen of queens,
Master of planets of blue antelopes,
Where by the flowers’ breath
There is such a bliss,
That every serf will dream of porphyry!
Swing to the right –
Glory will for you smile,
And will die your breath, like paradise flowers’ flower beds;
Will thunder your name,
In smoke smoldering
You will come to Earth – Creation’s Columbus!
And in height you will swing,
Where there’s beads flickering,
You will know secret: eternal life’s process,
And dreams of the surpriser
Over the carriage of the dreamer
Will incarnate as capricious, but immortal excess.
Квадрат квадратов
Никогда ни о чем не хочу говорить…
О поверь! Я устал, я совсем изнемог…
Был года палачом, — палачу не парить…
Точно зверь, заплутал меж поэм и тревог…
Ни о чем никогда говорить не хочу…
Я устал… О поверь! Изнемог я совсем…
Палачом был года, — не парить палачу…
Заплутал, точно зверь, меж тревог и поэм…
Не хочу говорить никогда ни о чем…
Я совсем изнемог… О поверь! Я устал…
Палачу не парить!.. был года палачом…
Меж поэм и тревог, точно зверь, заплутал…
Говорить не хочу ни о чем никогда!..
Изнемог я совсем, я устал, о поверь!
Не парить палачу!.. палачом был года!
Меж тревог и поэм заплутал, точно зверь!..
Square Of Squares
To talk about anything I never desired…
O believe, I’m tired, I am exhausted…
I was executioner for years – executioner does not soar…
Like a beast, lost between poems and worries…
I do not want to talk about anything…
I’m tired! O believe! I am exhausted…
I was executioner for years – executioner does not soar…
Like a beast, lost between poems and worries…
I never want to talk about anything…
I am exhausted! O believe! I am tired…
For executioner does not soar! Been executioner for years,
Like a beast, lost between poems and worries…
I never want to talk of anything!
I am exhausted, O believe! I am tired,
Executioner does not soar!.. I was executioner for years!
Like a beast, lost between poems and worries!..
Кладбищенские поэзы
I
Да, стала лирика истрепанным клише.
Трагично-трудно мне сказать твоей душе
О чем-то сладостном и скорбном, как любовь,
О чем-то плещущем и буйном, точно кровь.
И мне неведомо: хочу сказать о чем,
Но только надобно о чем-то. Быть плечом
К плечу с любимою, глаза в глаза грузя.
Там мало можно нам, а сколького нельзя.
Какою нежностью исполнена мечта
О девоженщине, сковавшей мне уста
Противоплесками чарующих речей,
Противоблесками волнующих очей!
Не то в ней дорого, что вложено в нее,
А то, что сердце в ней увидело мое,
И так пленительно считать ее родной,
И так значительно, что нет ее со мной…
Мадлэна милая! Среди крестов вчера
Бродя с тобой вдвоем, я думал: что ж, пора
И нам измученным… и сладок был озноб,
Когда — нам встречные — несли дубовый гроб.
И поворачивали мы, — плечо к плечу, —
И поворотом говорили: «не хочу».
И вновь навстречу нам и нам наперерез,
И нагоняя нас, за гробом гроб воскрес.
И были мертвенными контуры живых,
Под завывания о мертвых дорогих,
И муть брезгливости, и тошнота, и страх
Нас в глушь отбросили…
Живой на мертвецах,
Как я скажу тебе и что скажу, когда
Все всяко сказано уж раз и навсегда?!
1914. Декабрь
II
Вы на одиннадцатом номере, из Девьего монастыря,
Домой вернулись в черной кофточке и в шляпе беломеховой,
С лицом страдальческим, но огненным, среброморозовой мечтой горя,
И улыбаясь смутно-милому, чуть вздрагивая головой.
И было это в полдень солнечный, в одну из наших зимных встреч
На парковоалейных кладбищах, куда на час иль полтора
Съезжались мы бесцельно изредка, — давнишние ль мечты сберечь,
Глаза ль ослёзить безнадежностью иль в завтра претворить вчера…
Как знать? Да и зачем, любимая? Но «незачем» больней «зачем»:
«Зачем» пленительно безвестностью, а «незачем» собой мертво.
Так мы встречались разнотропные, наперекор всему и всем,
Мы, не встречаться не сумевшие во имя чувства своего…
Ни поцелуя, ни обручия — лишь слезы, взоры и слова.
Слегка присев на холм оснеженный, а часто — стоя тайный час.
Какой озлобленною нежностью зато кружилась голова!
Какою хлесткой деликатностью звучало — «Вы», и «Вам», и «Вас».
Назвать на «ты» непозволительно; и в голову мне не придет
Вас звать на «ты», когда действительно Вам дорог Ваш привычный муж.
Особенно Вы убедительна, что легче не встречаться год,
Что эти встречи унизительны, что надобность скрывать их — ужас!..
О, любящая двух мучительно! Вам муж как мне моя жена:
Ни в мужа, ни в жену влюбленные, и ни в друг друга — в Красоту!
Пленительнейшая трагедия! Душа, ты скорбью прожжена!
Зато телесно неслиянные, друг в друге видим мы Мечту!
Cemetery Poems
I
Yes, lyric a tattered cliché became.
Tragic-hard is it for me to your soul to tell
Of something sweet and mournful, like love,
Of something splashing and riotous, like blood.
And I don’t know: I want to say wherewith,
Not only needing something. To be
Shoulder to shoulder with beloved, eyes in eyes loading.
How little is allowed us and how much forbidden.
With what tenderness is fulfilled the dream
Of virgin woman, shackling my lips
With splash guard of talks charming,
With splash guards of eyes exciting!
Not in her is dear, what in her put,
And that in her I saw my heart,
And so captivating is to count her dear,
And so meaningful that she’s not with me here…
Dear Madelaine! Yesterday, crosses among,
Walking with you I thought: well, it’s time
And for us, tortured… and sweet was cold,
When – ones meeting us – carried the oak coffin.
And we turned – shoulder to shoulder, -
And turning spoke: “I don’t desire.”
And again across to us and us meeting,
And catching us, resurrected coffin from coffin.
And deathly were the alive ones’ contours,
Under the howling of the dear deceased,
And dregs of nausea, and fear, and disgust
Threw us into the wilderness…
Living on corpses,
What will I tell myself and what to you I will tell
When all is said once and for all?!
II
You are in the Maiden cemetery in number thirteenth,
Came home in black sweater and white fur hat fur,
With face suffering but fiery, burning with silver frost dream,
And smiling tenderly-dearly, barely shuddering with head.
And it was on sunny noon, in one of the evening meetings of ours
On park and alley cemeteries, when an hour to an hour
And a half we came aimlessly rarely – keep the dreams of old,
To wet eyes with hopelessness or into tomorrow yesterday to turn…
How to know! And what for, beloved! But “there’s no need” is than “what for” more ill
“What for” is captivating by obscurity, and “there’s no need” is for itself deceased.
Thus we met heterotropic, contrary to all and one,
We, having been unable to meet in name of feelings of ours…
No kiss, no hoops – just looks, words and tears.
Crutching slightly on snowy hill, and frequently – standing for a secret hour.
The head with what embittered tenderness is going round!
With which whip delicately sounded – “You,” and “to you,” and “your own.”
To call you “thou” is impermissible; and won’t come into my head
To call you “thou” when really to you was dear your familiar husband.
Especially you are convincing, that better not to meet for a year,
That these meetings are humiliating, that need to open for them – horror!..
O, one torturously loving two! Your husband is like my wife:
Not with husband, not with wife, not with each other – with beauty in love!
Captivating tragedy! Soul, with sorrow seared!
Though bodily unmerged, we see the dream in one another!
Клуб дам
Я в комфортабельной карете, на эллипсических рессорах,
Люблю заехать в златополдень на чашку чая в жено-клуб,
Где вкусно сплетничают дамы о светских дрязгах и о ссорах,
Где глупый вправе слыть не глупым, но умный непременно глуп…
О, фешенебельные темы! от вас тоска моя развеется!
Трепещут губы иронично, как земляничное желе…
— Индейцы — точно ананасы, и ананасы — как индейцы…
Острит креолка, вспоминая о экзотической земле.
Градоначальница зевает, облокотясь на пианино,
И смотрит в окна, где истомно бредет хмелеющий Июль.
Вкруг золотеет паутина, как символ ленных пленов сплина,
И я, сравнив себя со всеми, люблю клуб дам не потому ль?..
Ladies’ Club
I am in comfortable carriage, on springs elliptical,
I like to ride in golden noon into tea cup in ladies’ club,
Where tastily ladies gossip about society squabbles and quarrels,
Where dumb is not known as dumb, but smart one is surely dumb.
O, fashionable themes! Of you my angst will dissipate!
Ironically lips tremble, like jelly of strawberry…
“Indians – like pineapples, and pineapples – like Indians…” –
The Creole lady jokes, of exotic land remembering…
The lady mayor yawns, on the piano leaning,
And looks into the window, where raves intoxicating languid July.
Suddenly cobweb turns gold, like lazy prison of gloom, and
I, comparing you to all, love ladies’ club not why?
Клятва
Памяти сестры Зои
Клянусь тебе, Сестра, здесь, на твоей могиле,
(Как жутко прозвучал мой голос в тишине!)
Да, я клянусь тебе, что я достигнуть в силе
Того, что ты всю жизнь душой желала мне!
Борьбы я не боюсь, хотя я слаб; но тело,
Я знаю, ни при чем, когда силен мой дух.
Я тотчас в бой вступлю отчаянно и смело:
С щитом иль на щите — одно из двух!
Vow
In memory of sister Zoe
I vow to you, Sister, here, on grave of yours,
(How terribly pronounced in silence my voice!)
Yes, I vow to you, that I in strength would reach
That, which for whole life you for me wish!
I don’t fear fighting, though I’m weak: but, I know,
When my spirit is strong body is irrelevant.
I go into battle despairingly and bravely anew:
One out of two - the shield to shield!
Кн. Б. А. Тенишеву
Князь! милый князь! ау! Вы живы?
Перебирая писем ряд,
Нашел я Ваше, и, счастливый
Воспоминаньем, как я рад!
Мне сразу вспомнилась и школа,
И детство, и с природой связь,
И Вы, мой добрый, мой веселый,
Мой остроумный милый князь!
В Череповце, от скуки мглистом,
И тривиальном, и пустом,
Вас называли модернистом
За Сологуба первый том…
Провинциальные кокетки
От князя были без ума,
И казначейша (лик конфетки!)
Была в Вас влюблена сама,
Ведь штраусовская «Электра» —
Не новгородская тоска!..
О, Вы — единственный директор,
Похожий на ученика!
И вот, когда Вы, поседелый,
Но тот же юный и живой,
Пришли на вечер мой, я целый
Мирок восставил пред собой.
И поздравленья принимая
От Вас, и нежно Вас обняв,
Я вспомнил дни иного мая
И шорохи иных дубрав…
To Prince V.A. Tenishev
Prince, dear prince! Are you living?
Going through the letters’ row,
I found yours, and with happy memory
I am so overjoyed!
At once the school I remembered,
And childhood, and connection with nature,
And you, my good one, my happy one,
My humorous prince most dear!
In hazy from boredom Cherepovets
And trivial, and void,
You were called modernist
For Sologub’s first tome…
The provincial coquettes
Were for the prince without mind,
And treasurer (likeness of candy!)
Was herself with you in love.
And the Straussian “Electra” –
Not Novgorod angst!..
O, you – are the only director,
Looking like a student!
And, when you, gray-haired,
But still young and well,
Send to me the evening, before you
I restored the whole world.
And congratulations accepting
From you, as I tenderly you caress,
I remembered days of another May
And rustles of other forests…
Когда берет художник в долг
Когда берет художник в долг
У человека развитого,
Тот выполняет лишь свой долг,
Художнику давая в долг,
Оберегая, чтобы толк
Не тронул музника святого,
Берущего в несчастье в долг
У человека развитого.
When artist takes in debt
When artist take in debt
From a developed man,
He only completes his job,
Giving the artist in debt,
Protecting, that the sense
Did not touch holy musician,
Taking misery in debt
From a developed man.
Когда ж
«Смысл жизни — в смерти», — говорит война,
Преступника героем называя.
«Ты лжешь!» — я возмущенно отвечаю,
И звонко рукоплещет мне весна.
Но что ж не рукоплещет мой народ,
Бараньим стадом на войну влекомый?
Когда ж мой голос, каждому знакомый,
До разуменья каждого дойдет?
When
“Meaning of life is in death” says the war,
Calling the criminal a hero.
“You lie” – I retort angrily,
Loudly the spring applauds me.
But why do not my people applaud,
Like sheep flock to war drawn?
When my voice, familiar to each,
Everyone’s understanding will reach?
Когда ночами
Когда ночами все тихо-тихо,
Хочу веселья, хочу огней,
Чтоб было шумно, чтоб было лихо,
Чтоб свет от люстры гнал сонм теней!
Дворец безмолвен, дворец пустынен,
Беззвучно шепчет мне ряд легенд…
Их смысл болезнен, сюжет их длинен,
Как змея черных ползучих лент…
А сердце плачет, а сердце страждет,
Вот-вот порвется, того и ждешь…
Вина, веселья, мелодий жаждет,
Но ночь замкнула, — где их найдешь?
Сверкните, мысли, рассмейтесь, грезы!
Пускайся, Муза, в экстазный пляс!
И что нам — призрак! и что — угрозы!
Искусство с нами, — и Бог за нас!..
When at Nights…
When at nights all is quiet,
I want merriment, I want flames,
That would be dashing, that would be silent,
That chandelier light chase host of shades!
Palace is empty, palace is silent,
Quietly whispers to me the row of legends…
Their sense is sickly, long is their plot…
Like snakes of black crawling bands…
And the heart weeps, and suffers the heart,
Here-here will tear, - for him you wait…
Guilt, merriment, for music thirsts,
But night has closed – where will you find them?
Shine, thoughts! Dreams, fall laughing!
Let go, Muse, in dance of ecstasy!
And what for us – ghost! And what – threatened!
Art is with us – and for us is divinity!..
Когда ночело
Уже ночело. Я был около
Монастыря. Сквозила просека.
Окрест отгуживал от колокола.
Как вдруг собака, в роде мопсика,
Зло и неистово залаяла.
Послышались осечки хвороста,
И кто-то голосом хозяина
«Тубо!» пробаритонил просто.
Лес заветрел и вновь отгуживал
Глухую всенощную, охая.
Мне стало жутко, стало нужно
Людей, их слова. Очень плохо я
Себя почувствовал. Оглу́шенный,
Напуганный, я сел у озера.
Мне оставалось верст одиннадцать.
Решительность меня вдруг бросила, —
От страха я не мог подвинуться…
When overnight
It was overnight. I was near
The monastery. There was a clearing.
Neighborhood was buzzing from the bell.
A dog, a pug, suddenly
Barked angrily and frantically.
The misfires of brushwood were heard,
And with the master’s voice
“Turo” said simply in a baritone.
Forest weathered and went away again
The silent all-night vigil, sighing.
I felt afraid, I needed
People, their word. Very badly I
Felt. Stunned, afraid,
By the lake I sat down.
Eleven versts for me remained.
Determination threw me around –
I was from fear immobilized…
Когда озеро спать легло
Встала из-за стола,
Сказала: «Довольно пить»,
Руку всем подала, —
Преступную, может быть…
Женщина средних лет
Увела ее к себе,
На свою половину, где след
Мужчины терялся в избе…
Долго сидели мы,
Курили почти без слов,
За окнами — топи тьмы,
Покачивание стволов.
Когда же легли все спать,
Вышел я на крыльцо:
Хотелось еще, опять
Продумать ее лицо…
На часах фосфорился час.
Туман возникал с озер.
Внезапно у самых глаз
Бестрепетный вспыхнул взор.
И руки ее к моим,
И в жестоком нажиме грудь,
Чуть веющая нагим,
Податливая чуть-чуть…
Я помню, она меня —
В глаза — в уста — в чело,
Отталкивая, маня,
Спокойная, как стекло…
А озеро спать легло.
Я пил не вино, — уста,
Способные усыпить.
Бесстрастно, сквозь сон, устав,
Шепнула: «Довольно пить…»
When lake went to sleep
From the table stood,
“Enough drinking,” did tell,
To all gave a hand, -
Maybe criminal…
A woman of middle years
Her to herself leads,
On her half, where the trace
Of man in hut was lost…
For long did we sit,
Smoking almost without words,
In window – swamp of darkness,
Swinging of the trunks.
When we all went to bed,
Out on the porch I came:
I wanted, again,
To think of her face…
On clocks, phosphorized hour.
On lake the fog appeared.
Suddenly in the same eyes
The intrepid sight flared.
And her hands to mine,
And chest in pressure cruel,
Barely with nude blowing,
Barely-barely pliable…
I recall, she to me –
In eyes – in brow – in lips,
Pushing away, beckoning
Calm, like glass…
And the lake lightly sleeps.
I drank not wine –
Lips, able to put to sleep.
Dispassionately, through sleep, ordering,
Whispered: “Enough drinking…”
Когда отгремел барабан
Мне взгрустнулось о всех, кому вовремя я не ответил,
На восторженность чью недоверчиво промолчал:
Может быть, среди них были искренние, и у этих,
Может быть, ясен ум и душа, может быть, горяча…
Незнакомцы моих положений и возрастов разных,
Завертело вас время в слепительное колесо!
Как узнать, чья нужда деловою была и чья — праздной?
Как ответить, когда ни имен уже, ни адресов?..
Раз писали они, значит, что-нибудь было им нужно:
Ободрить ли меня, ободренья ли ждали себе
Незнакомцы. О, друг! Я печален. Я очень сконфужен.
Почему не ответил тебе — не пойму, хоть убей!
Может быть, у тебя, у писавшего мне незнакомца,
При ответе моем протекла бы иначе судьба…
Может быть, я сумел бы глаза обратить твои к солнцу,
Если б чутче вчитался в письмо… Но — гремел барабан!
Да, гремел барабан пустозвонной столицы и грохот,
Раздробляя в груди милость к ближнему, все заглушал…
Вы, писавшие мне незнакомцы мои! Видят боги,
Отдохнул я в лесу, — и для вас вся раскрыта душа…
When the drum thundered
I sorrow for those, to whom I didn’t give timely response,
For whose enthusiasm incredulously went silent:
Maybe, among them was sincerity, and at these,
Maybe, clear is mind and soul, may be, hot…
Strangers of my provisions and different of age,
Into dazzling wheel I have been turned by time!
How to know, which need is business and which – holiday?
How to answer, when there’s no address, no name?..
They wrote, that means, something they did need:
To encourage me, awaited encouragement
Strangers. O friend! I am sad. I am very confused.
Why not to respond to you – though you kill I won’t understand!
Maybe with you, a stranger to me writing,
Would otherwise the fate leak with an answer…
Maybe, I could turn your eyes to the sun,
Sensitively and thoroughly read the letter… But – thundered the drum!
Yes, thundered drum of empty-mouthed capital and din,
Crushing in chest tenderness to near one, drowned out all…
You, my writing strangers! The gods see,
I rest in the forest – and open to you is the whole soul…
Когда придет корабль
Вы оделись вечером кисейно
И в саду стоите у бассейна,
Наблюдая, как лунеет мрамор
И проток дрожит на нем муаром.
Корабли оякорили бухты:
Привезли тропические фрукты,
Привезли узорчатые ткани,
Привезли мечты об океане.
А когда придет бразильский крейсер,
Лейтенант расскажет Вам про гейзер.
И сравнит… но это так интимно!..
Напевая нечто вроде гимна.
Он расскажет о лазори Ганга,
О проказах злых орангутанга,
О циничном африканском танце
И о вечном летуне — «Голландце».
Он покажет Вам альбом Камчатки,
Где еще культура не в зачатке,
Намекнет о нежной дружбе с гейшей,
Умолчав о близости дальнейшей…
За моря мечтой своей зареяв,
Распустив павлиньево свой веер,
Вы к нему прижметесь в теплой дрожи,
Полюбив его еще дороже…
When Ship Will Come
You dressed baggy for the evening
And stand in the garden by the pond,
Watching, as marble turns to moonlight,
And duct trembles like moire.
Ships have anchored the bays:
Fruits from tropics they bring,
They bring colorful cloth,
They bring, of oceans, dreams.
And when will come the Brazilian cruiser
Lieutenant himself will talk about geyser.
And will compare… but not so intimately!..
Something like an anthem singing.
He will talk of azure of Ganges,
Of orangutang’s evil mischiefs,
Of the cynical African dance
And eternally flying – “Dutchman.”
He will show you album of Kamchatka,
Where culture is not in the bud,
He’ll remind of tender friendship with geisha,
Of far distance having gone quiet…
Roaring in the sea your dream,
Having let out your peacock tail,
Pressing to him from warm shivering,
Loving him more dearly still…
Когда хорошеет урод
Смехач, из цирка клоун рыжий,
Смешивший публику до слез,
Был безобразней всех в Париже,
И каждый жест его — курьез.
Но в частной жизни нет унылей
И безотрадней Смехача:
Он — циник, девственнее лилий,
Он — шут, мрачнее палача.
Снедаем скорбью, напоследок
Смехач решил пойти к врачу.
И тот лечить душевный недуг
Его направил… к Смехачу!..
В тот день в семье своей впервые
Урод был истинным шутом:
Как хохотали все родные,
Когда он, затянув жгутом
Свою напудренную шею
Повиснул на большом крюке
В дырявом красном сюртуке
И с криком: «Как я хорошею!..»
When the ogre gets prettier
Comedian, red-haired clown of the circus,
Making people laugh till tears,
Was uglier than all in Paris,
And curiosity - each gesture of his.
But in private life there is none more woeful
And more joyless than the comedian?
He – is a cynic, more virginal than lilies,
He – is a jester, darker than the executioner.
Consumed by grief, in the end
The comedian chose to go to the physician.
And to cure the soul’s ailment
He directed him… to the Comedian!
First on that day in his family
The ogre was the sincere clown:
How laughed all relatives,
When he, tightening with tourniquet
His powdered neck
On the big hook he was hanging
In the frock coat red and tattered
And with shout: “How I’m getting pretty!..”
Койт и Эмарик (эстляндская легенда о белых ночах)
Алексею Масаинову
1
Койт, зажигатель солнца, и Эмарик, гасунья,
Встретились перед ночью в небе, весной золотом,
Встречею чаровались. Койт запылал: «Чарунья»…
А Эмарик сказала: «Счастье в тебе — молодом…»
И позабыла махнуть рукавом,
И не подула на солнце июнье,
И осенило оно новолунье
Победоносным лучом.
2
Бог, Вседержитель неба, Солнечный Вседержитель,
Сам себя сотворивши, Койта и с ним Эмарик,
Бог разразился гневом: «Дерзостные, дрожите, —
План мой разрушить смели, оцепенившие миг».
В небе раздался испуганный крик:
То растерялись и Койт-небожитель,
И Эмарик, распустившая нити
Льняных волос на свой лик.
3
Но пережив мгновенье, пламенным чувством смелы,
Правы своей любовью, искренностью осмелев,
Койт и Эмарик вскричали: «Мы пред тобою белы!
Мы пред тобой невинны! Твой непонятен гнев».
И Эмарик, от тоски побледнев,
Облако в руки взяла и запела,
Пела о чувстве своем и бледнела
Бледностью девственных дев…
4
Он справедлив, Премудрый! Бог остается Богом!
Светлое возмущенье может судью восхитить!
Месть пробуждает правда только в одном убогом.
Бог же всегда был Богом, пламя готовым простить!
И даровал он им право — любить,
В вешние ночи встречаться дорогам,
Разным путям их, и в этом немногом
Счастье уметь находить!
Koit and Emarik (Estonian legend of white nights)
To Alexei Masamnov
1
Koit, incendiary of sun, and Emarik, extinguisher of flames,
Met before night in sky, golden with spring,
With meeting we were enchanted. Koit flared: “Sorceress…”
And Emarik said: “Happiness to you – young one…”
And she forgot with the sleeve to wave,
And did not blow at the sun in June,
And dawned with victorious ray
The new moon.
2
God, Almighty of sky, Almighty of Sun,
Created himself, Emarik and with him Koit,
God burst out with rage: “Tremble, daring ones, -
Dared to disturb my plan, numbing the moment.”
In the sky the frightened cry rang:
Were confused Koit – dweller in skies,
And Emarik, letting out the threads
Of linen hair on the face.
3
But surviving moment, brave with fiery feeling,
Right with their love, with sincerity emboldened,
Koit and Emarik shouted: “We are white before ye!
We’re blameless before you! Your rage is not understood.”
And Emarik, pale with angst,
Took the clouds in hand and
Sang about her feeling and paled
With pale virginity of maidens…
4
He is just, All-Wise! God remains God!
Can a judge delight a Holy furor!
Truth awakens vengeance only in someone wretched.
God was always God, forgiving ready fire!
And the right – to love – he had given them,
Meeting on the roads in spring nights,
Different ways to them, and in this little
Happiness to find!
Кокетта
В черной фетэрке с чайной розою
Ты вальсируешь перед зеркалом
Бирюзовою грациозою
И обласканной резервэркою…
Не хочу считать лет по метрике,
А на вид тебе — лет четырнадцать…
С чайной розою в черной фетэрке
Ты — бессмертница! ты — всемирница!
И тираду я обличайную
Дам завистливых — пусть их сердятся! —
Игнорирую… С розой чайною
В черной фетэрке, ты — бессмертница!
Coquette
In black hat in tea rose
Before mirrors you dance
With the grace turquoise
By reserve caressed…
Don’t want to count the years in metric,
And you look – but fourteen years.
With tea rose and the hat black
Deathless you are! World-woman you are!
And tirade denunciatory
Of envious ladies – let them be mad!
I ignore. With a tea
Rose are you – immortal, in black hat!
Коктебель
Подходят ночи в сомбреро синих,
Созвездья взоров поют звезде,
Поют в пещерах, поют в пустынях,
Поют на морс, поют везде.
Остынет отзвук денного гуда, —
И вьюгу звуков вскрутит закат…
Подходят ночи — зачем? откуда? —
К моей избушке на горный скат.
Как много чувства в их взмахах теплых!
Как много тайны в их ласк волшбе!
Весь ум — в извивах, все сердце — в воплях.
Мечта поэта! пою тебе…
Koktebel
Nights arrive in blue sombreros,
Constellations of glances sing the star,
They sing in caves, they sing in deserts,
They sing at sea, they sing everywhere.
Will sing the day’s buzz’s echo, -
And sunset turns blizzard of sounds…
Nights come – what for? From where? –
On mountain slope in my hut.
How many feelings in their warm swings!
In their caressing magic how much secret!
All mind – in twists, all heart – in screams.
I sing to you… Dream of a poet!
Колокол и колокольчик
Грузно каялся грешный колокол —
Это медное сердце собора.
Он эфир колол, глубоко колол,
Как щепу, звук бросал у забора.
В предзакатный час неба полог — ал;
Звуки веяли в алые долы…
И пока стонал хмурый колокол,
Колокольчик смеялся удало…
Bell and little bell
Heavily repented sinful bell –
It is the copper heart of the cathedral.
It pricked the ether, deeply pricked,
Threw sound by the fence like wood chips.
Scarlet is sun on the sunset;
Sounds blew into the scarlet dales…
And moaned the gloomy bell,
The little bell laughs with success…
Колыбельная (ария Лотарио)
Спи-усни, дитя-Миньона,
Улыбаяся шутя…
Спи-усни без слез, без стона,
Утомленное дитя.
Замок спит, и спят озера,
Позабудь скитаний дни,
С голубой надеждой взора
Незабудкою усни.
Сердце, знавшее уроны,
Зачаруй в уютном сне, —
И растает грусть Миньоны,
Как снежинка по весне.
Lullaby (Lotario’s aria)
Go to sleep, child-Minion,
Joking with a smile…
Dream without tears, without moan,
An exhausted child.
Sleeps the palace, sleep the lakes.
Wanderings of day forget,
With blue hope of a glance
Clarify with forget-me-not.
The heart, damage having known,
Charm in a cozy dream, -
And sorrow will melt Minions,
Like a snowflake in the spring.
Колыбель женственности
У женщины должен быть лунный характер,
И чтобы в ней вечно сквозила весна,
Манящая с нею кататься на яхте —
Качели солено-зеленого сна…
И ревность должна ее быть невесомой,
И верность должна ее быть, как гранит.
О, к ласковой, чуткой, влекуще-влекомой
Мужчина всегда интерес сохранит.
За женственность будет любить голубую,
За желтые, синие солнышки глаз.
Ах, можно ли женщину бросить такую,
Которая всячески радует вас?!.
Cradle Of Womanhood
A woman must have lunar character,
In which eternally blew through the spring,
Tempting to go on a yacht to a ride –
Swings of salty-green dream.
And jealousy here must be weightless,
And loyalty must be, like granite.
Oh, to tender, sensitive, attractive
Man will always keep his interest.
He will love the blue for womanhood,
For yellow, sun’s eyes of blue.
Ah, how is it to abandon such woman,
Who has always given joy to you?!.
Вот подождите — Россия воспрянет,
Снова воспрянет и на ноги встанет.
Впредь ее Запад уже не обманет
Цивилизацией дутой своей…
Встанет Россия, да, встанет Россия,
Очи раскроет свои голубые,
Речи начнет говорить огневые, —
Мир преклонится тогда перед ней!
Встанет Россия — все споры рассудит…
Встанет Россия — народности сгрудит…
И уж у Запада больше не будет
Брать от негодной культуры росток.
А вдохновенно и религиозно,
Пламенно веря и мысля серьезно,
В недрах своих непреложностью грозный
Станет выращивать новый цветок…
Время настанет — Россия воспрянет,
Правда воспрянет, неправда отстанет,
Мир ей восторженно славу возгрянет, —
Родина Солнца — Восток!
You wait – and Russia will rise,
Itself will rise and stand on its feet.
The West will not deceive it
With its civilization inflated…
Russia will rise, yes, Russia will rise,
Will open its blue eyes,
Will start the fiery speeches to speak, -
The world will bow before it!
Russia will rise – judge all arguments…
Russia will rise – nationalities will huddle…
And there will be no more in the West
From worthless culture to take the sprout.
And inspired, and religiously,
Seriously thinking and believing ardently,
In its bowls the new flower will grow
With immutability in horror…
Time will come – Russia will rise,
Truth will rise, falsehood will fall behind,
Delightedly world with glory will erupt,
East – homeland of Sun!
Колье рондо
Александру Толмачеву
1
В мимозах льна, под западные блики,
Окаменела нежно влюблена,
Ты над рекой, босая и в тунике,
В мимозах льна.
Ты от мечтаний чувственных больна.
И что-то есть младенческое в лике,
Но ты, ребенок, слабостью сильна
Ты ждешь его. И кличешь ты. И в клике
Такая страстность! Плоть закалена
В твоей мечте. Придет ли твой великий
В мимозы льна?
2
Окаменела, нежно влюблена
И вот стоишь, безмолвна, как Фенелла,
И над тобой взошедшая луна
Окаменела.
Твое лицо в луненьи побледнело
В томлении чарующего сна,
И стало все вокруг голубо-бело.
Возникнуть может в каждый миг страна,
Где чувственна душа, как наше тело.
Но что ж теперь в душе твоей? Она
Окаменела.
3
Ты над рекой, босая и в тунике,
И деешь чары с тихою тоской.
Но слышишь ли его призыво-крики
Ты над рекой?
Должно быть, нет: в лице твоем покой,
И лишь глаза восторженны и дики,
Твои глаза; колдунья под луной!
Воздвиг камыш свои из речки пики.
С какою страстью бешеной, с какой
Безумною мольбою к грёзомыке —
Ты над рекой!
4
В мимозах льна олуненные глазы
Призывят тщетно друга, и одна
Ты жжешь свои бесстыжие экстазы
В мимозах льна.
И облака в реке — то вид слона,
То кролика приемлют. Ухо фразы
Готово различить. Но — тишина.
И ткет луна сафировые газы,
Твоим призывом сладко пленена,
И в дущу льнут ее лучи-пролазы
В мимозах льна.
5
Ты от мечтаний чувственных больна,
От шорохов, намеков и касаний.
Лицо как бы увяло, и грустна
Ты от мечтаний.
Есть что-то мудро-лживое в тумане:
Как будто тот, но всмотришься — сосна
Чернеет на офлеренной поляне.
И снова ждешь. Душе твоей видна
Вселенная. Уже безгранны грани:
Но это ложь! И стала вдруг темна
Ты от мечтаний!
6
И что-то есть младенческое в лике,
В его очах расширенных. Чья весть
Застыла в них? И разум в знойном сдвиге
И что-то есть.
Что это? смерть? издевка? чья-то месть?
Невидимые тягостны вериги…
Куда-то мчаться, плыть, лететь и лезть!
К чему же жизнь, любовь, цветы и книги,
Раз некому вручить девичью честь,
Раз душу переехали квадриги
И что-то есть.
7
Но ты, ребенок, слабостью сильна, —
И вот твой голос тонок стал и звонок,
Как пред тобой бегущая волна:
Ведь ты — ребенок.
Но на форелях — розовых коронок
Тебе не счесть. Когда придет весна,
Не всколыхнут сиреневый просонок,
И в нем не счесть, хотя ты и ясна,
Спиральных чувств души своей! Бессонок!
Готовностью считать их — ты властна,
Но ты — ребенок…
8
Ты ждешь его. И кличешь ты. И в клике —
Триумф тщеты. И больше ничего.
Хотя он лик не выявит безликий,
Ты ждешь его.
И в ожиданьи явно торжество,
И нервные в глазах трепещут тики,
Но ты неумолимей оттого;
Раз ты пришла вкусить любви владыки
Своей мечты, безвестца своего,
Раз ты решила пасть среди брусники, —
Ты ждешь его!
9
Такая страстность. Плоть закалена.
Во мраке тела скрыта ясность.
Ты верою в мечту упоена:
Такая страстность.
Тебя не испугает безучастность
Пути к тебе не знающего. На
Лице твоем — решимость и опасность.
И верою своей потрясена,
Ты обезумела. И всюду — красность,
Где лунопаль была: тебе дана
Такая страстность.
10
В твоей мечте придет ли твой великий?
Ведь наяву он вечно в темноте.
Что ты безумна — верные улики
В твоей мечте.
И вот шаги. Вот тени. Кто вы, те?
Не эти вы! но тот, — единоликий, —
Он не придет, дитя, к твоей тщете!
Высовывают призраки языки,
И прячутся то в речке, то в кусте…
И сколько злобы в их нещадном зыке —
К твоей мечте.
11
В мимозах льна — ах! — не цветут мимозы,
А только лен!.. Но, греза, ты вольна,
А потому — безумие и слезы
В мимозах льна.
Да осветится жизнь. Она тесна.
В оковах зла. И в безнадежьи прозы
Мечта на смерть всегда обречена.
Но я — поэт! И мне подвластны грозы,
И грозами душа моя полна.
Да превратятся в девушек стрекозы
В мимозах льна!
Necklace Rondo
To Alexander Tolmachev
1
In flax mimosas, under Western glare,
Turned to stone the dearly beloved,
And in tunic and barefoot over the river
In flax mimosas.
You’re sick from sensual dreams.
And there’s something baby-like in the face,
But you, child, strong in weakness
Await him. And you call. And in your voice
Such passion! Flesh is hardened
In this dream. Will come your great one
In mimosas of flax?
2
Turned to stone the dearly beloved,
And you, silent like a Fenella, stand,
And the moon rising above me
To stone turned.
Your face has gone pale in the moon
In enchanting dream’s languor,
And all around became white-blue.
In each moment country can appear,
Where sensitive is the soul, like our body.
But what is now with your soul? She
Turned to stone.
3
In tunic and barefoot over the river,
And you give charms with quiet sorrow.
But the calls-cries do you hear,
You over the river?
Must be, no: rest in your face,
And eyes are exciting and wild,
Your eyes: under moon the sorceress!
Erected chestnut from the river in spades.
With which mad passion, with which
Insane prayer to the dreamer –
You over the river?
4
In flax mimosas the moonlit eyes
Vainly call for friend, and alone
You burn your shameless ecstasies
In mimosas flaxen.
And clouds in the river – either elephant
Or rabbit they will accept. The ear of phrase
It’s hard to distinguish. But – quiet.
And the moon weaves sapphire gases,
By your call sweetly lured,
And cling to soul its rays – crawl spaces
In flax mimosas.
5
You’re sick from sensual dreams,
From rustles, touches and hints.
The face has faded, and in woe
Of dreams you were.
There’s something wise-lying in the fog:
As if – but taking closer look -
Pine blackens on fleur clearing.
And you wait again. Visible is the universe
By your soul. Already edges are limitless:
But it’s a lie! And you became
Dark of dreams again.
6
And there’s something baby-like in the face,
In his wide eyes. Message of whose
Chilled in him? And reason in sultry shift
And something is.
What is this? Death? Torment? Someone’s vengeance?
Invisible and painful are the chains…
Somewhere to rush, to swim, to climb and to fly!
For what are life, books, flowers and love,
There’s none to whom to hand over maiden’s honor,
Thus over soul drove the quadrigas
And something exists.
7
But you, child, strong in weakness, -
Thin and ringing became your voice,
Like wave before you running:
You are – a little boy.
But on the trout the crowns pink
You cannot count. When the spring will come,
And sleepy lilac would not stir,
And you couldn’t count, though you are clear,
The spiral feelings of the soul! Sleepless!
To count them in readiness – you’re imperious,
But – a child you are.
8
You wait for him. You call for him. And in the call –
Triumph of vanity. And more, nothing.
Although the faceless face he won’t reveal,
For him you’re waiting..
In expectation clear is celebration,
And nervous tics tremble in the eyes,
But you from this are more relentless;
Thus you came to give taste to the love’s master
Of his dream, of one unknown,
Thus you decided to fall midst lingonberries, -
You’re waiting for him..
9
Such passion. Flesh has chilled.
In body’s darkness clarity is hidden.
You are intoxicated with faith in dream:
Such passion.
You won’t be frightened by indifference
Not knowing way to you. On your face –
Determination and danger.
And by your faith shaken,
You went insane. And beauty everywhere,
Where moonpalm was: To you is given
Such passion.
10
Will come in your dream your great one?
He is awake in darkness eternally.
That you’re insane – truthful evidence
In your dream.
And here are steps. Here shadows. Who are ye?
Not this you! But he – of single face, -
He won’t come, child, to your vanity!
The ghosts are sticking out their tongues,
And hide on the bushes and in stream…
And how much malice in their merciless language –
To your dream.
11
In flax mimosas – ah! – don’t bloom mimosas,
But only flax!.. But, dream, you are free,
And for this – tears and insanity
In flax mimosas.
Will light up life. It is cramped.
In shackles of evil. And in hopelessness of prose
Dream is always doomed to fall.
But I’m – a poet! Subject to me are the thunderstorms,
And filled with thunderstorm is your soul.
May dragonflies turn into girls
In mimosas of flax.
Кольцов
Его устами русский пел народ,
Что в разудалости веселой пляса,
Век горести для радостного часа
Позабывая, шутит и поет.
От непосильных изнурен забот,
Чахоточный, от всей души пел прасол,
И эту песнь подхватывала масса,
Себя в ней слушая из рода в род.
В его лице черты родного края.
Он оттого ушел, не умирая,
Что, может быть, и не было его
Как личности: страна в нем совместила
Все, чем дышала, все, о чем грустила,
Неумертвимая, как божество.
Koltsov
Russian people sang him with their lips,
What in a merriment of happy dance,
Century of sorrow for hour of happiness
Forgetting, he jokes and sings.
Exhausted from worries beyond his strength,
Consumptive, sang with all soul of his,
And this song was picked up by the mass,
At all ages hearing in it himself.
In his face are the features of dear land.
He, not dying, left that
That, maybe, he could not have been
Like personality: land combined in him
All, that it breathed, all, that was sorrowing,
Undying, like divinity.
Коляска
Четырехместная коляска
(Полурыдван — полуковчег…)
Катилась по дороге тряско,
Везя пять взрослых человек.
Две очень молодые дамы
И двое дэнди были в ней.
Был пятым кучер. Этот самый
Стегал ленивых лошадей.
Июльский полдень был так душен,
Кружились злобно овода.
Наряд прелестниц был воздушен.
Сердца же — точно невода.
Их лица заливала краска, —
От страсти или от жары?..
— Вам не встречалась та коляска,
Скажите, будьте так добры?
Carriage
The four-placed carriage
(Half-truck – half-ark…)
Shakily rode on the road,
Five grown men carrying.
Two very young maidens
And two dandies were in it.
Coachman was fifth. The same one
The lazy horses whipped.
July noon was so stuffy,
Spitefully circled gadflies.
The beauty’s attire was airy.
As the seine – the heart.
Their faces were flooded by paint –
From passion or from heat?
That carriages you did not meet,
Say, would you be so kind?
Конан Дойль
Кумир сопливого ученика,
Банкира, сыщика и хулигана,
Он чтим и на Камчатке, и в Лугано,
Плод с запахом навозным парника.
Помилуй Бог меня от дневника,
Где детективы в фабуле романа
О преступленьях повествуют рьяно,
В них видя нечто вроде пикника…
«Он учит хладнокровью, сметке, риску,
А потому хвала и слава сыску!» —
Воскликнул бы любитель кровопийц,
Меня всегда мутило от которых…
Не ужас ли, что землю кроет ворох
Убийственных романов про убийц?
Conan Doyle
Snotty student’s idol,
Banker’s, detective’s and hooligan’s,
We honor in Kamchatka, and in Lugano,
Fruit with dung greenhouse’s smell.
May God spare me the journal,
Where detectives in plot of novel
Of crimes narrate zealously,
In them something like picnic having seen…
“He teachers resourcefulness, risk, composure,
And for this to detective is praise and glory!” –
Would have shouted the lover of bloodsuckers,
From which I have always been ill…
Is it not awful, that land is covered by pile
Of murder novels about murderers?
Кондитерская для мужчин
1
Была у булочника Надя,
Законная его жена.
На эту Надю мельком глядя,
Вы полагали, кто она…
И, позабыв об идеале
(Ах, идеал не там, где грех!)
Вы моментально постигали,
Что эта женщина — для всех…
Так наряжалась тривиально
В домашнее свое тряпье,
Что постигали моментально
Вы всю испорченность ее…
И, эти свойства постигая,
Вы, если были ловелас,
Давали знак, и к Вам нагая
В указанный являлась час…
От Вашей инициативы
Зависел ход второй главы.
Вам в руки инструмент. Мотивы
Избрать должны, конечно, Вы…
2
В июльский полдень за прилавком
Она читает «La Garconne»,
И мухи ползают по графкам
Расходной книги. В лавке — сон.
Спят нераспроданные булки,
Спит слипшееся монпасье,
Спят ассигнации в шкатулке
И ромовые бабы все.
Спят все эклеры и бриоши,
Тянучки, торты, крендельки,
Спит изумруд поддельной броши,
В глазах — разврата угольки.
Спят крепко сладкие шеренги
Непрезентабельных сластей,
Спят прошлогодние меренги,
Назначенные для гостей…
И Коля за перегородкой
Храпит, как верящий супруг.
Шуршит во сне своей бородкой
О стенки, вздрагивая вдруг.
И кондитрисса спит за чтеньем:
Ей книга мало говорит.
Все в лавке спит, за исключеньем
Живых страничек Маргерит!
3
Вдруг к лавке подъезжает всадник.
Она проснулась и — с крыльца.
Пред нею господин урядник,
Струится пот с его лица:
«Ну и жарища. Дайте квасу…»
Она — за штопор и стакан.
И левый глаз его по мясу
Ее грудей, другой — за стан…
«Что продается в Вашей лавке?»
«Все, что хотите». — «Есть вино?
Я, знаете ли, на поправке…»
«Нам разрешенья не дано…»
«А жаль. Теперь бы выпить — знатно…»
«Еще кваску? Есть лимонад…» —
И улыбнулась так занятно,
Как будто выжала гранат…
«Но для меня, быть может, все же
Найдется рюмочка вина?»
«Не думается. Не похоже», —
Кокетничает с ним она.
«А можно выпить Ваши губки
Взамен вина?» — промолвил чин. —
«Назначу цену без уступки:
Ведь уступать мне нет причин…» —
И засмеялась, заломила,
Как говорят, в три дорога…
Но это было все так мило,
Что он попал к ней на рога…
И порешили в результате,
Что он затеет с нею флирт,
А булочница будет, кстати,
Держать — «сна всякий случай» — спирт…
4
За ним пришел какой-то дачник,
Так, абсолютное ничто.
В руках потрепанный задачник.
Внакидку рваное пальто:
«Две булки по пяти копеек
И на копейку карамель…»
Голодный взгляд противно-клеек,
В мозгу сплошная канитель.
«Извольте, господин ученый», —
Почтительно дает пакет.
Берет он за шнурок крученый:
«Вот это правильно, мой свет!
Но как же это Вы узнали,
Что я в отставке педагог?» —
«А Ваш задачник?..» — И в финале
У них сговор в короткий срок:
Учитель получает булки
И булочницу самое.
За это в смрадном переулке
Дает урок сестре ее.
5
Потом приходит старый доктор:
«Позвольте шоколадный торт». —
«Как поживает Типси?» — «Дог-то?
А чтоб его подрал сам черт!
Сожрал соседских всех индюшек —
Теперь плати огромный куш…
Хе-хе, не жаль за женщин-душек,
Но не за грех собачьих душ!
Вы что-то будто похудели?
Что с Вами, барынька? давно ль?» —
«Мне что-то плохо в самом деле,
И все под ложечкою боль…» —
«Что ж, полечиться не мешало б…»
«Все это так, да денег нет…» —
«Ну уж, пожалуйста, без жалоб:
Я, знаете ли, не аскет:
Не откажусь принять натурой…
Согласны, что ли?» — «Отчего ж…» —
И всей своей дала фигурой
Понять, что план его хорош.
6
Но этих всех Надюше мало,
Всех этих, взятых «в переплет»:
Вот из бульварного журнала
Косноязычный виршеплет.
Костюм последней моды в Пинске
И в волосах фиксатуар,
Эпилептизм, а la Вертинский,
И романтизм аla Нуар!..
«Божественная продавщица,
Мне ромовых десяток баб;
Pardon, не баба, а девица:
Девиц десяток с ромом!» — Цап
Своей рукой и в рот поспешно
Одну из девок ромовых.
Надюша ежится усмешно
И говорит: «Черкните стих
И обо мне: мне будет лестно
Прочесть в журналах о себе».
И виршеплет вопит: «Прелестно!
Но вот условия тебе:
За каждую строку по бабе,
Pardon, по девке ромовой!»
Смеется Наденька: «Ограбит
Пиит с дороги столбовой!
За каждое стихотворенье,
Что ты напишешь обо мне,
Зову тебя на чай с вареньем…»
«Наедине?» — «Наедине».
7
При посещеньи покупальцев
В кондитерской нарушен сон
От опытных хозяйских пальцев
До покупательских кальсон…
Вмиг просыпаются ватрушки,
Гато, и кухен, и пти-шу,
И, вторя разбитной вострушке,
Твердят: «Попробуйте, прошу…»
Всех пламенно влечет к Мамоне,
И, покупальцев теребя,
Жена и хлеб на кордомоне —
Все просят пробовать себя…
Когда ж приходит в лавку Коля,
Ее почтительный супруг,
Она, его усердно школя
(Хотя он к колкостям упруг!),
Дает понять ему, что свято
Она ведет торговый дом…
И рожа мужа глупо смята
Непостижимым торжеством!..
Confectionary For Men
1
There was Nadia with the baker,
She was his wife under law.
Upon this Nadia briefly staring,
You believed, who she was…
And, having forgotten about the ideal,
(Ah, ideal is where is sin!)
You attained momentarily,
What this woman is for everyone…
Thus trivially having dressed
In her home clothes,
That you momentarily attained
All the depravity of her…
Thus, these properties achieving,
You, if you had been ladies’ man,
Gave the sign, and to you denuded
Appeared in the assigned time…
From your initiative
Depended second chapter’s move.
Instrument in your hands. Motives
Certainly ones you must choose.
2
In July noon before the counter
“La Garconne” she reads,
And flies crawl on the graphs of
Consumable book. In the counter – sleep.
Sleep the unsold rolls,
Sleeps the stuck together Monpasieur,
Sleep in a casket banknotes,
And the rum babas too.
Sleep the eclairs and brioches,
Toffees, cakes, pretzels,
Sleeps emerald of fake brooches,
In eyes – perversion’s coals.
Sleep tightly the sweet ranks
Of unpresentable sweetness,
Sleep the last year’s meringues,
Not meant for the guests…
And Kolya from behind partition
Snores, like a believing husband.
In sleep with his beard he rustles
Against the wall suddenly shuddering.
And confectioner sleeps behind reading:
Her book does not tell a lot.
All in counter sleeps, with exception
Of alive pages of Margaret!
3
Suddenly to counter comes the rider on a stallion.
From the porch she did awake.
Before her is mister constable,
Flows sweat from his face:
“What heat. Give me kvas…”
She – after corkscrew and a glass.
And his left eye on the meat
Of her breasts, the other – behind mill…
“What do you sell in your counter?”
“All that you’d want.” – “Is wine there?
I, do you know, am correcting…”
“We are not given permission…”
“Ah pity. Now to drink – notably…”
“Is there more kvas? There is lemonade…” –
And smiled so amusingly,
As if squeezed out a pomegranate.
“Not for me, maybe,
Will be found the glass of wine?”
“I do not think. Does not seem,”
She flirted with him.
“And can I your lips drink
Instead of wine?” – muttered the rank. –
“I will mark the price without concession:
There is no reason for me to yield…” –
And laughed, broke,
As they say, in three is the road…
But all this was to me dear.
That he fell on her horn…
And decided as a result,
That with her flirting you will start,
And baker will hold
By the way – “for some occasion” – alcohol.
4
After him came some cottager,
Thus, nothing absolute.
A shabby problem book in hands.
Wearing the torn coat:
“Two rolls each for five kopecks
And for a kopeck caramel…”
Disgustedly-adhesive hungry look,
And rigmarole in the brain.
“Allow me, Mister Scientist,” –
Gives the bag with respect:
He takes upon the twisted shoestring:
“All this is right, my own light!
But how did you understand,
That I am teacher in retirement?”
“And your problem book?” – And in the final
They have collusion in brief time:
The teacher receives the rolls
And most from the baker.
For this in the stinking alley
She gives a lesson to her sister.
5
Then comes the old doctor:
“Allow me the cake of chocolate.” –
“How lives Tipsi?” – “The dog?
May tear him up Devil himself!
He ate all the neighbours’ turkeys –
Now we must pay a huge jackpot…
Heh-heh, no pity for women-souls,
But not for sins of souls of dogs!
You somehow have gotten thin?
What with you, mistress? For long time?” –
“I’m feeling bad actually,
And under spoon the pain…” –
“Well, you could get medical treatment…”
“There is no wealth though thus is all…” –
“But, please, without complaining:
I’m not an ascetic, you recall:
Will not reject accepting nature…
“Do you agree?” – “From what…” –
And gave to understand with her figure,
That her plan is good.
6
But this is not enough for Nadia,
All these, taken “in binding”:
Here from the magazine on the boulevard
The poetaster tongue-tied.
Dress of last fashion in Pinsk
And fixature in the hair,
Epilepticism, a la Vertinsky,
And romanticism a la Hoire!..
“The divine saleswoman,
I want ten rum broads:
Pardon, not broad but maiden:
Ten maidens with rum!” –
Hurriedly take with hand to mouth
One of the rum maidens.
Nadia funnily shudders
And says: “write a poem
About me: it will flatter me
To read about myself in magazine.”
And “beautiful” screams the poetaster!
But here are your conditions:
For every line about the broad,
Pardon, the rum maiden!”
Laughs Nadia: “Pie from columnar road
Will steal it all!
For every poem,
That you will write about me,
I call you with jam for tea…”
“Lonely?” – “Lonely.”
7
Upon the visit of the buyers
In confectionary’s violated sleep
From experienced fingers of the masters
To consumable lingerie…
Suddenly await the cheesecakes,
Gato, and kitchen, and noise,
And, echoing broken excitement,
They mutter: “Try, I request”…
He ardently lures all to Mamon,
And, fumbling customers,
Wife and bread on the workman –
All ask to try themselves…
When to the counter comes Kolya,
Her honorable spouse,
She, him diligently schooling
(He is resilient to barbs!),
Let him know, that sacredly
She leads the trading house…
And the man’s mug is crumpled dumbly
With unattainable triumph!
Кондитерская дочь
Германский лейтенант с кондитерскою дочкой
Приходит на лужок устраивать пикник.
И саркастически пчела янтарной точкой
Над ним взвивается, как злой его двойник.
Они любуются постельною лужайкой,
Тем, что под травкою, и около, и под.
И — френч ли юнкерский затейливою байкой
Иль страсть заводская — его вгоняет в пот.
Так в полдень млеющий на млеющей поляне
Млеть собирается кондитерская дочь…
Как сочь июльская, полна она желаний:
В ее глазах, губах, во всей — сплошная сочь…
Вот страсть насыщена, и аккуратно вытер
Отроманировавший немец пыль и влажь…
А у кондитерской встречает их кондитер
С открытой гордостью — как связи их бандаж.
Candy Daughter
German lieutenant with the candy daughter
Comes to the meadow to have a picnic,
Sarcastically the bee with the spot of amber
Soars above him, like an evil twin.
They admire the bed lawn,
There, where the grass under, and where, and above.
And – the junker coat with the baize caring
Or factory passion – into sweat does drive.
Thus in the smouldering noon to smoulder
Upon the meadow gathers the candy daughter…
Like the July Soch she is full of desires:
In her eyes, lips, in all – complete Soch… here
Passion is saturated, and wiped accurately
The Romanized German the moisture and the dust…
And at confectionary will meet the confectioner –
With the open pride – like bandage and contacts…
Конечное ничто
С ума сойти — решить задачу:
Свобода это иль мятеж?
Казалось, — все сулит удачу, —
И вот теперь удача где ж?
Простор лазоревых теорий,
И практика — мрачней могил…
Какая ширь была во взоре!
Как стебель рос! и стебель сгнил…
Как знать: отсталость ли европья?
Передовитость россиян?
Натура ль русская — холопья?
Сплошной кошмар. Сплошной туман.
Изнемогли в противоречьях.
Не понимаем ничего.
Все грезим о каких-то встречах —
Но с кем, зачем и для чего?
Мы призраками дуализма
Приведены в такой испуг,
Что даже солнечная призма
Таит грозящий нам недуг.
Грядет Антихрист? не Христос ли?
Иль оба вместе? Раньше — кто?
Сначала тьма? не свет ли после?
Иль погрузимся мы в Ничто?
Certain Nothing
To go insane – to solve the puzzle:
Is this liberty or revolt?
It seemed to me, - all promises successes, -
And now the success, where is it?
The vastness of azure theories,
And practice – darker than grave…
What expanse was in the gaze!
How grew the stem! And rotted stem…
How to know: European backwardness?
The Russian excellence?
Is Russian nature – peasants?
Complete fog. Complete incubus.
Exhausted in contradictions.
Nothing at all comprehending.
We dream of some meetings –
But with whom, why and for what?
By specter of dualism
We lead into that fright,
That even the sun’s prism
Melts the menacing ailment.
Comes Antichrist? Not Christ?
Or both together? Who – is first?
Darkness at first? Not after that light?
Or we’ll load into Nothingness?
Однажды в нашей северной газете
Я Вас увидел с удочкой в руках, —
И вспыхнуло сочувствие в поэте
К Жене Монарха в солнечных краях.
И вот с тех пор, исполнена напева,
Меня чарует все одна мечта.
Стоит в дворцовом парке Королева,
Забрасывая удочку с моста.
Я этот снимок вырезал тогда же,
И он с тех пор со мной уже всегда.
Я не могу себе представить даже,
Как без него в былые жил года.
Мне никогда уж не разубедиться
В мечте, над финской созданной волной,
Что южная прекрасная царица
Владеет поэтической душой!
Once in our paper northern
I saw You with fishing rod in hands, -
And in the poet was lit compassion
For Monarch’s Wife in the sunny lands.
And since that time, the chant having fulfilled,
Charms me still one dream.
In palace park stands the Queen,
Casting fishing rod over the bridge.
I cut this snapshot then,
And since then it is with me always.
I cannot even introduce myself,
How without him he lived in past years.
I never can be dissuaded
In dream, created over Finnish water,
That princess, beautiful, southern,
Masters the soul of a poet!
Корректное письмо
Тебе доверяюсь: сочувствуй иль высмей,
Но выслушай несколько строк.
Читая твои укоризные письма,
Я снова печален и строг.
Во многом права ты, мне данная Богом,
Сберечь от опасного рва,
Но, критик суровый, во многом, во многом,
Прости, не совсем ты права.
Тебя все смущает: но кто же он, кто он?
Нахал? сумасшедший? больной?
Новатор в глазах современников, клоун,
В глазах же потомков — святой.
Я разве не мог бы писать примитивно,
Без новых метафор и слов?
Я так и пишу иногда. Но наивно
Порой от запетых стихов.
Твой ласковый голос когда-то мне вырек
(Ты помнишь, мой друг дорогой?),
Что я не новатор, что я — только лирик,
Дитя с мелодичной душой…
Сужденье твое — мне закон: твой поклонник
Я весь, — с головы и до ног.
Допустим, я лирик, но я — и ироник…
Прости. Я подавлен и строг.
Correct letter
I trust you: sympathize or ridicule,
But listen to several lines.
Reading your reproachful epistle,
I am sad and strict again.
In much you are right, given to me by God,
From dangerous ditch to keep,
But the harsh critic, in a lot, in a lot,
You are not always correct, forgive.
You are embarrassed: but who is he, who is he?
Sassy? Ill? Crazed?
Clown, innovator in eyes of the contemporary,
Holy – the descendant in the eyes.
And could I not write primitively,
Without new metaphors and words?
I sometimes write like that. But naïve
It is sometimes of sang poems.
Your tender voice will sometime reprimand
(My dear friend, do you recall?),
That I am not an innovator, I – am only lyric,
A child with melodical soul…
Your judgment – law to me: to you dedicated
I am – from the head to the feet.
Let me be lyric, but I – am ironic…
Forgive. I am depressed and strict.
Я пришел тебя поздравить
С новым годом дней твоих:
Приласкай же, как ласкала
В пору радостей былых.
Улыбнись былой улыбкой,
Что душе моей мила.
О, какое бы мне счастье,
Улыбнувшись, дать могла!
Улыбнись же снова, детка,
Птичка, звездочка души,
Поцелуй любовно, сладко,
Слово нежное скажи.
И тогда тебя поздравлю
По примеру лет былых,
Не со счастьем, а с терпеньем —
Грустной старью дней твоих.
On Birthday
I came to you to congratulate
You on new year of your days:
Caress, as you caressed,
In time of the previous joys.
Smile with a smile passed,
That you were dear to my soul.
O, what would for me be happiness
Could give me, with the smile!
Child, again smile at me,
Bird, star of the soul,
Kiss me lovingly, sweetly,
Say to me a tender word.
And then I will congratulate you
On example of past years,
With patience not happiness –
With sorrowful junk of your days.
Красный жасмин
— Ты! меня целовала в жасмине…
— …Одуванчик мечтал об измене…
— …На цветах стрекозовые тени…
— …Дай припомнить: всё озеро — в тине…
— …Подожди… Шаловливые рыбки…
— …А еще?… змеи дерева крепки…
— …И… ты, помню, бледнела от счастья…
— …Как краснею теперь от бесчестья.
Red jasmine
“You! Kissed me in jasmine…”
“…Dreamed of betrayal dandelion…”
“…Dragonflies’ shadows on the flowers…”
“…Let me remember: lake – in algae…”
“…Wait… the naughty fish…”
“…And still? … tight are snake’s trees…”
“…And… you, I remember, paled from happiness…”
“…Like I now from dishonor am going red.”
Красота предсмертная
Безнаказанно не воплощается
Целомудренная мечта, —
И Тринадцатая встречается
В белых лилиях у креста…
А встречается, — начинается
Предсмертная красота.
Встретил женщину небывалую,
Невозможную на земле, —
Береги ее, так усталую,
Так озлобленную в земном зле,
Всею нежностью запоздалою
Возожги восторг на челе.
До Тринадцатой жизни не было:
Повстречавшаяся — конец:
Отвергающая — жизнь потребовала
И сплела гробовой венец.
Все ошибочное вдруг ослепло,
Как прозрела правда сердец.
В светлой мрачности, в мрачной светлости,
В скорбной радостности конца —
Столь значительные незаметности
Предназначенного лица.
Я молюсь твоей нежной бледности,
И в глазах твоих — два кольца…
Dying beauty
Is not embodied with impunity
The dream chaste, -
And meets the Thirteenth
In white lilies by the cross…
And meets – starts
Dying pulchritude.
An unprecedented woman you met,
Impossible in the world, -
Keep her, so exhausted,
So embittered with evil of the earth,
With all belated tenderness
Light up delight in the brows.
There was no life till the Thirteenth:
Meeting – the end:
Rejecting – life demanded
And wove the coffin garland.
All erroneous went blind suddenly,
How truth of heart received sight.
In luminous darkness, in dark luminosity,
With mournful joy of the end –
So meaningful is the stealth
Of the intended face.
I pray for your tender paleness,
And two rings in your eyes.
Крашеные
Сегодня «красные», а завтра «белые» —
Ах, не материи! ах, не цветы!
Людишки гнусные и озверелые,
Мне надоевшие до тошноты.
Сегодня пошлые и завтра пошлые,
Сегодня жулики и завтра то ж,
Они, бывалые, пройдохи дошлые,
Вам спровоцируют любой мятеж.
Идеи вздорные, мечты напрасные,
Что в «их» теориях — путь к Божеству?
Сегодня «белые», а завтра «красные» —
Они бесцветные по существу.
Painted Ones
They're "red" today, and they're "white" tomorrow -
Ah, no tapestry! No flowers, this!
Tiresome to me to the point of nausea,
Small people hideous and turned to beasts.
Lowly today and tomorrow lowly,
Today the thieves and tomorrow too.
Vile scoundrels now and vile scoundrels formerly,
Will provoke any revolt for you.
Ideas foolish, dreams, all in vanity,
That in their theory is way to god.
They all are colourless in their entity -
Today they're "white" and tomorrow "red"!
Крымская трагикомедия
И потрясающих утопий
Мы ждем, как розовых слонов
Из меня
Я — эгофутурист. Всероссно
Твердят: он — первый, кто сказал,
Что все былое — безвопросно,
Чье имя наполняет зал.
Мои поэзы — в каждом доме,
На хуторе и в шалаше.
Я действен даже на пароме
И в каждой рядовой душе.
Я созерцаю — то из рубок,
То из вагона, то в лесу,
Как пьют «Громокипящий кубок» —
Животворящую росу!
Всегда чуждаясь хулиганства,
В последователях обрел
Завистливое самозванство
И вот презрел их, как орел:
Вскрылил — и только. Голубело.
Спокойно небо. Золото
Плеща, как гейзер, солнце пело.
Так: что мне надо, стало то!
Я пел бессмертные поэзы,
Воспламеняя солнце, свет,
И облака — луны плерэзы —
Рвал беззаботно — я, поэт.
Когда же мне надоедала
Покорствующая луна,
Спускался я к горе Гудала,
Пронзовывал ее до дна…
А то в певучей Бордигере
Я впрыгивал лазурно в трам:
Кондуктор, певший с Кавальери
По вечерам, днем пел горам.
Бывал на полюсах, мечтая
Построить дамбы к ним, не то
На бригах долго. Вот прямая
Была б дорога для авто!
Мне стало скучно в иностранах:
Все так обыденно, все так
Мною ожиданно. В романах,
В стихах, в мечтах — все «точно так».
Сказав планетам: «Приготовьте
Мне век», спустился я в Москве;
Увидел парня в желтой кофте —
Все закружилось в голове…
Он был отолпен. Как торговцы,
Ругалась мыслевая часть,
Другая — верно, желтокофтцы —
К его ногам горлова пасть.
Я изумился. Все так дико
Мне показалось. Это «он»
Обрадовался мне до крика.
«Не розовеющий ли слон?» —
Подумал я, в восторге млея,
Обескураженный поэт.
Толпа раздалась, как аллея.
«Я. — Маяковский», — был ответ.
Увы, я не поверил гриму
(Душа прибоем солона)…
Как поводырь, повел по Крыму
Столь розовевшего слона.
И только где-то в смрадной Керчи
Я вдруг открыл, рассеяв сон,
Что слон-то мой — из гуттаперчи,
А следовательно — не слон.
Взорлило облегченно тело, —
Вновь чувствую себя царем!
Поэт! поэт! совсем не дело
Ставать тебе поводырем.
Crimean tragicomedy
And the amazing utopias
We await like pink elephant
From me
I’m ego-futurist. All-Russian
They say: he – first, who did tell,
That all has been – without question,
Whose name fills the hall.
My poems – in every
Home, in country and hut.
I’m active but on the ferry
And in each common spirit.
I contemplate – from the felling,
From the rail car, from the wood,
They sing “Cup loudly boiling” –
The life-giving dew!
Always shunning hooliganism
In followers is found
The imposture envious
And, like eagle, them despised:
I opened – and only. Blue it became.
Calm sky. Gold
With shoulder, like geiser, the sun sang.
Thus: happened what I need.
I sang immortal poems,
Enflaming the sun, light,
And clouds – pleurisy of the moon –
I carelessly tore – I, poet.
When to me became odious
The submissive moon,
I lowered to Gudal mountain,
Pierced it till the bottom.
And in the singing Bordighera
I jump azure in tram:
Conductor, singing with Cavalieri
Sang mountain on evenings and days.
I have been on the poles, dreaming
To build dams with him, not that long
On the brigs. Straight here
Was the vehicles’ road!
I was bored in countries foreign:
All is trivial, all so
By me awaited. In the novels,
In poems, in dreams – all “exactly so.”
Saying to planets, “Make ready
For me centuries,” to Moscow did descend;
And saw the fellow in yellow jacket –
All dizzy in the head…
He was crowded. Like the traders,
Scolded the part of thought,
Another – truly, yellow-jackets –
To fall to his feet.
I was amazed. All so wild
Seemed to me. This “he”
Made me joyful to a shout.
“Is not the elephant growing pink?” –
I thought, in delight melting,
Discouraged poet.
Crowd came apart, like alley.
“I’m Mayakovsky” – the retort.
Alas, I did not trust the makeup
(Soul with the surf saline)…
Like leader, on Crimea directed
The elephant growing pink.
And somewhere in the stinking Kerchi
Scattering sleep, I opened
That my elephant – from Gutta-Percha,
And after it – not an elephant.
Relieved, stared the body, -
Again I feel myself the king!
Poet! Poet! It is no business
For you a guide to be!
Кто же ты
Гой ты, царство балагана!
Ты, сплошная карусель!
Злою волей хулигана
Кровь хлебаешь, как кисель…
Целый мир тебе дивится,
Все не может разгадать:
Ты — гулящая девица
Или Божья благодать?
Who Are You
You are goy, booth of kingdoms!
You, a carousel complete!
With ill will of a hooligan
Like yogurt you’re drinking blood.
The whole world marvels at you,
Still divine cannot:
You – the partying maiden
Or the grace of God?
Кто идет?
Кто идет? какой пикантный шаг!
Это ты ко мне идешь!
Ты отдашься мне на ландышах
И, как ландыш, расцветешь!
Будут ласки небывалые,
Будут лепеты без слов…
О, мечты мои удалые,
Сколько зреет вам цветов!
Ты — дитя простонародия,
Много звезд в моей судьбе…
Но тебе — моя мелодия
И любовь моя — тебе!
Who walks?
Who walks? Which step piquant!
This is that to me you come!
To lilies of the valley you won’t give yourself up
And, like lilies of the valley, bloom!
There will be unprecedented caresses,
There will be wordless babbling…
O, my remote dreams,
How many flowers for you ripen!
You – child of common people,
There are in my fate many stars…
But to you – my melody
And for you is my love!
Кузина Лида
Лида, ты — беззвучная Липковская. Лида, ты — хорошенькая девушка.
Стройная, высокая, изящная, ты — сплошная хрупь, ты вся — улыбь.
Только отчего же ты недолгая? Только отчего твое во льду ушко?
Только для чего так много жемчуга? Милая, скорей его рассыпь!
Русая и белая кузиночка, не идут тебе, поверь мне ландыши;
Не идут тебе, поверь мне, лилии, — слишком ты для белаго — бела:
Маки, розы нагло — оскорбительны, а лианы вьются, как змееныши; —
Трудно обукетить лиф твой девичий, чтобы ты сама собой была.
Папоротник в блестках изумрудовых, снег фиольно-белый и оискренный,
Пихтовые иглы эластичные — вот тебе единственный убор,
Девушке со старческой улыбкою, замкнутой, но, точно солнце, искренней,
Незаметно как-то умирающей, — как по ягоды идущей в бор.
Cousin Lydia
Lydia, you – soundless, Lipkovskaya. Lydia, you – a beautiful girl.
Slender, tall, graceful, you – crumble, you are – the smile.
From what are you short-lived? For what in ice is your ear?
Only for what so much pearl? Sooner scatter, my dear!
Red and white grasshopper, they don’t come to you, lilies of the valley:
They don’t come to you, believe me, lilies – to much for whiteness - thee…
Poppies, roses cheeky-insulting, and creepers curl like snakelings –
Hard to bouquet your girl’s waist, that yourself you would be.
Fern in emerald shine, snow purple-white and fiery,
Elastic fir needles – it’s to you only attire,
To girl with old smile, silenced, but like sun, sincere
Like berries in forest, unnoticedly dying.
Кузине Шуре
А.М.К.
Вы пишете, моя кузина,
Что Вам попался на глаза
Роман «Падучая стремнина»,
Где юности моей гроза,
Что вы взволнованы романом,
Что многие из героинь
Знакомы лично Вам, что странным
Волненьем сверженных святынь
Объяты Вы, что я, Вам чуждый
До сей поры, стал меньше чужд,
Что Вы свои былые нужды
Среди моих — Вам чуждых — нужд
В моем романе отыскали,
И что моих запросов ряд
Подобен Вашим, что едва ли
Я буду сходству, впрочем, рад…
Подход к любви, подход к природе,
Где глаз не столько, сколько слух,
И все другое в этом роде
Вы говорите в письмах двух…
Спасибо, дорогая Шура:
Я рад глубокому письму.
Изысканна его структура
И я ль изысков не пойму?
Все, все, что тонко и глубоко,
Моею впитано душой, —
Я вижу жизнь неоднобоко.
Вы правы: я Вам не чужой!
To Cousin Shura
A.M.K.
You write, my cousin,
That got caught by your eye
Novel “Rapids Fallen,”
Where the thunder of youth of mine,
That you are excited by novel,
That many of heroines
Are known to you, that by strange worry
Of overthrown shrines
You are embraced, but I, to you alien
Till this time, alien became less,
That you your white needs
Among my – alien to you – needs
You found in my novel,
And that the row of my requests
Is similar to yours, that barely
I will for similarity be glad…
Approach to love, approach to nature,
Where there are not as many eyes as tears,
And all alien in this manner
You speak in two letters…
Thank you, Shura dear:
Of a deep letter I am glad.
Exquisite is his sculpture
If delights I won’t understand?
All, all that’s refined and profound,
Is by my soul absorbed, -
I see life not one-sided.
You are right: to you I’m not alien!
Кузмин
В утoнченных до плоскости стихах —
Как бы хроническая инфлуэнца.
В лице все очертанья вырожденца.
Страсть к отрокам взлелеяна в мечтах.
Запутавшись в эстетности сетях,
Не без удач выкидывал коленца,
А у него была душа младенца,
Что в глиняных зачахла голубках.
Он жалобен, он жалостлив и жалок.
Но отчего от всех его фиалок
И пошлых роз волнует аромат?
Не оттого ль, что у него, позера,
Грустят глаза — осенние озера, —
Что он, — и блудный, — все же Божий брат?..
Kuzmin
In refined to flatness poems –
As if chronic influenza.
Features of degenerate in the face.
Passion nurtured teenagers in dreams.
Caught in aesthetic nets,
Was doing stunts with some success,
And in him was the soul of a babe,
That in clay doves withered away.
He is pitiful, pathetic, wretched.
But why from all his violets
And fragrance worries vulgar roses?
Not because in him, poser,
Eyes are sad – autumn reservoirs, -
That he – and prodigal – is still God’s brother?..
Кузнечик
У голубеньких маленьких речек,
Где шуршит пустоствольный камыш,
Стрекотал изумрудный кузнечик
И влюбился в воздушную мышь.
Но не знать им восторга в их гнездах,
А несчастья — того и глядишь:
Ведь кузнечик изящен, как воздух,
А летучая мышь — только мышь.
Grasshopper
By the blue little rivers,
Where rustle hollow reeds,
Chirped the emerald grasshopper
And fell in love with a bat.
But not to know their delights in the nests of theirs,
And misery – you see this:
Grasshopper is graceful, like air,
And the bat – only a mouse.
Кузнец
Спеши к наковальне, кузнец!
Покуда здоров ты, покуда ты молод,
Куй счастью надежный венец!
Душою измолот, душою расколот,
Душою истерзан, когда, как свинец,
Жизнь станет тяжелой, и старости холод
Напомнит про глупый, нелепый конец, —
Тогда берегись, не хватайся за молот:
Тебе он изменит, кузнец!
Blacksmith
Hurry to the anvil, blacksmith!
While you are young, while you are well,
Reliable crown of happiness!
Ground up with soul, split with soul,
Tormented by soul, when, like lead,
Life will be heavy, and old age’s cold
Will remind about stupid, clumsy end, -
Then beware, do not grab the hammer:
It will betray you, blacksmith!
Культура! Культура!
«Культура! Культура!» — кичатся двуногие звери,
Осмеливающиеся называться людьми,
И на мировом языке мировых артиллерий
Внушают друг другу культурные чувства свои!
Лишенные крыльев телесных и крыльев духовных,
Мечтают о первых, как боле понятных для них,
При помощи чьей можно братьев убить своих кровных,
Обречь на кровавые слезы несчастных родных…
«Культура! Культура!» — и в похотных тактах фокстротта,
Друг к другу прижав свой — готовый рассыпаться — прах,
Чтут в пляске извечного здесь на земле Идиота,
Забыв о картинах, о музыке и о стихах.
Вся славная жизнь их во имя созданья потомства:
Какая величественная, священная цель!
Как будто земле не хватает еще вероломства,
И хамства, и злобы, достаточных сотне земель.
«Культура! Культура!» — и прежде всего: это город —
Трактирный зверинец, публичный — обшественный! — дом…
«Природа? Как скучно представить себе эти горы,
И поле, и рощу над тихим безлюдным прудом…
Как скучно от всех этих лунных и солнечных светов,
Таящих для нас непонятное что-то свое,
От этих бездельных, неумных, голодных поэтов,
Клеймяших культуру, как мы понимаем ее…»
Culture! Culture!
“Culture! Culture!” boast two-legged beasts,
Daring to call themselves people,
And on global tongue of global artilleries
They inspire one another with cultured feelings!
Shorn of the wings of body and wings of spirit,
They dream of the first, by them most understood,
With whose help it is possible to kill your brothers,
To doom unhappy relatives to the tears of blood…
“Culture! Culture!” – and in lustful strokes of fox trot,
Pressing to the ash ready to disperse,
Honor in the dance the eternal Idiot,
Forgetting of paintings, of music and of poems.
All their glorious life in name of creation of offspring:
What a magnificent, holy aim!
Thus on the earth there is not enough treachery,
And rudeness, and malice, enough for hundred lands.
“Culture! Culture!” – and before all: this town –
A tavern menagerie, public home…
“Nature? How boring it is to present these mountains,
And field, and grove on quiet deserted pond…
How boring it is of these moon and sun lights,
Melting something that we don’t understand.
Of these idle, stupid, hungry poets,
Branding culture, as we comprehend…”
Купанье звезд
П.М. Костанову
Выхожу я из дома, что построен на горке, — и открыты для взора
В розовеющей дымке повечерья и утром в золотой бирюзе,
Грудь свежащие бодро, в хвойных линиях леса, ключевые озера,
Где лещихи играют и пропеллером вьется стрекоза к стрекозе.
Никуда не иду. я, лишь стою перед домом, созерцая павлиний
Хвост заката, что солнце, удаляясь на отдых, распустило в воде.
Зеленеют, синея, зеркала, остывая, и, когда уже сини,
В них звезда, окунаясь, шлет призыв молчаливый надозерной звезде…
И тогда осторожно, точно крадучись, звезды, совершая купанье,
Наполняют озера, ключевые озера, и тогда, — и тогда
Я домой возвращаюсь, преисполнен восторга, преисполнен сознанья,
Что она звездоносна, неиссячная эта питьевая вода!
Bathing of stars
To P.M. Kostanov
I leave home, that is on a mountain, - and open for stare
In pink smoke of evening and in morning in yellow azure,
Boldly refreshing chest, the key lakes, in conifer forest lines,
Where breams play, and with propeller curls dragonfly to dragonfly.
I go nowhere. As I stand before home, contemplating the peacock’s
Tail of sunset, that the sun, fleeing for rest, dissolved in water.
Mirrors go green, go blue, cooling down, and, when blue already,
In them star, plunging, sends quiet call to over-lake star…
And then carefully, as if sneaking, bathing, stars,
They fill lakes, the key lakes, and then – and then
I come home, full of delight, full of consciousness,
That she’s water, inexhaustible and star-bearing.
Куприн
Писатель балаклавских рыбаков,
Друг тишины, уюта, моря, селец,
Тенистой Гатчины домовладелец,
Он мил нам простотой сердечных слов…
Песнь пенилась сиреневых садов —
Пел соловей, весенний звонкотрелец,
И, внемля ей, из армии пришелец
В душе убийц к любви расслышал зов…
Он рассмотрел вселенность в деревеньке,
Он вынес оправданье падшей Женьке,
Живую душу отыскал в коне…
И чином офицер, душою инок,
Он смело вызывал на поединок
Всех тех, кто жить мешал его стране.
Kuprin
Writer of Balaclava fishermen,
Of silence, sea, comfort, villages friend,
The landlord of shady Gatchina,
He’s dear to us with simplicity of heartfelt words…
The song foamed of lilac gardens –
Sang the bearer of spring, nightingale,
And, heeding it, comer from the army
In soul of murderers heard love’s call…
He looked at universality in the village,
He lead justification to Janie fallen,
The living soul in stallion found…
And an officer by rank, a monk by soul,
Bravely to the duel called
All those, who interfered with life in his land.
Кутеж
— Дайте, дайте припомнить… Был на Вашей головке
Отороченный мехом незабудковый капор…
А еще Вы сказали: «Ах, какой же Вы ловкий:
Кабинет приготовлен, да, конечно, и табор!..»
Заказали вы «пилку», как назвали Вы стерлядь, —
И из капорцев соус и рейнвейнского конус…
Я хочу ошедеврить, я желаю оперлить
Все, что связано с Вами, — даже, знаете, соус…
А иголки Шартреза? а Шампанского кегли?
А стеклярус на окнах? а цветы? а румыны?
Мы друг друга хотели… Мы любви не избегли…
Мы в слияньи слыхали сладкий тенор жасмина…
Но… Вам, кажется, грустно? Ах, Люси, извините, —
Это можно поправить… Вы шепнули: «устрой-ка»?..
Хорошо, дорогая! для «заплаты есть нити», —
У подъезда дымится ураганная тройка!
Revelry
Let me, let me remember…. On your head had been
Trimmed with fur forget-me-not bonnet…
And you said still: “Ah, how agile you had been:
Ready is the camp and the cabinet!..”
You ordered the “file,” as you called sterlet –
From their kaporetz sauce and Rheinian cone…
I want to make a masterpiece, to feather I want
All that is connected to you – even sauce, you know…
And needles of Chartreuse? And Champagne’s bowls?
And bugles on windows? And Romanians? And flowers?
We wanted one another… We didn’t escape the love…
In mergers we heard the jasmine’s sweet tenor…
But… It seems, you are sad? Ah, Lucy, forgive, -
It can be corrected… you whisper: “arrange?..”
Well dear! For “patches thread there is,” –
At entrance smokes the troika of hurricane!
Кэнзель III
Яхта Ингрид из розовых досок груш комфортабельна,
Ренессансно отделана и шелками, и бронзою.
Безобидная внешностью, артиллерией грозная,
Стрельчатая — как ласточка, как порыв — монстриозная,
Просто вилла плавучая, но постройки корабельной.
Королева название ей дала поэтичное:
«Звон весеннего ландыша» — правда, чуть элегичное?
Яхта Ингрид из розовых досок груш комфортабельна
И эффектна при месяце, если волны коричневы
С темно-крэмной каемкою, лучиками ограбельной.
Если небо затучено, и титаново-сабельный
Путь сапфирно-излуненный обозначится на море,
Яхта вплавь снаряжается, и, в щебечущем юморе,
Королева готовится к путешествию по морю
В быстрой яхте из розовых досок груш комфортабельной.
Kenzel III
Yacht Ingrid from pink boards of pears is comfortable,
Finished the Renaissance with silk and bronze.
Innocent in appearance, thundering artillery,
Lancet – like swallow, like fit – monstrous,
Thus the floating villa, but shipbuilding.
Gave her poetic name the queen:
“Heat of spring lily of the valley” – right, elegiac?
Yacht Ingrid is comfortable from pink boards of pears
And spectacular before moon, if the blue waves
With dry-creamy border, robbed with rays.
If the sky is cloudy, and titan-saber
Sapphire-moon way will be indicated on the sea,
Yacht equips to sail, and, in chirping humor,
For sea travel readies the queen
In fast yacht from pink boards of comfortable pears.
Кэнзель IV (В ее будуаре так много нарциссов)
В ее будуаре так много нарциссов,
Китайских фонариков радуга светов
И ярких маркизов, и юных поэтов,
Сплетающих Ингрид гирлянды сонетов,
И аплодисментов, и пауз, и бисов!
И знойных мечтаний, и чувств упоенных,
Желаний фривольных, и фраз окрыленных —
В ее будуаре, в лученье нарциссов,
Так много, так много… И взглядов влюбленных
Весенних поэтов и пылких маркизов.
И фрейлина царья, принцесса Эльисса,
Жене моей как-то в интимной беседе
Поведала нечто о знатной милэди
И пылко влюбленном в нее правоведе,
Не то… в будуаре, где много нарциссов.
Kenzel IV (In her boudoir there are so many narcissuses)
In her boudoir so many narcissuses,
Rainbow of lights of Chinese flashlights.
And young poets, and bright marquises,
Weaving garlands of Ingrid’s sonnets,
And applause, and pauses, and encores!
And sultry dreaming, and intoxicating feelings,
Of frivolous wishes, and winged phrases –
In her boudoir, in rays of narcissuses,
So many, so many. And lover’s glances
Of spring poets and ardent marquises.
And kingly maiden of honor, Eliysses princess,
To my wife in intimate conversation
Told again of noble illness
Of lawyer wildly in love with her,
Not till… where there are many narcissuses, in boudoir.
Кэнзель V (Однажды приехала к Ингрид Ортруда)
Федору Сологубу
Однажды приехала к Ингрид Ортруда
С Танкредом и Арфой на легком корвете.
В те дни безбоязно дышалось на свете.
Войной европейской пугались лишь дети.
Итак, на корвете из дали Оттуда.
Представила гостья царице Танкреда,
Чье имя для женщин звучало — победа! —
Зачем же приехала к Ингрид Ортруда?
Да так: отдохнуть от интриг, как от бреда,
Взять моря и соли его изумруда.
О, чудное диво! О, дивное чудо! —
Миррэлия сходна с ее островами!
Она ей рассказана странными снами!
«Вы с нами», — сказалось. Ответила: «С вами…»
Так вот как приехала к Ингрид Ортруда!
Kenzel V (Once she came to Ingrid Ortruda)
To Fyodor Sologub
Once she came to Ortruda, Ingrid,
With Tankred and Harp on light corvette,
In those days I could fearlessly breathe in the world.
Only the kids of European war were afraid.
Thus, on a corvette from far-away there.
She presented the guests to Queen Tankred,
That the women’s name sounded – Victory! –
Why did you come to Otruda, Ingrid?
Thus: they will rest from intrigues and from madness,
To take sea and salt of its emeralds.
O, what a wonderful miracle! O, what miracle wonderful!
Mirrellia is similar to islands!
She’s told to her in strange dreams!
“You and I” – it was said. “With you” – she returned…
Thus she had come to Ortruda, Ingrid.
Ингрид ходит мечтанно над рекою форелью.
Так лимоново небо! Гоноболь так лилов!
Чем безудержней грезы, тем ничтожней улов.
За олесенным кряжем глухи трубы ослов.
Перетрелиться ветер любит с нежной свирелью.
Все здесь северно-блекло. Все здесь красочно-южно.
Здесь лианы к березам приникают окружно.
Ингрид видит победно: за рекою форелью
Плодоносные горы встали головокружно,
Где ольха с тамарином, где банан рядом с елью.
Одновременно место и тоске, и веселью!
Одновременно север и тропический юг!
Одновременно музыка и самума, и вьюг.
Ingrid walks dreamily over river of trout.
The sky is so lemon! Gonobol is violet!
The more unrestrained the dreams, the more insignificant the catch. Donkeys’ deaf pipes behind forested ridge.
Wind loves to skirmish with tender pipe.
All here is northern-faded. All here is beautiful-south.
Thus to birches cling circumferentially the vines.
Ingrid victoriously sees: behind the river as trout
Dizzily stood fruit-bearing mountains,
Where is alder with tamarind, where next to fir is banana.
Simultaneous is the place of both joy and sorrow!
Simultaneous is the north and tropic south!
Simultaneous is the music of blizzard and sandstorm.
Intoxicated drinking in the charmed round,
Ingrid cries in ecstasy over the river’s trout.
Кэнзель VII (Какая в сердце печаль)
Какая в сердце печаль!..
Никто, никто не идет…
Душа уже не цветет…
Весна уже не поет…
Уже никого не жаль…
Заплакать — ни капли слез…
Загрезить — ни грозди грез…
О злая сердца печаль!
Стынет в устах вопрос…
Снежеет, ледеет даль…
Июль это иль февраль?
Ночь или яркий день?
Цветет ли опять сирень?
Думать об этом лень:
Немая в сердце печаль…
Kenzel VII (What sadness on the heart)
What sadness in the heart!.. No one,
No one goes…
The soul does not bloom…
Spring sings not…
I pity no one…
To cry – no drops of tears…
To dream – no bunches of dreams…
O evil sadness of heart!
Question chills on the lips…
Far away snow, ice…
Is it February or July?
Night or bright day?
Should lilac bloom again?
Too lazy to think about this:
In the heart, dumb sadness…
Кэнзель VIII (Букет незабудок был брошен небрежно)
Букет незабудок был брошен небрежно
На письменном розовом дамском столе…
Покинуто было хозяйкой шалэ,
И солнце блистало в оконном стекле
Прощально и нежно.
У окон гостиной сох горько миндаль.
Эльгриной, уплывшей в исконную даль,
Букет незабудок был брошен небрежно
В ее кабинете; в гостиной рояль
Вздыхал так элежно…
Струнец благородный, он слушал прилежно,
Как плакал букет бирюзовых цветов,
И вторить букету рояль был готов,
И клавишил — это ль не песня без слов? —
«Был брошен небрежно…»
Kenzel VIII (Bouquet of forget-me-nots was thrown carelessly)
Was thrown carelessly bouquet of forget-me-nots
On the pink writing table of the ladies.
The mistress abandoned the chalet,
And sun shone tenderly
And farewell in window glass.
By windows of living room almond dried bitterly.
Like Elgrina, swam in distance primordial,
Bouquet of forget-me-nots was thrown carelessly
In her office; piano in the living room
Sighed so elegantly..
A noble string-player, he listened diligently,
How weeps the bouquet of flowers azure,
And to echo bouquet piano was ready,
And keyed – is the soul without words?
“You were thrown carelessly…”
Кэнзель IX (Уже в жасминах трелят соловьи)
Уже в жасминах трелят соловьи,
Уже журчат лобзания в жасмине,
И фимиамы курятся богине;
И пышут вновь в весеневом кармине
Уста твои!
Уста твои — чаруйные новеллы!
Душист их пыл, и всплески так смелы,
И так в жасмине трелят соловьи,
Что поцелуи вальсом из — «Мирэллы» —
Скользят в крови.
На! одурмань! замучай! упои!
Испчель, изжаль кипящими устами!
Да взветрит над жасминными кустами
Царица Страсть бушующее пламя,
Пока в жасмине трелят соловьи!
Kenzel IX (Now in jasmine trill nightingales)
Now in jasmine trill nightingales,
Now murmur kisses in jasmine,
And incense is smoked to the goddess:
And again puff in spring carmine
Your lips!
Your lips – charming novellas!
Brave are their bursts, fragrant their heat,
And thus in jasmine trill nightingales,
That kisses in waltz from – “Mirelle” –
Slip in blood.
So! Stupefy! Intoxicate! Torment!
To pity boiling lips!
Will blow over bushes jasmine
Queen Passion raging flame,
While in jasmine trill of nightingale!
Кэнзель X (Я — Сольвейг полярная, блондинка печальная)
Я — Сольвейг полярная, блондинка печальная,
С глазами газельными, слегка удивленными,
Во все неземное безумно влюбленными,
Земным оскорбленными, земным удивленными…
В устах — окрыленная улыбка коральная.
Приди же, мой ласковый, любовью волнуемый!
Приди, мною грежемый, душою взыскуемый!
Я, Сольвейг полярная, блондинка печальная,
Привечу далекого, прильну поцелуйно,
Вопью в гостя милого уста свои жальные!
Так сбудется ж, несбывная мечта моя дальняя!
Блесни упоение, хотя б мимолетное, —
Мое бирюсовое! Мое беззаботное!
К бесплотному юноше льнет дева бесплотная —
Я — Сольвейг полярная, блондинка печальная!
Kenzel X (I – Polar Solveigh, a blonde sad)
I – polar Solveigh, a sad blonde,
With eyes of gazelle, slightly surprised,
In love in all earthly things like mad,
With earth offended, with earth surprised…
On lips – coral smile inspired.
Come to me, my tender one, with love worried!
Come to me, my dreamt one, recoverable with soul!
I, polar Solveigh, a sad blonde,
I’ll attract one afar, I’ll snuggle up in a kiss,
I will sink into dear guest my pathetic lips!
Thus it will happen, unrealizable far-off dream!
Shine rapture, although momentary, -
My care-free! My turquoise!
To ethereal youth clings the ethereal maid –
I – polar Solveigh, a sad blonde!
Миньона, Мирра, Ингрид и Балькис —
Слиянных воедино их четыре,
Извечным украшеньем в этом мире
Проведших жизнь, и вот воспеть на лире,
Прославить их — начертан мой девиз.
От каждой взяв, что в каждой характерно,
По качествам оценивая верно,
Миньону, Мирру, Ингрид и Балькис
Я превращаю в пятую. Ильферна —
Вот имя ей: так хочет мой каприз.
И в этот год, когда, как бич, навис
Над миром гром неотвратимой кары,
Да отразит кровавые удары
Ильферна, в ком свои сокрыли чары
Миньона, Мирра, Ингрид и Балькис.
Miniona, Myrrha, Balkis and Ingrid –
Four of them merged together,
With external decoration in this world
Conducted life, and to sing on lyre,
To glory them – my motto is drawn.
Having taken from each, that is typical in every way,
Assessing truly by qualities,
Miniona, Myrrha, Balkis and Ingrid
I turn into fifth. Ilferna –
Here is her name: my whim wants thus.
And in this year when, like scourge, hung
Over the world the thunder of inevitable penance,
May reflect the bloody hits
Of Ilferna, in whom are hidden the charms
Of Miniona, Myrrha, Ingrid and Balkis.
Кэнзель XII (Птицы в воздухе кружатся)
Птицы в воздухе кружатся
И летят, и поют,
И, летя, отстают,
Отставая, зовут…
Воздух северный южится.
Не считая минут,
Без печали, без смут,
Птицы в воздухе кружатся.
Мотыльки там и тут
Золотисто жемчужатся.
Стаи белые вьюжатся
Мотыльковых причуд,
Воздух золотом ткут…
Бросив трав изумруд,
Птицы в воздухе кружатся.
Kenzel XII (In the air circle birds)
In the air birds circle
And fly, and sing
And, flying, behind they fall,
Falling behind, they call…
Snuggles up the air of the north.
Not counting minutes,
Without sadness, without troubles,
In the air circle birds.
Moths here and there
Became gold and pearly.
White flocks are fussing
At the moth’s wonders,
They weave air with gold…
The emerald threw off grass,
In the air circle birds.
К Альвине
Не удивляйся ничему…
К. Фофанов
Соседка, девочка Альвина,
Приносит утром молоко
И удивляется, что вина
Я пью так весело-легко.
Еще бы! — тридцать пять бутылок
Я выпил, много, в десять дней!
Мне позволяет мой затылок
Пить зачастую и сильней…
Послушай, девочка льняная,
Не удивляйся ничему:
Жизнь городская — жизнь больная,
Так что ж беречь ее? к чему?
Так страшно к пошлости прилипнуть, —
Вот это худшая вина.
А если суждено погибнуть,
Так пусть уж лучше от вина!
To Alvina
Don’t be surprised at anything…
K. Fofanov
Neighbour, Alvina the maiden,
In morning brings the milk
And wonders, that the wine
I lightly-happily drink.
It’s so! – thirty five bottles
I drank, a lot, in ten days!
I am by nape of neck allowed
To drink often with greater strength.
Linen girl, listen,
At nothing wonder:
The city life – is life ill,
And what to keep it? What for?
Thus scarily to stick to vulgarity, -
That is the worst fault I can find.
And if it’s judged to be deceased,
Thus let them get better from wine!
К воскресенью
Идут в Эстляндии бои, —
Грохочут бешено снаряды,
Проходят дикие отряды,
Вторгаясь в грустные мои
Мечты, вершащие обряды.
От нескончаемой вражды
Политиканствующих партий
Я изнемог; ищу на карте
Спокойный угол: лик Нужды
Еще уродливей в азарте.
Спаси меня, Великий Бог,
От этих страшных потрясений,
Чтоб в благостной весенней сени
Я отдохнуть немного мог,
Поверив в чудо воскресений.
Воскресни в мире, тихий мир!
Любовь к нему, в сердцах воскресни!
Искусство, расцвети чудесней,
Чем в дни былые! Ты, строй лир,
Бряцай нам радостные песни!
To Sunday
In Estonia there are battles, -
Insanely thunder shells,
Pass by the wild detachments,
Intruding on my sorrowful
Dreams, administering rites.
From endless animosity
Of political parties
I am exhausted; I seek
Calm corner on map: visage of Need
Is in passion more ugly.
Save me, Great God,
From this fearsome turmoil,
That in blissful canopy of spring
I could rest a bit,
In Sunday marvel believing.
Resurrect in peace, world of quiet!
Love to him, resurrect in hearts!
Art, more wonderfully in bloom,
Than in past days! You, old lyre,
Rattle for us joyful tunes!
К Далмации
Мы прежде зим не замечали,
На юге зимы проводя,
Меняя вьюжные вуали
На звоны южного дождя.
Мороз не леденил дыханья,
На Бога воздух был похож
И жизнь — на первое свиданье,
Когда без пенья весь поешь.
Душа лучилась, улыбалась,
Уплывом в даль упоена,
И жизнь бессмертною казалась
От Далматинского вина!
To Dalmatia
Before we did not notice winters,
Spending the winters in southern land,
Exchanging the veils of blizzard
For ringing of the southern rain.
Frost did not chill the breath,
Air looked like God
And life – the first rendezvous,
When you still sing without song.
Soul beamed, smiling,
Into far lands sailing,
And immortality seemed life
From the Dalmatian wine!
К морю
Полно тоски и безнадежья,
Отчаянья и пустоты,
В разгуле своего безбрежья,
Безжалостное море, ты!
Невольно к твоему унынью
Непостижимое влечет
И, упояя очи синью,
Тщетою сердце обдает.
Зачем ты, страшное, большое,
Без тонких линий и без форм?
Владеет кто твоей душою:
Смиренный штиль? свирепый шторм?
И не в тебе ли мой прообраз, —
Моя загадная душа, —
Что вдруг из беспричинно-доброй
Бывает зверзче апаша?
Не то же ли и в ней унынье
И безнадежье, и тоска?
Так влейся в душу всею синью:
Она душе моей близка!
To The Sea
Full of sorrow and hopelessness,
Despairing and empty,
In revelry of your shorelessness
You, sea without pity!
Involuntarily to your despondency
The incomprehensible lures
And, intoxicating with blue the eye,
In vain over the heart pours.
Why are you, big and scary,
Without thin lines and without form?
Who is your soul’s master:
The humble calm? Ferocious storm?
And was not a prototype for me, –
My mysterious soul, -
That from the purposeless-kind suddenly
Is than an Apache more brutal?
Not in her is the hopelessness
And desolation, and sorrow!
Thus pour into my soul with blueness:
She is close to my soul.
К портрету (В тебе есть то, чего ни в ком, ни в ком)
В Тебе есть то, чего ни в ком, ни в ком.
Ты мне близка, как лишь себе сама.
Твой голос, мной невпитый, мне знаком.
Люблю Тебя, всей, всей душой ума.
Бессмертна Ты, а для меня жива.
Ты мертвая, но эта смерть без прав.
О, Ты меня провидела едва,
А я люблю, не видев и не знав.
To a portrait (In you there’s something that’s in no one, no one)
In you there’s something that’s in no one, no one,
You are to me, as if to yourself, close.
Your voice, not drunk by me, is to me familiar.
I love You, with the whole of my soul.
You’re immortal, and alive for me.
You’re dead, but death has no rights.
O, you saw me barely,
And not seeing and not knowing that I love.
К рассказу Ф. Сологуба
Вселенна «Белая березка»!
Как сердце сладостно болит…
И вдруг излучивает броско:
«Она — Лилит! Она — Лилит!»
To the story of S. Sologub
Universal “birch of white”!
How sweetly hurts the heart…
And suddenly – catchily excreting:
“She – is Lilith! She – is Lilith.”
К слухам о смерти Собинова
Я две весны, две осени, два лета
И три зимы без музыки живу…
Ах, наяву ль давали «Риголетто»?
И Собинов певал ли наяву?
Как будто сон: оркестр и капельмейстер,
Партер, духи, шелка, меха, лорнет.
Склонялся ли к Миньоне нежно Мейстер?
Ах, наяву склонялся или нет?
И для чего приходит дон Пасквале,
Как наяву когда-то, ныне в бред?..
Вернется ль жизнь когда-нибудь? Едва ли…
Как странно молвить: Собинов — скелет…
Узнав о смерти Вертера, несною
В закатный час я шел, тоской гоним,
И соловей, запевший над рекою,
Мне показался жалким перед ним!
О, как тонка особенность оттенка
В неповторимом горле у того,
Кем тронута была демимондэнка,
И соловей смолкал от чар его…
To rumours about the death of Sobinov
Two summers, two autumns, three winters
And two springs without music I live…
Ah, in reality they give “Rigoletto”?
And in reality sang Sobinov?
As if a dream: orchestra and bandmaster,
Parterre, perfume, silks, furs, lorgnette.
Did tenderly to Mignone bow Meister?
Ah, bow in reality or not?
And what for comes don Pasquale,
Like something in the world, now in delirium?..
Will life sometime return? Barely…
Passionately to say: Sobinov – skeleton…
Having found out about the death of Werther,
In sunset hour, chased by sorrow, I came,
And nightingale, singing over the river,
Seemed pitiful to me before him!
O, how refined is peculiarity of shade
In the unique throat of him,
By whom the Dedimonde was touched,
And nightingale went silent from his charms…
К черте черта
Какою нежностью неизъяснимою, какой сердечностью
Осветозарено и олазорено лицо твое,
Лицо незримое, отожествленное всечертно с Вечностью,
Твое, — но чье?
В вагоне поезда, на каждой улице и в сновидении,
В театре ль, в роще ли, — везде приложится к черте черта,
Неуловимая, но ощутимая, — черта — мгновение,
Черта — мечта!
И больно-сладостно, и вешне-радостно! Жить — изумительно
Чудесно все-таки! Ах, сразу нескольких — одну любить!
Невоплощенная! Невоплотимая! тебя пленительно
Ждать — это жить!
To devil’s feature
With what inexpressible tenderness, with which cordiality
Is lit and dazzled your face,
Face invisible, identifying in every way with Eternity,
Yours – but whose?
In train car, in dream and on each street,
In theater, in grove – everywhere to devil’s feature leans,
Uncaught, but felt – devil’s – moment,
The devil’s – dream!
And painfully-sweet, and spring-joyful! To live –
Is amazingly wonderful! Ah, at once several – one to love!
Disembodied! Unrealizable! Captivatingly
To wait for you – is to live!
К шестилетию смерти Фофанова
Как это так могло случиться,
Что мог он в мае умереть,
Когда все жаждет возродиться,
И соком жизненным кипеть?!..
Певец весны, певец сирени
И майских фей, и соловьев,
Чьей лиры струны так весенни,
Чей стих журчливее ручьев.
Как мог он, этот вешнепевец,
Как он сумел, как он посмел
Уйти от пляшущих деревьев
И от кипящих маем тел?
На скорбь обрек живых умерший,
На осень он весну обрек…
Что может быть больней и горше,
Чем умолканье вешних строк?..
Все не могу я надивиться
И все дивиться буду впредь,
Как это так могло случиться,
Что мог он в мае умереть?!..
On sixth anniversary of death of Fofanov
How could this have happened,
That he in May had died,
When all wants to be reborn,
And boil with the juice of life?!
Spring singer, lilac singer,
And nightingales, and May fairies,
Whose lyre’s strings are so springlike,
Whose poem is more murmuring than streams.
How could he, this spring singer,
How could he, how he dared
To leave from trees dancing
And from bodies boiling in May?
For sorrow the living doom of dying,
Doom for autumn and spring…
What could be bitterer and more painful
Than silence of the spring strings?..
Still I cannot marvel
And will wonder for hence,
How this could happen,
That he in May could come to death?!..