Газетчики на Юпитере [Newspapermen on Jupiter]
Газэлла [Gaselle]
Газэлла IV (Серый заяц плясал на поляне…) [Gaselle IV (Gray bunny dances on meadow…)]
Газэлла V (Ты поехала кататься, сев в голубой кабриолет) [Gaselle V (You went riding, sitting in blue convertible)]
Газэлла VI (Приезжай ко мне обязательно, приезжай) [Gazelle VI (Come to me necessarily, come)]
Газэлла VII (Твоих невоплотимых глаз, Ильферна моя) [Gaselle VII (Your unrealizable eyes, Ilferna of mine])
Газэлла VIII (Ты любишь ли звенья персидских газэлл — изыска Саади?) [Gaselle VIII (You love the knocking of Persian gazelles – sophistication of Saadi?)]
Газэлла IX (А если б Пушкин ожил и к нам пришел?) [Gazelle IX (And if Pushkin lived and came to us?)]
Газэлла X (В эти тягостные годы сохрани меня, Христос) [Gaselle X (In these sorrowful years keep me, Christ)]
Газэлла XI (Я помню весеннее пенье весла) [Gaselle XI (I remember spring singing of the oar)]
Гамсун [Hamsun]
Ганс Эверс [Hans Evers]
Гармония контрастов [Harmony Of Contrasts]
Гастроль Ваальяры («Ирис» Масканьи) [Tour of Vaalyara (“Iris” of Mascagni)]
Гастрономические древности [Gastronomic antiquities]
Гатчинская мельница [Gatchina mill]
Гатчинский весенний день [Gatchina spring day]
Гашиш Нефтис [Neftis Hashish]
Где-то на черешнях [Somewhere on cherries]
Где грацией блещут гондолы [Where with grace splash gondolas]
Где при вздохе ветерка поет фарфор (Манчжурский эскиз) [Where in sigh of wind sings porcelain (Manchurian sketch)]
Гений Лохвицкой [Genius of Lohvitskaya]
Георгий Иванов [Georgiy Ivanov]
Георгию Шенгели [To George Shengeli]
Георг Эберс [Georg Ebers]
Героиза [Heroine]
Германия, не забывайся [Germany, do not forget]
Гимн вокзалу [Anthem to terminal]
Гимн российской республики [Anthem of Russian republic
Гиппиус [Gippius]
Гиппиус (Блистательная Зинаида) [Gippius (Shining Zinaida)]
Гирлянда триолетов [Garland of triolets]
Глазенки [Little eyes]
Глинка [Glinka]
Гоголь [Gogol]
Годами девочка [For years the girl]
Год миновал [Year has passed]
Голосистая могилка [Vocal grave]
Голосок [Voice]
Голуби [Pigeons]
Голубой цветок [Blue Flower]
Гончаров [Goncharov]
Горный салют [Mountain firework]
Городская осень [City autumn]
Горький [Gorky]
Граалю Арельскому (рецензия на его «Голубой ажур») [To Graal Arelsky (review of his “Blue openwork”)]
Град [Hail]
Грандиоз [Grandiose]
Грасильда [Griselde]
Григ [Grieg]
Грациоза [Gracious]
Гризель [Griselle]
Грезовое царство [Dream Kingdom]
Грезы миньоны [Dreams of minion]
Грустная гнусь [Sorrowful filth]
Грустный опыт [Sorrowful Experiment]
Грусть радости [Sorrow of Joy]
Гумилев [Gumilev]
Гумилев, Любовник, Зверобой [Gumilev, Lover, Animal-Killer]
Гурманка [Gourmet]
Гюи де Мопассан (сонет) [Guy de Mopassan (sonnet)]
Г-н Цап-Царап [M-r Tsap-Tsapan]
Газетчики на Юпитере
Первый:
— Экстренное прибавление к «Юпитерскому Известию»:
Антихриста Маринетти на землю-планету пришествие!
Лишенье земли невинности! Кровавое сумасшествие!
Экстренное прибавление к «Юпитерскому Известию»!
Второй:
— К «Юпитерскому Известию» экстренное прибавление:
Разрушенье старинных памятников! Цивилизаций разгноение, —
Пробужденный инстинкт человечества — жажда самоистребления…
К «Юпитерскому Известию» экстренное прибавление!
Третий:
— Экстренное прибавление к «Известию Юпитерскому»:
Земля, обезумев, как волосы, все сады и леса свои выдергала…
Статья профессора Марсова: «Апофеоз вселенского изверга»!
Экстренное прибавление к «Известию Юпитерскому».
Четвертый:
— К «Известию Юпитерскому» прибавление экстренное:
Поэтов и светлых мыслителей на земле положение бедственное…
Пятый:
— Еще, еще прибавление, почти уже бестекстенное:
Земля провалилась в хаос! Купите самое экстренное!
Newspapermen on Jupiter
First:
Extra addition to “Jupiter News”:
Coming to earth of Antichrist Marinelli!
Loss of earthly innocence! Bloody insanity!
Extra addition to “Jupiter News”!
Second:
To “Jupiter News” extra addition:
Destruction of ancient monuments! Extension of civilization, -
Mankind’s awakened instinct – thirst for self-destruction…
To “Jupiter News” extra addition:
Third:
Extra addition to “News of Jupiter”:
Earth, madly, like hair, tore all gardens and forests…
Article of Professor Mars: “Apotheosis of universe monster”!
Extra addition to “News of Jupiter”:
Fourth:
To “News of Jupiter” addition extra:
For poets and light thinkers on earth situation is dire…
Fifth:
Still, still addition, almost textless:
Earth fell into chaos! Buy the most extra!
Газэлла
Мой мозг словами: «Ты – больной!» – сжимаешь ты,
И хлыст упругий и стальной сжимаешь ты.
Я хохочу тебе в лицо, я хохочу, –
И, в гневе, хлыст своей рукой сжимаешь ты.
Над головой моей взнесла свистящий хлыст, –
Ударить хочешь, но с тоской сжимаешь ты.
«Живи, люби, пиши, как все! и будешь – мой...»
Меня в объятьях, – и с мольбой, – сжимаешь ты.
Немею в бешенстве – затем, чтоб не убить!
Мне сердце мукой огневой сжимаешь ты.
Gazelle
My mind with words “You’re sick” you squeeze,
And the whip tight and steel you squeeze.
I laugh you in the face, I laugh, -
And, in rage, the whip with the hand you squeeze.
Over my head you raised the whistling whip, -
You want to hit, but in angst you squeeze.
“Live, laugh, write, like all! And you’ll be – mine…”
In embraces – and with prayer – you squeeze.
I’m numb in madness – so as not to kill!
My heart with fiery torment you squeeze.
Газэлла IV (Серый заяц плясал на поляне…)
Серый заяц плясал на поляне.
Лунный свет трепетал на воляне.
В сини глаз загорелся восторг.
Подойдя, я стоял на поляне.
Вот второй, вот и третий бегут, —
Собрались стар и млад на поляне.
Я смотрел на диковинный пляс
И на заячий бал на поляне.
Все танцуют: прыжок за прыжком.
Блекнет лунный опал на поляне.
Gaselle IV (Gray bunny dances on meadow…)
Gray bunny dances on meadow.
On will trembled moon light.
In blue eyes burned delight.
Coming, I stood at the meadow.
Now the second one, now the third one run, -
The old and the young gather on meadow.
I looked at the outlandish dance
And at the bunny’s dance on the meadow.
All dance: jump after jump.
Fades the moon opal on the meadow.
Газэлла V (Ты поехала кататься, сев в голубой кабриолет)
Ты поехала кататься, сев в голубой кабриолет.
Покачивается рессорно твоей судьбой кабриолет.
Покачивается рессорно, стремясь на рокотный пуант,
Твой голубой, идущий гордо — ведь он с тобой! — кабриолет.
Откинулась ты на подушки. Спит на коленях том Жорж Занд.
Качелит сон старинной книги твой моревой кабриолет.
Его рессоры — точно волны. Им управляет лейтенант.
Он так похож на миноноску — твой огневой кабриолет.
Сама же ты угрозней мины: на твой чарующий талант
Кто натолкнется, тот взорвется. О, роковой кабриолет!
Gaselle V (You went riding, sitting in blue convertible)
You went riding, sitting in blue convertible.
Sways in spring your fate’s convertible.
Sways in spring, aspiring to the point of rumble,
Your blue, proudly seeking – it is with you – convertible.
You leaned back on the pillows. On knees sleeps tome of George Zand.
Swings the dream of ancient book your sea convertible.
His springs – just like waves. It is ruled by lieutenant.
It looks like a destroyer – your fiery convertible.
You are scarier than a mine: your flaming talent
Who will come across, he will explode. O, fate’s convertible!
Газэлла VI (Приезжай ко мне обязательно, приезжай)
Приезжай ко мне обязательно, приезжай.
Эта встреча мне так желательна. Приезжай
Привези с собой ноты новые и стихи:
Ты читаешь их увлекательно. Приезжай.
Привези с собой свой сиреневый пеньюар.
В нем ты, нежная, так мечтательна. Приезжай.
Привези с собой бриллиантовое колье:
Красота твоя в нем блистательна. Приезжай.
Привези с собой сердце ласковое свое:
Ах, поет оно обаятельно. Приезжай!
Gazelle VI (Come to me necessarily, come)
Come to me necessarily, come.
I want to have this meeting. Come
Bring new notes and poems:
You read it fascinatedly. Come.
Bring with yourself your lilac dressing gown.
In it you, tender, so dreamy. Come.
Bring with you the necklace of diamonds;
In it your beauty shines. Come.
Bring with yourself your tender heart:
Ah, she sings lovely. Come!
Газэлла VII (Твоих невоплотимых глаз, Ильферна моя)
Твоих невоплотимых глаз, Ильферна моя,
Никто не целовал из нас, Ильферна моя.
А кто бы их увидеть мог, тот не жил бы дня.
Когда бы в них взглянул хоть раз, Ильферна моя.
Тебе одной дары миров, сиянье огня,
Цветы, восторги и экстаз, Ильферна моя.
Тебе, одной тебе, поет и лира, звеня.
Тебе хвалу воздает Парнас, Ильферна моя.
Я твой, я безраздельно твой! люби же меня!
Тебя увижу в смертный час, Ильферна моя!
Gaselle VII (Your unrealizable eyes, Ilferna of mine)
Your unrealizable eyes, Ilferna of mine,
Nobody kissed for us, Ilferna of mine.
And who could see, he could not live a day.
When can I look at them once, Ilferna of mine.
To you only gifts of worlds, shining of a flame,
Flowers, delights and ecstasy, Ilferna of mine.
To you, just to you, poet and lyre, ringing.
Parnassus will give you praise, Ilferna of mine.
I’m yours, I’m completely yours! Give to me your love!
I will see you in deadly hour, Ilferna of mine.
Газэлла VIII (Ты любишь ли звенья персидских газэлл — изыска Саади?)
Ты любишь ли звенья персидских газэлл — изыска Саади?
Ответить созвучно ему ты хотел, изыску Саади?
Ты знаешь, как внутренне рифмы звучат в персидской газэлле?
В нечетных стихах, ты заметил, звук бел — в изыске Саади?
Тебя не пугал однотонный размер в газэлловом стиле?
Поймать, уловить музыкальность сумел в изыске Саади?
Так что же так мало поэты у нас газэлл написали?
Ведь только Кузмин был восторженно-смел с изыском Саади…
Звените, газэллы — газельи глаза! — и пойте, как пели
На родине вашей, где быть вам велел изыском — Саади!
Gazelle VIII (You love the knocking of Persian gazelles – sophistication of Saadi?)
You love the knocking of Persian gazelles – sophistication of Saadi?
You wanted to respond in tune – sophistication of Saadi?
You know, the inner rhythms sound in Persian gazelles?
In odd poems, you noticed, sound is white – in sophistication of Saadi?
You weren’t frightened by plain size in style of gazelle?
Could catch musicality in sophistication Saadi?
That so little our poets wrote gazelles?
That only Kuzmin was delighted-brave with sophistication of Saadi…
Ring, gazelles – gazelles’ eyes! – and sing, as you sang
On your homeland, where I told you to be with sophistication – Saadi!
Газэлла IX (А если б Пушкин ожил и к нам пришел?)
А если б Пушкин ожил и к нам пришел?..
Тогда б он увидел, что хам пришел.
И Мережковскому бы сказал он: «Да,
Собрат, вы были правы, — „он“ там пришел.
Грядуший Хам окончил свой дальний путь,
И рады иль не рады, он к вам пришел…»
Потом бы Пушкин «новых» читал стихи:
«На смену мне рой целый в мой храм пришел,
И „гениев“ так много теперь у вас,
Что и меня забыли, я сам пришел:
Хотелось насмотреться на вашу жизнь,
Но, посмотрев, воскликну: „В бедлам пришел!..“»
Gazelle IX (And if Pushkin lived and came to us?)
And if Pushkin lived and came to us?
Then he will see that boor has come.
And he would say to Merezhkovsky: “Yes,
Fellows, you were right – ‘he’ has come.
Finished his long journey the coming Ham,
Joyful or not joyful, he to you has come…”
Then Pushkin read the “new” poems:
“To exchange me whole swarm into temples has come,
And among us there are so many ‘geniuses’,
So what that they forgot me, I have come:
Wanted to peer into the life of yours,
But, looking, I’ll shout: ‘Into bedlam I have come!..’”
Газэлла X (В эти тягостные годы сохрани меня, Христос)
В эти тягостные годы сохрани меня, Христос!
Я тебе слагаю оды, — сохрани меня, Христос!
Каюсь: грешен. Каюсь: вспыльчив. Каюсь: дерзок. Каюсь: зол.
Но грешней меня народы. Сохрани нас всех, Христос!
Я в тебя, Господь мой, верил. Я всегда тебя любил.
Я певец твоей природы: сохрани меня, Христос!
Пусть воскреснут, оживая, исцеляясь, мир хваля
Все калеки и уроды, — сохрани их всех, Христос!
Помни: я твой рыцарь верный, твой воспевец, гений твой —
Человеческой породы, — сохрани меня, Христос!
Словом добрым, делом мудрым, отпущением грехов,
В наших душах, где невзгоды, сохрани себя, Христос!
Gazelle X (In these sorrowful years keep me, Christ)
In these sorrowful years keep me, Christ!
I will write odes for you – keep me, Christ!
I repent: I’m sinful. I repent: I’m hot-tempered. I repent: I’m impudent. I repent: I am evil.
But more sinful are the people. Keep for us, Christ!
In you, my Lord, I trust. I always loved you.
I’m a singer of your nature: keep me, Christ!
Let be resurrected, coming alive, aiming, praising world
All cripples and ogres – keep for all, Christ!
Remember: I’m your loyal knight, your singer, your genius –
The human breed, - keep me, Christ!
With kind word, with wise deed, with forgiveness of sins,
In our souls, where there’s adversity, keep me, Christ!
Газэлла XI (Я помню весеннее пенье весла)
Я помню весеннее пенье весла,
За взлетом блестящим паденье весла.
Я помню, как с весел струился рой брызг.
В руке твоей твердо движенье весла.
Когда ты гребла, в сердце стих возникал:
Он зачат, сдается, в биеньи весла.
Когда ты гребла, музыкально гребла,
Не брызги текли, — упоенье с весла.
И вся ты в полете была золотом, —
Так златно твое окрыленье весла!
Gaselle XI (I remember spring singing of the oar)
I remember spring singing of the oar,
For shining flight the falling of the oar.
I remember, how from oar flowed swarm of spray.
In your hand hard movement of the oar.
When you rowed, poem appeared in heart:
He begins, gives up, in beating of the oar.
When you rowed, musically rowed,
Splashes didn’t pour, - intoxication from the oar.
And you were all in golden flight –
Thus golden is your winging of the oar!
Гамсун
Мечта его — что воск, и дух — как сталь.
Он чувствовать природу удостоен.
Его родил безвестный миру Лоэн —
Лесной гористый север Гудбрансталь.
Норвежских зим губительный хрусталь,
Который так божественно спокоен.
Дитя и зверь. Анахорет и воин.
Фиорда лед и оттепели таль.
Его натуре северного Барда
Изменнически-верная Эдварда,
Пленительная в смутности, ясна.
А город ему кажется мещанкой,
«С фантазиею, вскормленной овсянкой»,
Что в клетку навсегда заключена.
Hamsun
His dream is like wax, and spirit – like steel.
He is not worthy the nature to feel.
He was given birth by Loen unknown to the world –
Forest mountain north Gudbranstal.
Norwegian winters’ crystal murderous,
Which is so divinely calm.
Child and beast. Anchorite and warrior.
Fiord ice and the thaw has begun.
His nature of northern Bard
Traitorously-faithful Edward,
Captivating in confusion, is clear.
And city to him seems middle class,
“With fantasy, by oatmeal fed,”
That is locked in a cell forever.
Ганс Эверс
Его гарем был кладбище, чей зев
Всех поглощал, отдавших небу душу.
В ночь часто под дичующую грушу
С лопатою прокрадывался Стеф.
Он вынимал покойницу, раздев,
Шепча: «Прости, я твой покой нарушу…»
И на плечи взвалив мечту, — как тушу, —
В каморку нес. И было все — как блеф…
И не одна из юных миловидных,
Еще в напевах тлея панихидных,
Ему не отказала в связи с ним,
Почти обрадованно разделяя ложе.
И смерть была тогда на жизнь похожа:
Невинность, грех — все шло путем одним.
Hans Evers
His harem was a cemetery, whose mouth
Swallowed all that gave to heaven soul.
Under wild pear frequently in the night
Stef sneaked by with a shovel.
He took out the corpse, undressed,
Whispering, “Forgive, I’ll violate your rest…”
And on the shoulders he took up dream –
Like corpse – carried to closet. And all was keen…
And not one of young pretty ones,
All in refrains of requiem,
Did not reject him connection with that,
Almost happily sharing a bed.
And like life then looked death:
Innocence, sin – that way all went.
Гармония контрастов
Летишь в экспрессе — жди крушенья!
Ткань доткана — что ж, в клочья рви!
Нет творчества без разрушенья —
Без ненависти нет любви…
Познал восторг — познай страданье.
Раз я меняюсь — я живу…
Застыть пристойно изваянью,
А не живому существу!
Harmony Of Contrasts
You await a crash flying in express train!
Textile is dotted – so tear to shreds!
There’s no creation without destruction,
There is no love without hate…
You know delight – know how they suffer.
I am alive because I alter…
Decently has chilled the statue,
And not a living creature!
Гастроль Ваальяры («Ирис» Масканьи)
В королевском театре
Ваальяру рассматривая,
Королева прослушала год не шедшую «Ирис».
Автор сам дирижировал,
А король игнорировал
Потому платья нового помрачительный вырез.
Убаюканный тактами,
Развлекаемый антрактами,
Проводимыми весело в императорской ложе,
Был Масканья блистательный
В настроеньи мечтательном,
И Ее Светозарности было солнечно тоже…
Королевскими просьбами
Привлеченная, гроздями
Бриллиантов сверкавшая, в дверь вошла Ваальяра, —
Прима колоратурная, —
Вся такая ажурная,
Как изыски Бердслеевы, как bегсеusе’ы Годара
И блестя эполетами,
Бонбоньерку с конфетами,
В виде Леды и Лебедя, предлагает ей Эрик.
Ваальяра кокетничает,
А придворные сплетничают —
Открыватели глупые небывалых Америк…
Композитор признательно,
Правда, очень старательно,
Ей целует под веером надушенную руку.
И король комплиментами,
Загораясь моментами,
Угощает дающую крылья каждому звуку.
Королевой же ласково
(Что там скрыто под маскою?)
Ободряется пламная от смущенья актриса.
И полна благодарности, —
Дар Ее Светозарности
Примадонна пришпилила к лифу ветку ириса.
Tour of Vaalyara (“Iris” of Mascagni)
In queen’s theatre
Considering the Vaalyara,
Queen listened to “Iris” not running for a year.
Conducted the author,
And king ignored for this
The stunning cut of the new dress.
With the tacts lulled,
By intermissions entertained,
Happily conducted by emperor’s bed,
There was shining Mascagni
In a mood dreamy,
And for Her Radiance to be also sunny…
Attracted by royal requests,
Shining with brushes of diamonds,
Vaalyara entered the door, -
Prima coloratura, -
All that overwork,
Like delights of Berdsleev, thus berceuse of Godar
And shining with epaulettes,
Bonbonniere with lollies,
In sight of Leda and the Swan, Eric offers it to her.
Vaalyara flirts,
And gossip courtiers –
Unprecedented America’s stupid explorers…
The composer gratefully,
But, very industriously,
He kisses her under fan perfumed hand.
And the king with compliments,
Burning with moments,
To each sound giving wings.
Tenderly for the queen
(What is hidden under the mask?)
Encouraged fiery from embarrassment is actress.
And full of thanks, -
Gift of Her Radiance
Prima donna pinned to bodice a branch of iris.
Гастрономические древности
Лукулл, Октавий, Поллион,
Апиций, Клавдий — гастрономы!
Ваш гурманический закон:
Устроить пир, вспенить ритон
И уедаться до истомы.
Прославленный архимагир,
Одетый чуть не в латиклаву,
Причудами еды весь мир
Дивил, и рокотанье лир
Отметило его по праву.
Не раз в шелках имплувиат,
Закутав головы кукулем,
К Лукуллу толпы шли мэнад
Пить выгрозденный виноград,
Соперничающий с июлем.
Из терм Агриппы сам Нерон,
Искавший упоенья в литре,
Шел к гастрономам спить свой сон,
И не Нероном ли пронзен
Прощающий его Димитрий?
И не на этих ли пирах
Тот, кто рожден с душой орлиной, —
Пизон, Петроний, — пал во прах,
Сраженный той, чье имя — страх:
Статилиею — Мессалиной?
Gastronomic antiquities
Lucullus, Octavius, Pollio,
Apicius, Claudius – gastronomes!
Your gourmand law:
To start a feast, foam a rhyton
And eat till languor.
The arch-mage most glorious,
Almost in laticlave dressed,
With wonders of food the world impressed,
And the lyre’s rumbling
By right marked him.
Not once in silks of impluviat,
With monk’s headdress having dressed their heads,
Crowds of Bacchals to Lucullus came
To drink the protruding grape,
Competing with July.
From baths of Agrippus self-same Nero,
Seeking rapture in a litre,
Went to gastronomes to sleep his dream,
And is by Nero pierced
The Demetre forgiving him?
And not on these feasts
He, who’s born with soul of the eagle –
Piso, Petronius – fell into dust,
Smitten by one whose name is horror:
With Statilie – Messalina?
Гатчинская мельница
Неумолчный шум плотины;
Пена с зеленью в отливе;
Камни — в ласке теплой тины;
Ива, жмущаяся к иве;
Государя домик низкий —
Пункт во дни его охоты —
Спит у быстрой речки близкой,
Мрачно хмурясь отчего-то;
Историческое зданье
Над рекой стоит убого;
Зданье знатно по преданью,
Стариною зданье строго.
Спеет в холоде кротекус —
Диссонанс унынья фону;
Добродушно смотрит Термос,
Встав на ржавую колонну.
Не в сверкающем чертоге
Он поставлен, — у плотины
На проселочной дороге,
Встарь, во дни Екатерины;
Вея прошлым, бюст чугунный
Выделяется в ракитах;
Он причудлив ночью лунной
В ветвях, инеем повитых.
В старой мельнице колеса
Воду пенят равнодушно.
Здесь рождаются вопросы,
В голове теснятся дружно.
Здесь, где всё так элегично,
Так пустынно, одичало,
Мысль с природой гармонична,
И для отдыха — причалы;
Здесь, где веяньем культуры
Не всколышены ракиты,
Где избушки дремлют, хмуры,
Здесь идеи не убиты.
Приходи, усталый духом
Брат, изверившийся в счастье,
И лови здесь чутким слухом
В шуме вод слова участья;
Приходи, ослабший верой
В солнце, в утренние зори,
Приходи и вникни в серый
Колорит — целитель горя.
Исцелишься от кручины,
Наберешься сил счастливых
Под глубокий шум плотины,
Под напевы ив тоскливых.
Gatchina mill
Incessant noise of dams;
Foam at low tide with seaweed;
Stones – in affection of mud warmth;
Willow leaning to willow;
Sovereign’s low home –
Point in the days of his hunting –
Sleeps at fast near stream,
Gloomily frowning from something;
The historical home
Stands over the river pathetically;
Home by legend known,
Home strict with antiquity.
Sings in cold crotecus –
Dissonance of despondency in the background.
Kindly looks Termos,
Standing on rusty column.
Not in the shining palace
He is placed – by the dam
Not on the country highway,
In old days – in Catherine’s days;
Waving with past, the cast iron bust
Midst the brooms stands out;
He is quirky in his moon night
In branches, with frost covered.
In the old mill the wheels
Indifferently foam the water.
Questions are born here,
In head we are crowded together.
Here, where all is so elegiac,
So deserted, so wild,
Thought is with nature harmonious,
And berths for respite;
There, where by culture’s wind
Not shaken up are the willows,
Where, frowning, huts sleep,
Not killed here are ideas.
Come, brother tired in spirit,
Disbelieving in happiness,
And catch with sensitive hearing
Words of involvement in water’s noise;
Come, having weakened in faith
In sun, in dawn of morning,
Come and get into the gray
Colorit – healer of sorrow.
You’ll get cured of steepness
You’ll get all happy strength
Under the dam’s deep noise,
Under willows’ sorrowing refrains.
Тридцатый год в лицо мне веет
Веселый, светлый майский день.
Тридцатый раз сиреневеет
В саду душистая сирень.
«Сирень» и «день» — нет рифм банальней!
Милей и слаще нет зато!
Кто знает рифмы музыкальней
И вдохновенней — знает кто?!8
«Сирень» и «день»! Как опьяненно
Звучите вы в душе моей!
Как я на мир смотрю влюбленно,
Пьян сном сиреневых кистей!
Пока я жив, пока я молод,
Я буду вечно петь сирень!
Весенний день горяч и золот, —
Виновных нет в весенний день!
In my face for thirtieth year pours
May’s day light and lighthearted.
Grows purple for the thirtieth year
Fragrant lilac in the garden.
“Lilac” and “day” – no rhyme more banal!
Kinder and sweeter it is not!
Who knows the rhyme musical
And inspiration – who knows?!
“Lilac” and “day”! How intoxicated
In my soul you sound!
How in love I view the world,
On dream of scarlet brushes drunk!
While I’m alive, while I am young,
I always will the lilac sing!
The spring day is hot and golden, -
No one is guilty on the day of spring!
Гашиш Нефтис
Ты, куря папиросу с гашишем,
Предложила попробовать мне, —
О, отныне с тобою мы дышим
Этим сном, этим мигом извне.
Голубые душистые струйки
Нас в дурман навсегда вовлекли:
Упоительных змеек чешуйки
И бананы в лианах вдали.
Писки устрицы, пахнущей морем,
Бирюзовая теплая влажь…
Олазорим, легко олазорим
Пароход, моноплан, экипаж!
Все равно, что угодно, но только,
Чтобы было движенье и лет.
Может быть, оттого, что ты полька,
Может быть, оттого, что я лед.
Так одевьтесь все жены, одевьтесь,
Как одевил порочность Уайльд,
Как меня юно-древняя Нефтис,
Раздробив саркофага базальт!
Nepthes Hashish
You, smoking a pipe of hashish,
Suggested for me to attempt it, -
Oh, now you and I breathe
With this dream, outside with moment.
The blue fragrant trickles
Always into dope lured us:
The intoxicated snake scales
And bananas far afar in creepers.
Squeals of oysters, smelling of sea,
The turquoise warm moisture…
I am embarrassed, embarrassed lightly
Steamboat, monoplane, coach!
It doesn’t matter, whatever, but only,
There will be no movement and flight.
Maybe because you are a Pole
Maybe because I am ice.
Thus get dressed, all women, get dressed,
How dressed perversity Wilde,
How dressed me the young-ancient Nepthes,
Breaking sarcophagus’s ballast.
Где-то на черешнях
Где-то на черешнях,
Там, в краях нездешних,
Распевают птицы
Но не так, как тут.
Грезят в сферах вышних
На румяных вишнях,
Грезят небылицы,
Радужно поют.
А у нас, где север
Пожинает клевер,
Нет ни ярких вишен,
Ни веселых птиц.
Все повито дымкой,A
Грустью-невидимкой,
Грезы зов не слышен
В сумраке темниц.
Somewhere on cherries
Somewhere on cherries,
There, in lands afar,
Sing the birds,
But not here, not there.
They dream of higher spheres
Over ruddy cherries,
The fables dream,
Rosily they sing.
And for us, where
The clover reaps north,
There are no cherries bright,
There are no singing birds.
All with haze is covered,
Invisible sadness,
Call of dreams is not heard
In the dusk of dungeons.
Где грацией блещут гондолы
Где грацией блещут гондолы,
Лавируя гладью лагун;
Где знойно стрекочут мандолы;
Где каждый возлюбленный — лгун;
Где страсть беззаботна, как люди;
А люди свободны, как страсть;
Где гении столько прелюдий
Напели потомству; где пасть
Умеют победно и славно;
Где скрашена бедность огнем;
Где чувствуют смело, — недавно
Я думал о крае таком…
Where with grace splash gondolas
Where with grace splash gondolas,
Maneuvering with lagoons’ satin inch;
Where sultry chirp mandolas;
Where every lover is a cheat;
Where passion, like people, is carefree;
And, like passion, the people are free;
Where geniuses to descendants
Sang so much prelude; where they can
Fall victorious and glorious;
Where poverty is painted by flame;
Where they bravely feel – not long ago
I thought of such a land…
Где при вздохе ветерка поет фарфор (Манчжурский эскиз)
Там, где нежно колокольчики звенят
И при вздохе ветерка поет фарфор,
Еду я, восторгом искренним объят,
Между бархатных полей и резких гор.
Еду полем. Там китайцы сеют рис;
Трудолюбьем дышат лица. Небеса
Ярко сини. Поезд с горки сходит вниз.
Провожают нас раскосые глаза.
Деревушка. Из сырца вокруг стена.
Там за ней фанзы приземисты, низки.
Жизнь скромна, тиха, убога, но ясна —
Без тумана русской будничной тоски.
Пасть раскрыл свою, на нас смотря, дракон,
Что из красной глины слеплен на фанзе.
Я смеюсь: мне грозный вид его смешон.
Село солнце, спит трава в сырой росе.
Where in sigh of wind sings porcelain (Manchurian sketch)
There, where tenderly ring bells
And in sigh of wind sings porcelain,
I go, with sincere delight embraced,
Midst velvet fields and harsh mountains.
I run by field. There Chinese sow rice;
Faced breathe with hard work. The skies
Are brightly blue. Train from mountain descends.
We are conducted by slanted eyes.
Village. Around the raw wall.
After her fanzas squat, low.
Life’s clear though quiet, meagre, humble –
Without fog of Russian everyday sorrow.
Looking at us, the dragon opened his mouth,
That’s molded in fanz on red mud.
I laugh: his fearsome look is ridiculous.
Sun set, in wet dew sleeps the grass.
Гений Лохвицкой
Я Лохвицкую ставлю выше всех:
И Байрона, и Пушкина, и Данта.
Я сам блещу в лучах ее таланта,
Победно обезгрешившего Грех:
Познав ее, познал, что нет ни зла,
Нет ни добра, — есть два противоречья,
Две силы, всех влекущие для встречи,
И обе — свет, душа познать могла.
О, Бог и Черт! Из вас ведь каждый прав!
Вы — символы предмирного контраста!
И счастлив тот, о ком заботясь часто,
Вселяется в него, других поправ.
И в ком вас одинаково, тот благ:
Тот знает страсть, блаженство и страданья,
Тот любит жизнь, со смертью ждет свиданья,
И тот велик, как чародей, как маг!
И грех, и добродетель — красота,
Когда их воспринять благоговейно.
Так Лохвицкая просто, беззатейно
Открыла двух богов и два креста.
Genius of Lohvitskaya
I put Lohvitskaya above all them:
And Byron, and Dante, and Pushkin.
I shine in her talent’s rays,
Victoriously having overcome Sin:
Knowing her, he knew, that there’s no evil,
Nor good – there are two contradictions,
Two strengths, carrying all to the meetings,
And both – light, was recognized by soul.
O, God and Satan! Correct are both of ye!
You – symbols of primordial contrast!
And happy is he, of whom worrying frequently,
Moves into him, correcting others.
And he in whom is equally, he’s blessed:
He knows sorrow, bliss and passion,
He loves life, awaits meeting with death,
And is great, like mage, like a magician!
And sin, and beautiful goodness,
When to perceive them with reverence.
Thus Lohvitskaya simply, without any fuss
Opened two crosses and two gods.
Георгий Иванов
Во дни военно-школьничьих погон
Уже он был двуликим и двуличным:
Большим льстецом и другом невеличным,
Коварный паж и верный эпигон.
Что значит бессердечному закон
Любви, пшютам несвойственный столичным,
Кому в душе казался всеприличным
Воспетый класса третьего вагон.
А если так — все ясно остальное.
Перо же, на котором вдосталь гноя,
Обмокнуто не в собственную кровь.
И жаждет чувств чужих, как рыбарь — клева;
Он выглядит «вполне под Гумилева»,
Что попадает в глаз, минуя бровь…
Georgiy Ivanov
The shoulder strap in the school-warrior days
Already was two-faced:
He was big flatterer and insignificant friend,
A loyal epigone and page insidious.
What to the heartless means the law
Of love, to capital’s strange dandies,
To whom seemed decent in the soul
The third rail car’s praised of class.
And if so – is clear all else.
The feather, on which there is pus,
Is not made wet with its own blood.
And like a fisherman – bite, alien feelings he thirsts;
He looks “almost like Gumilev,”
That falls in the eye, passing the brow…
Георгию Шенгели
Ты, кто в плаще и в шляпе мягкой,
Вставай за дирижерский пульт!
Я славлю культ помпезный Вакха,
Ты — Аполлона строгий культ!
В твоем оркестре мало скрипок:
В нем все корнеты-а-пистон.
Ищи средь нотных белых кипок
Тетрадь, где — смерть и цепий стон!
Ведь так ли, иначе (иначе?..)
Контрастней раков и стрекоз,
Сойдемся мы в одной задаче:
Познать непознанный наркоз…
Ты, завсегдатай мудрых келий,
Поющий смерть, и я, моряк,
Пребудем в дружбе: нам, Шенгели,
Сужден везде один маяк.
To George Shengeli
You, who in coat and soft hat,
Stand by the conductor’s remote!
I glory Bacchus’s of Pompeius cult,
You – strict cult of Apollo!
In your orchestra there are few violins:
In it all cornets-a-pistons.
And among the white notes
A notebook where – it’s death and chain’s moan!
Not so, otherwise (otherwise?..)
More contrast than crawfish and dragonflies,
We will to one problem come!
To understand the unknown narcosis…
You, the customer of wise cells,
Singing death, and I, a seafarer,
We’ll be friends: to us, Shengels,
Is judged one lighthouse everywhere.
Георг Эберс
Его читатель оправдать злодея,
Как император Каракалла, рад,
В Александрию из Канопских врат
Входя в лучах Селены, холодея.
Не у него ль береза ждет Орфея,
Надев свой белый праздничный наряд,
И ламия с эмпузой вдоль оград
Скользят, Гекаты мрачным царством вея?
Изнежив ароматом древних стран,
Слепя сияньем первых христиан,
Прогнав тысячелетние туманы,
Он, точно маг, из праха нас вознес
К годам, где чудо деял, как Христос,
Премудрый Аполлоний из Тианы.
Georg Ebers
His reader to justify evil-doer,
Like emperor Caracalla, is glad,
From Kapon gates to Alexandria
Coming in rays of Selena, growing cold.
And not at birch awaits Orpheus,
Dressed in white holiday dress,
And lamia with empusa along the fences
Slips, waving with dusky kingdom of Hecate’s?
Pampered with aroma of ancient lands,
Blinding with shining of the first Christians,
Chasing away fogs thousand-year-old,
He, like mage, raised us from the dust
In years, where miracle happened, like Christ,
From Tiana the wise Apollo.
Героиза
Мне улыбалась Красота,
Как фавориту-аполлонцу,
И я решил подняться к Солнцу,
Чтоб целовать его уста!
Вознес меня аэроплан
В моря расплавленного злата;
Но там ждала меня расплата:
Голубоперый мой палан
Испепелен, как деревянный
Машинно-крылый истукан,
А я за дерзновенный план,
Под гром и грохот барабанный,
Был возвращен земле жеманной —
Живым и смелым. Ураган
Взревел над миром, я же, странный,
Весь от позора бездыханный,
Вином наполнил свой стакан,
Ища в нем черного безгрезья
От вдохновения и грез…
И что же? — в соке сжатых гроздий
Сверкал мне тот же Гелиос!
И в белом бешенстве ледяном,
Я заменял стакан стаканом,
Глотая Солнце каждый раз!..
А Солнце, в пламенном бесстрастьи,
Как неба вдохновенный глаз,
Лучи бросало, точно снасти,
И презирало мой экстаз!..
…Ищу чудесное кольцо.
Чтоб окрылиться аполлонцу, —
И позабывшемуся Солнцу
Надменно плюну я в лицо!
Heroine
At me beauty smiled,
Like an Apollonian favorite,
And I decided to reach to the sun,
So as to kiss his lips!
The airplane lifted me
In the sea of melted gold;
But my payback awaited me:
My blue-feathered floor
Incinerated, like wooden
Machine-winged idol,
And I for daring plan,
Under thunder and drum rumbling.
Was returned by cutesy land –
Alive and brave. Hurricane
Roared over world, and I, strange,
Am breathless with shame.
With wine you filled your glass,
Seeking in him black dreamlessness
From inspiration and dreams…
And what? – in juice of bunches pressed
Shined to me the same Helios!
And in white madness of ice,
I exchanged a glass for a glass,
Swallowing the sun at all times!..
And Sun, in dispassion fiery,
Like eye inspired by the sky,
Threw rays, like yarn,
And my ecstasy despised!..
I am looking for wondrous ring.
That Apollonian would take wings, -
And on the forgotten Sun
Spit in the face arrogantly!
Германия, не забывайся
Германия, не забывайся! Ах, не тебя ли сделал Бисмарк?
Ах, не тебя ль Вильгельм Оратор могущественно укрепил?
Но это тяжкое величье солдату русскому на высморк!
Германия, не забывайся! — на твой расчет ответом — пыл!
Твое величье — в мирном росте; твоя политика к победам —
Германия, не забывайся! — не приведет тебя, а тут:
И наша доблестная Польша, и Прибалтийский край, соседом
К тебе придвинутый, под скипетр твоей державы не взойдут.
С твоей союзницею наглой, с Австро-Венгеркою, задирой,
Тебе ль греззркой быть, буржуйка трудолюбивая? тебе ль?!..
Германия, не забывайся! Дрожи перед моею лирой
И помни, что моя Россия твою качала колыбель!
Germany, do not forget
Germany, do not forget! Ah, did not Bismarck make thee?
Ah, did not Orator Wilhelm strengthen you mightily?
But this heavy grandeur for Russian soldier as runny nose!
Germany, do not forget! Ash – in your account’s response!
Your greatness – in peaceful growth; your politics to victories, -
Germany, don’t forget! – will not bring you, but here:
And our honorable Poland, and Baltic land, as a neighbor
Moved toward you, will not rise your power under the scepter.
With your cheeky ally, badass, from Austro-Hungary,
For you to be a dreamer, hard-working bourgeois?!.,
Germany, don’t forget! Tremble before my lyre
And remember while my Russia your cradle rocks!
Гимн вокзалу
Даже странно себе представить,
На кирпичный смотря забор,
Что, оставив плевок заставе,
Можно в черный умчаться бор!
В бор, где вереск, грибы да белки,
Воздух озера молодой
И ручьи, что чисты и мелки,
Влагой бьющие золотой.
Шеломящие мозг подводы
На булыжниках городских, —
Тишины моей антиподы, —
Боже, как я устал от них!
Город душу обрек страданью,
Город душу мою связал.
Потому нет прекрасней зданья
В каждом городе, чем вокзал!
Anthem to terminal
It is hard to imagine,
Looking at the fence,
That, spit to the outposts leaving,
I can rush into forest black!
In the forest, where’s heather, mushrooms and squirrels,
The young air of the lake
And the streams, that are shallow and clear,
Beat with gold’s wetness.
The rushing brain of the carts
On the city cobblestones, -
Antidotes to my quiet, -
God, how I’m tired of them!
City doomed the soul to suffering,
City has tied up my soul.
Because there’s no more beautiful dream
In each city than terminal!
Гимн российской республики
Свобода! Свобода! Свобода!
Свобода везде и во всем!
Свобода на благо народа!
Да радуемся! да живем!
Мы русские республиканцы, —
Отсталым народам пример!
Пусть флагов пылают румянцы!
Сверкает в руках револьвер!
Победа! Победа! Победа!
Над каждым в России царем!
Победа — расплата за деда!
Да радуемся, да живем!
Столетья царями теснимы,
Прозрели в предвешние дни:
Во имя России любимой
Царь свергнут — и вот мы одни!
Труд, равенство, мир и свобода,
И песня, и кисть со стихом —
Отныне для счастья народа!
Да радуемся! да живем!
Anthem of Russian republic
Freedom! Freedom! Freedom!
Freedom in all and for all!
Freedom for benefit of people!
We are alive! We rejoice!
My Russian republicans –
Example to retarded men!
May blush of flags be shining!
Glistens revolver in the hands!
Victory! Victory! Victory!
Over each of Russian kings!
Victory – pay for grandfathers!
We live, we rejoice!
Centuries with tight tsars,
Saw the light in days before spring:
In name of beloved Russia
Tsar’s overthrown – alone here are we!
Labor, equality, peace and freedom,
And song, and with a poem brush –
Now for happiness of people!
We are alive! We rejoice!
Гиппиус
Её лорнет надменно-беспощаден,
Пронзительно-блестящ её лорнет.
В её устах равно проклятью «нет»
И «да» благословляюще, как складень.
Здесь творчество, которое не на день,
И женский здесь не дамствен кабинет...
Лью лесть в ей предназначенный сонет,
Как льют в фужер броженье виноградин.
И если в лирике она слаба
(Лишь издевательство – её судьба!) –
В уменье видеть слабость нет ей равной.
Кровь скандинавская прозрачней льда,
И скован шторм на море навсегда
Её поверхностью самодержавной.
Gippius
Her lorgnette is merciless-arrogant,
Piercingly-shiny is her lorgnette.
In her lips equally “no” with a curse
And, like folding, blessing “yes.”
Here creativity, which is not for the day
And for not ladies is the ladies’ cabinet….
Into her assigned sonnet I pour lie,
Like pout into wineglass the grapes’ ferment.
And if in the lyric she is weak
(Her fate – her does mock!) –
In skill to see to her not equal weakness.
More transparent than ice is Scandinavian blood,
And storm upon the sea for all time is chained
With her autocratic surface.
Гиппиус (Блистательная Зинаида)
Блистательная Зинаида
Насмешливым своим умом,
Которым взращена обида,
Всех бьет в полете, как крылом…
Холодный разум ткет ожоги,
Как на большом морозе — сталь.
Ее глаза лукаво-строги,
В них остроумная печаль.
Большой поэт — в ее усмешной
И едкой лирике. Она
Идет походкою неспешной
Туда, где быть обречена.
Обречена ж она на царство
Без подданных и без корон.
Как царственно ее коварство,
И как трагично-скромен трон!
Gippius (Shining Zinaida)
The shining Zenaida
With its mocking mind,
To which the insult is returned,
Beats, as with a wing, all in flight…
The cold reason weaves the burns,
Like steel in the big frost.
Slily strict are her eyes,
In them – witty sadness.
Big poet – in her funny
And caustic lyrics. She
Is walking unhurriedly,
There, where she is doomed to be.
She is doomed to a kingdom
Without subjects and without crown.
How royal is her cunning,
And how tragic-humble is the throne!
Гирлянда триолетов
1
Печальное и голубое,
Ах, вам мой грёзовый поклон!
Подумать только — всё былое:
Печальное и голубое.
Я в прошлое своё влюблен,
Когда всё было молодое…
Печальное и голубое,
Ах, вам мой грёзовый поклон!
2
Ах, вам мой грезовый поклон!
Тебе, сирень, ледок во зное,
Тебе, жасмин, душистый сон, —
Тебе, мой грёзовый поклон!
Тебе, бывалое, иное,
Тебе, весенний унисон,
Тебе мой грёзовый поклон!
Моя сирень, ледок во зное!
3
Моя сирень, ледок во зное,
И ты, гусинолапый клен:
Покойтесь мирно! Спи в покое,
Моя сирень, ледок во зное!
Я равнодушно утомлен,
Тревожим смутною тоскою:
Была сирень — ледок во зное…
Был он — румянолапый клен…
4
Печальное и голубое
Хранит гусинолистый клен:
Скрывает он своей листвою
Печальное и голубое.
Тайн никому не выдаст он:
Ведь в нем молчание благое
Печальное и голубое
Таит румянолистый клён.
5
Таит гусинолистый клён
Вам чуждое, нам с ним родное.
Охраной тайны опален,
Зардел гусинолистый клен.
Молчание его святое.
И, даже под бурана стон,
Таит — ладонь в пять пальцев, — клен
Вам чуждое, нам с ним — родное.
6
Вам чуждое, нам с ним — родное.
Постигнет кто? лишь небосклон
Губерний северных. Мечтою
Вам чуждою, нам с ним родною,
Из нас с ним каждый упоен,
И в этом что-то роковое…
Вам чуждое, нам с ним родное…
Постигнет кто? Лишь небосклон.
7
Печальное и голубое,
Ах, вам мой грезовый поклон!
О, ласковое ты и злое,
Печальное и голубое!
И я на севере рожден
С печально-голубой душою.
Печальное и голубое,
Ах, вам мой грёзовый поклон!
8
Ах, вам мой грёзовый поклон,
Печальное и голубое.
Вас обвивающий змеею,
Ах, вам мой грезовый поклон!
На миг минувший осенен,
Я знаю: в нем все пустое,
Но вам мой грёзовый поклон,
Печальное и голубое!
9
Печальное и голубое!
Ах, вам мой грезовый поклон!
Моя сирень — ледок во зное —
Печальное и голубое.
Хранит гусинолапый клен
Вам чуждое, нам с ним родное.
Печальное и голубое,
Ах, вам мой грезовый поклон!
Garland of triolets
1
The sorrowful and the blue,
Ah, my dreamy bow to you!
Only to think – all that has been:
The sorrowful and the blue.
I am in love with the past,
When all had been young…
The sorrowful and the blue,
Ah, my dreamy bow to you!
2
Ah, my dreamy bow to you!
To you, lilac, ice in the heat,
To you, jasmine, fragrant sleep, -
My dreamy bow to you!
To you, alien and gone,
To you, the spring unison,
My dreamy bow to you!
My lilac, ice in the heat!
3
My lilac, ice in the heat,
And you, goose-footed maple:
Rest in peace! Sleep in rest,
My lilac, ice in the heat!
I am indifferently drained,
We disturb with vague sadness:
There was lilac – ice in the heat…
There was – ruddy-pawed maple…
4
The sorrowful and the blue
And you, goose-leafed maple:
With his foliage he hides
The sorrowful and the blue.
He will not give away secrets:
In him silence good
Sorrowful and blue
Melts ruddy-leafed maple.
5
Melts the goose-leafed maple
To you alien, to us native.
Scorched by protection of secrets,
Blushed the goose-leafed maple.
His holy silence.
And, under the moan of blizzards,
Melts – palm in five fingers – maple
To you alien, to us native.
6
To you alien, to us native.
Who will reach? Just the heavens
Of northern regions. With the dream
To you alien, to us native,
Intoxicated is each one of us,
And in it something fateful…
To you alien, to us native…
Who will reach? Just the heavens.
7
Blue and full of sorrow,
Ah, to you my dreaming bow!
O, you are tender and angry,
Blue and full of sorrow!
And in the north I am born
With sad-blue soul.
Blue and full of sorrow,
Ah, to you my dreaming bow!
8
Ah, to you my dreaming bow,
Blue and full of sorrow.
To a snake swaddling you,
Ah, to you my dreaming bow!
In passing moment of autumn,
All’s empty in it, I know,
But to you my dreaming bow,
Blue and full of sorrow.
9
Blue and full of sorrow,
Ah, to you my dreaming bow!
My lilac – ice in heat –
Blue and sad.
Keeps the goose-footed maple
What’s to you alien, to us native.
Blue and full of sorrow,
Ah, to you my dreaming bow!
Глазенки
Твои глазенки, как небо — тучки,
Застлали думы, и я, как вождь
Твоих мечтаний, лелеял ручки,
Боясь, что хлынет из глазок дождь.
Крылила чувства в саду певунья,
И раздушила мечты сирень…
Ты прояснилась, моя шалунья,
Защебетала, как майский день.
Нет места грусти! нет русла слезам!..
Под звон природы тюрьму ломай!..
Свободу чувству! свободу грезам!
Свободу страсти! — так хочет май.
Little eyes
Your little eyes, like the sky – clouds,
Covered up thoughts, and I, like chieftain
Of dreams of yours, caressed the hands,
Fearing, that from eyes will pour rain.
Singer winged feelings in the garden,
And lilac made dreams redolent…
You became clear, my mad one,
Chirped, like a day of May.
No place for sorrow! No channels for tears!..
Under nature’s ringing prison break!..
Freedom for feeling! Freedom for dreams!
Freedom for passion! – Thus wants May.
Глинка
В те дни, когда уже, казалось, тмила
Родную музу муза чуждых стран,
Любимую по-русски звал Руслан
И откликалась русская Людмила.
Мелодию их чувств любовь вскормила.
Об их любви поведал нам Баян,
Кому был дар народной речи дан,
Чье вдохновенье души истомило.
Нелепую страну боготворя,
Не пожалел он жизни за царя,
Высоконареченного Профаном,
Кто, гениальность Глинки освистав,
Чужой в России учредил устав:
Новатора именовать болваном.
Glinka
In those days, when, it seemed, had darkened
The dear muse the country alien,
In Russian the beloved called Ruslan
And Russian Lyudmila responded.
Love fed the melody of their feelings.
Byon of their love to us had told,
To whom the gift of public speech was given,
That tired the inspiration of the soul.
The dumb land idolizing,
He pitied life of the king,
Profan highly honored,
Who, genius of Glinka having booed,
In Russia the charter established:
Call the innovator a blockhead.
Гоголь
Мог выйти архитектор из него:
Он в стилях знал извилины различий.
Но рассмешил при встрече городничий,
И смеху отдал он себя всего.
Смех Гоголя нам ценен оттого, —
Смех нутряной, спазмический, язычий, —
Что в смехе древний кроется обычай:
Высмеивать свое же существо.
В своем бессмертье мертвых душ мы души,
Свиные хари и свиные туши,
И человек, и мертвовекий Вий —
Частица смертного материала…
Вот, чтобы дольше жизнь не замирала,
Нам нужен смех, как двигатель крови…
Gogol
He could have been an architect:
He knew stylistic differences.
But mayor made him laugh in a meeting,
Himself to laughter giving.
Laughter of Gogol is valuable to us for this, -
Laughter visceral, spasmodic, tongue in cheek, -
That in laughter ancient habit is hiding:
To laugh out one’s whole being.
In immortality of dead souls we are souls,
Pig faces and pig carcasses,
And man, and Viy dead –
Part of material deceased…
Here, that life does not freeze,
We need laughter, as mover of blood…
Годами девочка
Годами девочка, а как уже черства,
Жестка, расчетлива, бездушна и практична.
И в неприличности до тошноты прилична,
И все в ней взвешено: и чувства, и слова.
Ах, не закружится такая голова
Затем, что чуждо ей все то, что поэтично…
Такая женщина не любит никого,
Но и ее любить, конечно, невозможно:
Все осторожно в ней, бескрыло и ничтожно.
Толпа любовников, и нет ни одного,
О ком подумала бы нежно и тревожно…
И это — женщина, земное божество!
For years the girl
For years the girl, and now callous,
Dry, responsible, practical and soulless.
And in indecency decent to nausea,
And all in her weigh: the words and feelings.
Ah, such a head will not spin
Because what is poetic is to her alien…
Such a woman loves nobody,
But love her, of course, you cannot:
All in her is careful, wingless and negligible.
Crowd of lovers, there is no one,
Of whom did she think alarmingly and tenderly…
And this – is woman, earthly god!
Год миновал
Я с рукава срываю креп:
Год миновал. Мой взор окреп.
Окреп от слез.
Так крепнет травка от дождя.
Так крепнет рать в крови вождя.
И ум — от грез.
Year has passed
I tear from my sleeve the crepe:
Year has passed. Stronger has become my sight.
Has become stronger from tears.
Thus strengthens grass from the rain.
Thus strengthens army in blood of chieftain.
And the mind – in dreams.
Голосистая могилка
О.Л.С.
В маленькой комнатке она живет.
Это продолжается который год.
Так что привыкла почти уже
К своей могилке в восьмом этаже.
В миллионном городе совсем одна:
Душа хоть чья-нибудь так нужна!
Ну, вот, завела много певчих птиц, —
Былых ослепительней небылиц, —
Серых, желтых и синих всех
Из далеких стран, из чудесных тех,
Тех людей не бросает судьба в дома,
В которых сойти нипочем с ума…
Vocal grave
O.P.S.
She lives in a little room.
Thus continues another year.
Thus she is already almost used
To her grave on the eighth floor.
In city of million she is alone:
The soul is thus somehow needed!
Well, so, she grew many singing birds, -
Of blinding former fables, -
All gray, blue and yellow
From far-off lands, the wonderful ones,
These people in homes fate does not throw,
In which to lose for no reason your mind…
Голосок
Голосок, как колокольчик,
Зазвонил любви слова,
И от гула у поэта
Закружилась голова.
Все могло бы быть так мило,
Но разбито пустячком:
Голосок, твой колокольчик,
Вяло двигал язычком.
Но и вышло очень скучно…
Голосок, ты — дурачок:
Тем приятней колокольчик,
Чем резвее язычок…
Voice
Like a bell, the voice
Words of love rang,
And from buzz
Went dizzy the poet’s head.
All could be so dear,
But broken by a trifle:
Voice, bell of yours,
The tongue moved sluggishly.
But it became very boring…
Voice, you are a fool:
The sharper the tongue,
The nicer the bell…
Голуби
Непередаваемая грусть в душе моей
В этом старом городе, полном голубей:
Ничего-то птичьего в этой птице нет, —
Сколько безразличного! Ни мотоциклет,
Ни фигура варварски-грохотных подвод,
Ни почти ступающий на хвост пешеход —
Не пугают голубя: он невозмутим,
Он огорожанился, стал совсем ручным,
И на птицу гордую больше не похож, —
Что-то в нем куриное, чем его проймешь!
Больше не тоскует он о глухих лесах,
Не парит презрительно в вольных небесах.
Как напоминает ой человека мне:
Птица электричество предпочла луне!
Поселилась в-городе, смрадном и гнилом,
Разучилась действовать данным ей крылом…
Оттого-то в городе, полном голубей,
Непередаваемая грусть в душе моей!
Pigeons
Inexpressible sorrow in my soul
In this old city, full of pigeons:
There’s nothing birdlike in this bird, -
How much indifferent! Not motorcyclist,
Not figure of delivery screening barbarically,
Not pedestrian almost stepping on the tail –
Don’t frighten pigeon: it is unflappable,
It fenced off, having become all tame,
And he no more looks like the proud bird, -
What’s in it chickens, what will it get past,
Does not yearn more of the dense woods,
Does not suspiciously soar in the free skies.
How he reminds me of the man:
The bird preferred electricity to moon!
Settled in city, in stink and rot,
To act with the given wing unlearned…
For this in the city, full of pigeons,
There is in my soul inexpressible sadness.
Голубой цветок
Всех женщин все равно не перелюбишь.
Всего вина не выпьешь все равно…
Неосторожностью любовь погубишь:
Раз жизнь одна и счастье лишь одно.
Не разницу характеров, а сходство
В подруге обретенной отмечай.
Побольше верности и благородства.
А там и счастлив будешь невзначай…
Не крылья грез — нужней земному ноги.
С полетами, бескрылый, не спеши.
Не лучше ли, чем понемногу многим,
Немногой много уделить души?
В желаньи счастья — счастье. Повстречались.
Сошлись. Живут. Не в этом ли судьба?
На Голубой цветок обрек Новалис, —
Ну, что ж: и незабудка голуба…
Blue Flower
You would not love all women.
Equally you won’t drink wine…
With carelessness the love you will murder:
That life is one and happiness is one.
Not difference of characters, but similarity
Mark in an acquired girlfriend.
More faithfulness and nobility.
And then by chance you will be well…
Not wings of dreams – more needed are feet earthly.
Don’t hurry with the flight, without wings.
Not better is it, that with a bit to many,
To little many souls to give?
In dreams of happiness – happiness.
They met. They come. They live. Not in this is fate?
On the blue flower is doomed Novalis –
Well, so! But blue is forget-me-not…
Гончаров
Рассказчику обыденных историй
Суждён в удел оригинальный дар,
Вручённый одному из русских бар,
Кто взял свой кабинет с собою в море...
Размеренная жизнь – иному горе,
Но не тому, кому претит угар,
Кто, сидя у стола, был духом яр,
Обрыв страстей в чьём отграничен взоре...
Сам, как Обломов, не любя шагов,
Качаясь у японских берегов,
Он встретил жизнь совсем иного склада,
Отличную от родственных громад,
Игрушечную жизнь, чей аромат
Впитал в свои борта фрегат «Паллада».
Goncharov
To teller of ordinary histories
Destined to be inherited the original gift,
Given to one of Russian cafes,
Who took with himself the sea…
Measured life – to one sorrow,
But not to him, to whom forbids the waste,
Who, sitting by the table, was bright with soul,
In whose sight the break of passions delimited…
Yourself, like Oblomov, steps not loving,
By the Japanese shore rocking,
He met life of a store completely different,
Different from the native communities,
The toy life, whose fragrance
Absorbed in its boards “Pallas” the frigate.
Горный салют
Та-ра-ра-ррах! Та-ра-ра-ррах!
Нас встретила гроза в горах.
Смеялся молний Аметист
Под ливня звон, под ветра свист.
И с каждым километром тьма
Теплела, точно тон письма
Теплеет с каждою строкой, —
Письма к тому, кто будет твой.
Неудивительно: я вез
В край мандаринов и мимоз
Рябины с вереском привет, —
Привет от тех, кого здесь нет…
Я вез — и бережно вполне —
Адриатической волне
Привет от Балтики седой, —
Я этой вез привет от той.
Я Север пел, — не пел я Юг.
Но я поэт, природы друг,
И потому салют в горах:
Та-ра-ра-ррах! Та-ра-ра-ррах!
Ta-ra-ra-rrah! Ta-ra-ra-rrah!
The lightning met us in the mountains.
Laughs the lightning’s Amethyst
Under pouring rain, under whispers of wind.
And with each kilometer
Darkness warmed, like the tone of a letter
With each line warms, -
Letter to him, that will be yours.
It’s not surprising: I carried
Into mandarin and mimosa’s land
Hello from mountain ash and heather –
Hello from those who are not here…
I carried – and carefully fully –
To wave of Adriatic
Hello from grayness of Baltic, -
I carried to one or another drink.
I sang the North – didn’t sing the South.
But I’m a poet, nature’s friend,
And thus there’s fireworks in the mountains:
Ta-ra-ra-rrah! Ta-ra-ra-rrah!
Городская осень
Как элегантна осень в городе,
Где в ратуше дух моды внедрен!
Куда вы только ни посмотрите —
Везде на клумбах рододендрон…
Как лоско матовы и дымчаты
Пласты смолового асфальта,
И как корректно-переливчаты
Слова констэблевого альта!
Маркизы, древья улиц стриженных,
Блестят кокетливо и ало;
В лиловом инее — их, выжженных
Улыбкой солнца, тишь спаяла.
Надменен вылощенный памятник
(И глуповат! — прибавлю в скобках…)
Из пыли летней вынут громотник
Рукой детей, от лени робких.
А в лиловеющие сумерки, —
Торцами вздорного проспекта, —
Зевают в фаэтонах грумики,
Окукленные для эффекта…
Костюм кокоток так аляповат…
Картавый смех под блесткий веер…
И фантазер на пунце Запада
Зовет в страну своих феерий!..
City autumn
How elegant in the city is autumn,
Where in town hall is introduced spirit of fashion!
Wherever you would not stare –
In flower beds there is rhododendron everywhere…
How smoky and matted
The resinous asphalt’s layers,
And so correctly-iridescent
The constable viola’s words.
Marquises, trees of shorn streets,
Shines coquettish and scarlet;
In purple snow – there, scorched
With smile of sun, soldered silence.
Arrogant is the polished monument
(And stupid! – I will add in quotes…)
From summer ashes taken out is the thunderbolt
With arm of children, shy from laziness.
And in the purple dusk, –
With butts of absurd prospect, -
Yawn in phaetons lumps,
Pupated for effect…
Clumsy is the costume of cocottes…
Burry laugh under brilliant fan…
Dreamer with punch of the West
Calls into his fairies’ land.
Горький
Талант смеялся… Бирюзовый штиль,
Сияющий прозрачностью зеркальной,
Сменялся в нём вспенённостью сверкальной,
Морской травой и солью пахнул стиль.
Сласть слёз солёных знала Изергиль,
И сладость волн солёных впита Мальвой.
Под каждой кофточкой, под каждой тальмой —
Цветов сердец зиждительная пыль.
Всю жизнь ничьих сокровищ не наследник,
Живописал высокий исповедник
Души, смотря на мир не свысока.
Прислушайтесь: в Сорренто, как на Капри,
Ещё хрустальные сочатся капли
Ключистого таланта босяка.
Gorky
Talent laughed… Calm azure,
As with mirror transparency it shined,
Changed in him frothiness of mirror,
Of sea grass and salt smelled the style.
Izergil knew passion of salty tears,
And sweetness of salty waves by Malva is imbibed.
After each talma, after each blouse –
Constructive dust of the flowering of hearts.
All life of new treasures not an heir,
Painted the high confessor
Of soul, looking upon the world from up high.
Listen: in Sorrento, as if on Kapri,
Still ooze drops of crystal
Of barefoot talent of clavicle.
Граалю Арельскому (рецензия на его «Голубой ажур»)
…И сладкий мед в растеньи горьком
Находит каждая пчела,
К. Фофанов
Я Вам скажу, как строгий ментор,
Снимая с лампы абажур:
Вы — идеальный квинт-эссентор,
И элегантен Ваш ажур…
Когда б стихи назвать поэзы
И не смущаться света рамп,
Я на мотивы Марсельезы
Вам спел бы наглый дифирамб.
Пускай Верлен с трудом Ренана
Не составляют мезальянс…
Пью рюмку пьяного Банана
За боле спецный ассонанс…
To Graal Arelsky (review of his “Blue openwork”)
… And sweet honey in bitter plant
Finds every bee,
K. Fofanov
I will tell you, like a strict mentor,
Taking the lampshade from the shade:
You – ideal quint-essentor,
And your openwork is elegant…
When verses to call poems
And not be embarrassed the light’s ramps,
I to the tune of Marsellaise
Sang to you cheeky dithyramb.
May Verlen with labor of Renan
Do not comprise misalliance…
I drink shotglass of drunken Banana
For more special assonance…
Град
Дорину-Николаеву
Качнуло небо гневом грома,
Метнулась молния — и град
В воде запрыгал у парома,
Как серебристый виноград.
Вспорхнула искорка мгновенья,
Когда июль дохнул зимой —
Для новых дум, для вдохновенья,
Для невозможности самой…
И поднял я бокал высоко, —
Блеснули мысли для наград…
Я пил вино, и в грезах сока
В моем бокале таял град
Hail
To Dorin-Nikolayev
The sky rocked with the rage of thunder,
Darted the lightning – and the hail,
I jumped by ferry in the river,
Like a silver grape.
Fluttered the spark of the moment,
When July did with winter breathe –
For inspiration, for new thought,
For such an impossibility.
And the glass I raised, -
Flashed the thoughts for awards…
And I drank wine, and in dreams of juice
Hail melted in my glass.
Грандиоз
Все наслажденья и все эксцессы,
Все звезды мира и все планеты
Жемчужу гордо в свои сонеты, —
Мои сонеты — колье принцессы!
Я надеваю под взрыв оркестра,
Колье сонетов (размах измерьте!)
Да, надеваю рукой маэстро
На шею Девы. Она — Бессмертье!
Она вне мира, она без почвы,
Без окончанья и без начала:
Ничто святое ее зачало:
Кто усомнится — уйдите прочь вы!
Она безместна и повсеместна,
Она невинна и сладкогрешна,
Да, сладкогрешна, как будто бездна,
И точно бездна — она безбрежна.
Под барабаны, под кастаньеты,
Все содроганья и все эксцессы
Жемчужу гордо в колье принцессы,
Не знавшей почвы любой планеты:
Grandiose
All pleasure and all excesses,
All stars of the world and all planets
Proudly to pearl in their sonnets, -
My sonnets – princess’s necklace!
I put on, under explosion of orchestra,
Necklace of sonnets (measure the amplitude!)
Yes, I dress with the hand the maestro
On Maiden’s neck. She – Immortality!
She without world, she without ground,
Without beginning and without end…
Nothing is her sacred conception…
Who will doubt – so be gone!
She is placeless and ubiquitous,
She is innocent and a sweet sinner,
Yes, sweet sinner, as if abyss,
And like abyss – she is without shore.
Under the drums, under castanets,
All the shudders and all excess
Proudly pearl in necklace of princess,
Not knowing soil of any planet…
1
Когда взвуалится фиоль,
Офлеря ручеек,
Берет Грасильда канифоль,
И скрипку, и смычок.
Потом идет на горный скат
Запеть свои псалмы.
Вокруг леса, вокруг закат,
И нивы, и холмы.
Прозрачна песня, как слюда,
Как бриллиант в воде…
И ни туда, и ни сюда, —
И всюду, и везде!
2
Я выхожу в вечерний сад,
Утопленный в луне.
Шагну вперед, шагну назад, —
То к дубу, то к волне.
Повсюду сон, везде туман,
Как обруч — голоса…
Струят чарующий обман
Еловые леса.
Грасильда песнь поет во тьме,
Подобную звезде…
И ни в груди, и ни в уме, —
И всюду, и везде!
3
Какая ночь! — и глушь, и тишь,
И сонь, и лунь, и воль…
Зачем же, сердце, ты грустишь?
Откуда эта боль?
Грасильда, пой. Грасильда, пой,
Маячь пути ко сну.
Твоей симфонией слепой
Я сердце захлестну!
Грасильда, пой!.. Уста к устам, —
И мы уснем в воде…
Любовь ни здесь, любовь ни там, —
И всюду, и везде!
Griselde
1
When the violet will explode,
Beautifying the stream,
Takes resin Griselda,
And bow, and violin.
Then goes on slope of mountains
His own psalms to sing.
Around the trees, around the sunset,
And fields, and hills.
Like mica, the song is transparent,
Like diamond in water…
You are not here and not there, -
And around, and everywhere.
2
I walk into the garden of evening,
In the moon drowned.
I’ll step ahead, I’ll step behind –
To the oak or to the wave.
Everywhere sleep, fog everywhere,
Like a hoop – the voices…
Stream the charming deception
The fir forests.
Griselda sings the song in the darkness,
Similar to a star…
And not in mind, not in chest, -
And around, and everywhere.
3
What night! – and quiet, and backwater,
And dormouse, and harrier, and freedom…
Wherefore, heart, do you sorrow?
Wherefrom comes this pain?
Sing, Griselda, Sing, Griselda.
Beaconing to sleep the way.
With your blind symphony
The heart I will overwhelm!
Sing, Griselda!.. Lips to lips, -
And in water we will fall asleep…
Love not here, love not there, -
And around, and everywhere!
Григ
Тяжелой поступью проходят гномы.
Все ближе. Здесь. Вот затихает топ
В причудливых узорах дальних троп
Лесов в горах, куда мечты влекомы,
Студеные в фиордах водоемы.
Глядят цветы глазами антилоп.
Чьи слезы капают ко мне на лоб?
Не знаю, чьи, но как они знакомы!
Прозрачно капли отбивают дробь,
В них серебристо-радостная скорбь,
А капли прядают и замерзают.
Сверкает в ледяных сосульках звук.
Сосулька сверху падает на луг,
Меж пальцев пастуха певуче тает.
Grieg
The gnomes pass with heavy gait.
All nearer. Here. Stomping gets quiet.
In bizarre patterns of far-off trails
Of woods in mountains, where dreams are attracted,
Cold reservoirs in fiords.
Flowers look with eyes of antelopes.
Whose tears fall on my forehead?
I don’t know whose, but how we’re acquainted!
Transparently beat the rhythm the drops,
In them silver-joyful woe,
And drops fall and freeze.
Shines sound in the icy icicles.
Icicle on the meadow falls,
In shepherd’s fingers melts singingly.
Грациоза
Дмитрию Крючкову.
Я нежно хотел бы уснуть,
Уснуть, — не проснуться…
Далеко-далеко уйти,
Уйти, — не вернуться…
Хотел бы ее целовать,
Почти не целуя:
Словами, ведь, грубо сказать,
Как тонко люблю я…
Ни страсти хочу, ни огня,
И боли слиянья,
Чтоб телом к ней в тело войти,
Войти без страданья…
Хочу я не тела ее,
Но лишь через тело
Прочувствовать душу могу
Всецело…
Gracious
To Dmitry Kryuchkov
I wanted to sleep tenderly,
To sleep – not to awake…
Far away – far away to leave,
To leave – and not come back…
Her I wanted to kiss,
Almost kissing:
It is rude to speak with words,
How finely I am loving.
I want no passion, no fire,
And confluence of pain,
So with body into her body to enter,
To enter without suffering…
I don’t want the body of her,
But through the body
I can feel the soul
Totally…
Гризель
Победой гордый, юнью дерзкий,
С усладой славы в голове,
Я вдохновенно сел в курьерский,
Спеша в столицу на Неве.
Кончалась страстная Страстная —
Вся в персиках и в кизиле.
Дорога скалово-лесная
Извивно рельсилась в тепле.
Я вспоминал рукоплесканья,
Цветы в шампанском и в устах,
И, полная златошампанья,
Душа звенела на крылах.
От Кутаиса до Тифлиса
Настанет день, когда в тоннель
Как в некий передар Ивлиса
Вступает лунный Лионель.
Но только пройдено предгорье,
И Лионель — уже Ифрит!
О, безбережное лазорье!
Душа парит! паря, творит!
Подходит юная, чужая
Извечно-близкая в толпе;
Сердцам разрывом угрожая,
Мы вовлекаемся в купэ…
Сродненные мильоннолетье
И незнакомые вчера,
Мы двое созидаем третье
Во славу моего пера.
О, с ликом мумии, с устами
Изнежно-мертвыми! газель!
Благослови меня мечтами,
Моя смертельная Гризель!
Griselle
Proud with victory, daring with youth,
With delight of glory in the head,
I inspired sat in the courier,
To capital on Nieva rushing ahead.
Finished the passionate Passionate –
All in peaches and full of deadwood.
Rocky-forest road
Twistingly railed in heat.
Applause I recalled,
Flowers in champagne and on the lips,
And, of gold champagne full,
Soul rang on the wings.
From Kutais to Tiflis
Day will come, when in tunnel,
As in some transfer of Ivlis
Enters the moonlit Lionel.
But only passed are the foothills,
And Lionel – already Ifrit!
O, azure shorelessness!
Soul soars! Soaring, creates!
Comes the young one, alien
Eternally-near in the crowd:
To the hearts with gap threatening,
In coupe we are involved…
For million years related
And unfamiliar yesterday,
Us two create the third
Feather for my fame.
Oh, with face of mummy, with lips
Tenderly-dead! Gazelle!
Bless me with dreams,
My immortal Griselle!
Грезовое царство
Я — царь страны несуществующей,
Страны, где имени мне нет…
Душой, созвездия колдующей,
Витаю я среди планет.
Я, интуит с душой мимозовой,
Постиг бессмертия процесс.
В моей стране есть терем грезовый
Для намагниченных принцесс.
В моем междупланетном тереме
Звучат мелодии Тома.
Принцессы в гений мой поверили,
Забыв земные терема.
Их много, дев нерассуждающих,
В экстазе сбросивших плащи,
Так упоительно страдающих
И переливных, как лучи.
Им подсказал инстинкт их звончатый
Избрать мой грезовый гарем.
Они вошли душой бутончатой,
Вошли — как Ромул и как Рем.
И распустилось царство новое,
Страна беэразумных чудес…
И, восхищен своей основою,
Дышу я душами принцесс!..
Dream Kingdom
I’m king of a land non-existent,
Land, where I don’t have a name.
With soul, conjuring constellations,
I soar, among planets in space.
I, intuit with mimosa’s soul,
Achieved immortality’s process.
In my country the dreaming tower
For the magnetized princesses.
In my tower interplanetary
Sound melodies of Thomas.
Princesses believed in my genius,
Forgetting towers of earth.
And many, maidens unreasoning,
Throwing off the coats in ecstasy,
Thus intoxicatingly suffering
And overflowing, like rays.
Prompted them the instincts ringing
To choose my dream harem.
They went with the soul budding,
Came – like Romulus and Remus.
And the new kingdom blossomed,
Country of wonders without reason…
And, at my basis delighted,
With princesses’ souls I am breathing…
Грезы миньоны
Памяти сестры Зои
Знаешь рощ лимонных шорох,
Край огнистых померанцев?
Сколько песен, сколько танцев
Там в лесах, морях и горах.
Там, как песня, звучны краски,
Там, как краски, сочны песни…
О, душа моя, для ласки
И для жизни там воскресни!..
Dreams of minion
To memory of sister Zoe
You know rustle of lemon groves,
The land of fiery oranges?
How many conversation, how much dancing
There in the woods, seas and mountains.
There, like songs, are paints sonorous,
There, songs are juicy like paints, …
O my soul, for tenderness
And for life resurrect!..
Грустная гнусь
Позвал меня один знакомый,
Веселой жизни акробат,
Рокфором городским влекомый,
В берлинское кафэ «Трибад».
Был вечер мглистый и дождливый,
Блестел и лоснился асфальт
С его толпою суетливой.
Мы заказали «Ривезальт».
Смотря на танцы лесбиянок —
Дев в смокингах и пиджачках,
На этих гнусных обезьянок
С животной похотью в зрачках…
И было тошно мне от этой
Столичной мерзости больной,
От этой язвы, разодетой
В сукно и нежный шелк цветной.
Смотря на этот псевдо-лесбос,
На этот цикл карикатур,
Подумал я: «Скорее в лес бы,
В зеленолиственный ажур!»
И церемонно со знакомым
Простясь, я вышел на подъезд,
Уколот городским изломом,
С мечтой: бежать из этих мест.
Sorrowful filth
Called me one familiar,
Happy with life acrobat,
Dragged by city Rockfor,
Into Berlin café “Tribad.”
Evening was hazy and raining,
Shimmered and shined asphalt
With its crowd fussy.
We ordered “Rivezalt.”
Looking at Lesbians’ dances –
Girls in tuxedoes and coats,
On these vile monkeys
With animal lust in eyeballs…
And it was sickening me of this
Sick capital evil,
From this ulcer, dressed
In cloth and tender flowery silk.
Looking at this pseudo-lesbos,
At this cycle of caricatures,
I thought: “Soon into the forest,
Into green-leaved openwork!”
And ceremoniously parting with familiar
I went into the entrance,
Stung by the city’s fracture,
With dream: to run from this place.
Грустный опыт
Я сделал опыт. Он печален:
Чужой останется чужим.
Пора домой; залив зеркален,
Идет весна к дверям моим.
Еще одна весна. Быть может,
Уже последняя. Ну, что ж,
Она постичь душой поможет,
Чем дом покинутый хорош.
Имея свой, не строй другого.
Всегда довольствуйся одним.
Чужих освоить бестолково:
Чужой останется чужим.
Sorrowful Experiment
I made an experiment. It was sad:
The alien will remain the alien.
Time to go home: mirrors the bay
And spring comes to the doors of mine.
It is still spring. Possibly,
Last one. Well, thus,
She will be able to catch my soul,
That good is the abandoned house.
Having your own, another don’t be.
Always enough is one.
Others to master mindlessly:
An alien will remain an alien.
О, девушка, отверженная всеми
За что-то там, свершенное семьей,
Мы встретимся в условленное время
Пред нашею излюбленной скамьей!
Походкой чуть наклонной и скользящей
Ты пойдешь, проста как виорель.
И скажешь мне: «Единый! Настоящий!
Возможно ли? Послушай… Неужель?»
И болью затуманенные взоры, —
По существу веселые ключи, —
Блеснут так радостно, как из-под шторы
Пробившиеся в комнату лучи.
Ты — точно серна в золотистой дрожи:
Доверчивость. Восторженность. Испуг.
Что может быть нежней и вместе строже
Твоих — не искушенных в страсти — рук?
Что может быть больней и осиянней
Еще не вовсе выплаканных глаз?
Что может быть печальней и желанней
Уст, бредовых не говоривших фраз?
Газель моя, подстреленная злыми!
Подснежник бессарабский — виорель!
Виктория! И грустно это имя,
Как вешняя плакучая свирель.
Oh, girl, rejected by everyone
For something there, by family attained,
We meet at the scheduled time
Before the beloved bench!
With gait barely inclined and slippery
You will go, like simple Viorel.
You’ll tell me: “Only one! One real!
Is it possible? Listen… Really?”
And looks fogged by pain, -
In reality happy keys, -
It joyfully shined, as from the curtains
Into the room the entering rays.
You – like chamois in golden trembling:
Credulity. Fright. Enthusiasm.
What can be stricter and more tender
Than your – not tempted in passion – arms?
What could be brighter and more painful
Than eyes still unwept?
What can be more desirable and sadder
Than lips, not telling phrases mad?
My gazelle, shot by the vile!
Besarabian snowdrop – Viorel!
Victoria! And my name is sorrowful,
Like crying spring fiddle.
Гумилев
Путь конквистадора в горах остёр.
Цветы романтики над ним нависли.
И жемчуга на дне – морские мысли –
Трёхцветились, когда ветрел костёр.
И путешественник, войдя в шатёр,
В стихах свои писания описьмил.
Уж как Европа Африку не высмей,
Столп огненный – души её простор.
Кто из поэтов спел бы живописней
Того, кто в жизнь одну десятки жизней
Умел вместить? Любовник, Зверобой,
Солдат – всё было в рыцарской манере...
Он о Земле тоскует на Венере,
Вооружась подзорною трубой.
Gumilev
Sharp is way of conquistador in mountains.
In him are hanging romance’s flowers.
And pearl on the day – thoughts of ocean –
Tricolor, when chills the bonfire.
And the wayfarer, the tent entering,
Described his writing in poems.
How Europe makes fun of Africa,
Fiery pillar – expanse of her soul.
Who among poets sings most picturesque
Him, who in one year can place
Tens of lives? Love, hunter,
Soldier – all in knightly manner was…
On Venus he misses the earth,
With pipe of telescope armed.
Гурманка (сонет)
Ты ласточек рисуешь на меню,
Взбивая сливки к тертому каштану.
За это я тебе не изменю
И никогда любить не перестану.
Все жирное, что угрожает стану,
В загоне у тебя. Я не виню,
Что петуха ты знаешь по Ростану
И вовсе ты не знаешь про свинью.
Зато когда твой фаворит — арабчик
Подаст с икрою паюсною рябчик,
Кувшин Шабли и стерлядь из Шексны.
Пикантно сжав утонченные ноздри,
Ты вздрогнешь так, что улыбнутся сестры,
Приняв ту дрожь за веянье весны…
Gourmet
You draw the swallows on a menu,
Whipping the cream to grated chestnut.
I will not betray you for this
And never loving you will I cease.
All the fat that threatens I’ll become,
In your paddock. I do not blame,
That you don’t know the rooster by Roston,
And you don’t know at all about swine.
But when your favourite Arab
Will give the partridge with pressed caviar,
Sterlet from Sheksna and pitcher of Chablis,
Piquantly pressing refined nostrils.
You’ll startle thus, as will smile the sisters,
Accepting for spring winnowing the shivers…
Гюи де Мопассан (сонет)
Трагичный юморист, юмористичный трагик,
Лукавый гуманист, гуманный ловелас,
На Францию смотря прищуром зорких глаз,
Он тек по ней, как ключ — в одобренном овраге.
Входил ли в форт Beaumonde, пред ним спускались флаги,
Спускался ли в Разврат — дышал как водолаз,
Смотрел, шутил, вздыхал и после вел рассказ
Словами между букв, пером не по бумаге.
Маркиза ль, нищая, кокотка ль, буржуа, —
Но женщина его пленительно свежа,
Незримой, изнутри, лазорью осиянна…
Художник-ювелир сердец и тела дам,
Садовник девьих грез, он зрил в шантане храм,
И в этом — творчество Гюи де Мопассана.
Guy de Mopassan (sonnet)
Tragic comedian, tragedian humorous,
Sly humanist, lovelace humane,
Looking at France with squinting of sharp eyes,
He trickled on her like key – in approved ravine.
Would he fit in fort Beaumonde, before which lower flags,
Descended into Perversion – breathed like a diver,
Looked, joked, breathed and then sang the tale
With words between letters, no feather on paper.
Marquise, beggar, bourgeois, courtesan, -
But captivatingly fresh is his woman,
Invisible, illuminated by azure, from within…
Artist-jeweller of hearts and bodies of dames,
Gardener of women’s tears, he looks in temple’s cafes,
And in it – the work of Guy de Mopassan.
Г-н Цап-Царап
1
По деревне ходит местный
Скоморох и шут, —
Враль и пьяница известный,
Выжига и плут.
Из охранки экс-чиновник
И большой богач,
Всех продажных баб любовник,
Девушек пугач.
«Я волшебник! Я полковник!
Поп и эскулап!» —
Уверяет экс-чиновник
Сыска — Цап-Царап.
«Я ль не крестник государя?
Я ли не герой?» —
И надуется вдруг харя,
Как пузырь, горой.
«Всех на свете я полезней:
Перенес, ей-ей,
Даже женские болезни
И рожал детей!
Дайте мне солдат штук восемь
Под начальство, и
Двести тысяч мы отбросим,
Черт, в края твои!»
Попивая самогонку
Иль денатурат,
Трам бранит и хвалит конку
Старый ретроград.
И, телятиною густо
Понабив свой рот,
В пух и прах честит искусство
Жалкий идиот.
Носом, точно прелой грушей,
Машет то и знай:
Коли не любо — не слушай,
Врать же не мешай!
2
Говорят, он очень добрый,
Прелый весь, как нос:
Не ломает людям ребра,
Только шлет донос…
И, смотря по настроенью,
Просто с пьяных глаз,
В камеру для заключенья
Приглашает вас…
А потом при встрече, нежно
Кланяется вам,
Вопрошая вас небрежно,
Как гостили там…
За подобную любезность
И за добрый нрав
Цап-Царапа ценит местность,
Нужным ей признав;
Он полезен: он в подарок
Богадельне даст
Раз в пять лет пятнадцать марок, —
Он на то горазд…
Так-то полублагодетель,
Но и целый шпик,
Пуль, ножей, дубин и петель
Избегать привык…
M-r Tsap-Tsarap
1
In the village walks the local
Jester and buffoon –
Liar and drunken known,
Burnout and villain.
From the guard ex-officer
And a wealthy man,
All the sellout broads’ lover,
Scarecrow of the dames.
“I’m magician! I’m a colonel!
Doctor and holy man!” –
Assures ex-official
Detective – Tsap-Tsaran.
“Am I not the ruler’s godchild?
Hero, am not I?” –
And the mug will suddenly puff up,
Like bubble, with mountain.
“More than anyone I’m more useful:
Transferred, to her – to her,
Even illnesses of women
And to children gave birth!
Give to me eight soldiers
Under the command,
We will throw off twenty thousand,
Devil, in your land!”
Drinking the moonshine
Or denatured alcohol,
Scolds the tram and praises horse-drawn
Tram, Petrograd of old.
And, densely with veal
Having his mouth stuffed,
Honors art to smithereens
Pitiful goof.
With nose, with a rotten pear,
He waves and you know it:
When you don’t like it – don’t hear,
Don’t stop me from deceit!
2
That he’s very kind, they tell,
Like a nose, rotten:
He doesn’t break the ribs of people,
Sends a reprimand.
And, by the mood looking,
Simply from drunk eyes,
In camera without conclusions
You he does invite…
And upon the meeting, tenderly
To you bows down he,
Asking you carelessly,
How you were visiting…
For such a kindness
And for kind nature
Locality appreciates Tsap-Tsarap,
Having recognized need of her;
He is useful: as a present
Almshouse he will give
Fifteen stamps in the five years –
He is good for it…
Thus the benefactor partial,
But the whole cop,
Bullets, knives, loops and clubs
Used to avoid…