А всё вместе [And all together]
А если нет [And If No]
А знаешь край, где хижины убоги…[And you know land, where poor are the huts…]
А мы-то верили [And we believed]
А. К. Толстой [A. K. Tolstoy]
А. Н. Иванов [A. N. Ivanov]
Авиатор [Aviator]
Австралия (по Жюль-Верну) [Australia (by Jules Verne]
Агасферу морей [Agasphere of the seas]
Адриатическая бирюза [Adriatic turquoise]
Ажур весенний [Spring openwork]
Акварель (Бежит, дрожит на жгучем побережье) [Watercolor (Runs, trembles on burning shore)]
Аккорд заключительный [Final chord]
Алая монахиня [Scarlet nun]
Алданов [Aldanov]
Алексей К. Толстой [Alexei K. Tolstoy]
Алексей Н. Толстой [Alexei N. Tolstoy]
Александр IV [Alexander IV]
Алтайский гимн [Altai anthem]
Амазонка [Amazon]
Амбруаз Тома [Ambroise of Thomas]
Америка (по Жюль-Верну) [America (by Jules Verne)]
Амулеты [Amulets]
Андреев [Andreyev]
Антинэя [Antinea]
Апухтин [Apuhtin]
Апофеоз [Apotheosis]
Арнольдсон [Arnoldson]
Арфа [Harp]
Арцыбашев [Artsibashen]
Ассоциация [Association]
Афоризмы Уайльда [Aphorisms of Wilde]
Ах, автор [Ah, author]
Ах, взять тебя и трудно, и легко [And, to take you is hard, and easy]
Ах, все мне кажется [Ah, it seems to me]
Ах, есть ли край [Ah, is there land]
Ахматова [Akhmatova]
А всё вместе
Голосок твой — серебристый колокольчик,
А глазята — лиловатые прудки…
Уст жемчужные улыбки — коротки,
И не счесть твоих волос весёлых кольчик.
Губки? губки — две пушистые малинки,
И чело — равнина снежной чистоты.
Брови? брови — это в мир чудес тропинки,
А всё вместе… а всё вместе — это ты!
And all together
Your voice – is silver bell,
And eyes – purple ponds.
Brief is the pearly lips’ smile,
And not to count your hair’s happy ringlet.
Lips? Lips – two fragrant raspberries,
And front – plain of the cleanness of snow.
Brows? Brows – in the world the wonder of the paths,
And all together… and all together – art thou!
А если нет
А если нет?.. А если ты ушла,
Чтоб не прийти ко мне на панихиды?
Кто даст ответ?
Одна лишь ты могла,
Но ты полна обиды…
А если нет?
Какая грусть… Как мраморна печаль…
Как высока, свята и вдохновенна!
Но пусть, но пусть.
Разбитая скрижаль —
Осколком драгоценна…
Какая грусть!
And If No
And if no? If you have left,
You would not come to the funeral?
Who will the answer to me give,
Only you could
But you are full of insult…
And if no?
Such sorrow… Such marble sadness…
You are high, holy and enlightened!
But let, but let.
Broken tablet –
Precious with shard…
Such angst!
А знаешь край, где хижины убоги…
…А знаешь край, где хижины убоги,
Где голод шлет людей на тяжкий грех,
Где вечно скорбь, где лица вечно строги,
Где отзвучал давно здоровый смех
И где ни школ, ни доктора, ни книги,
Но где — вино, убийство и… вериги?..
And you know land, where poor are the huts…
… And you know land, where poor are the huts,
Where hunger sends people into heavy sin,
Where it’s always sorrow, where faces are eternally strict,
Where lately the joyful flower did ring
Where there are no schools, not books, not the physician
But where – is wine, murder and… chains?
А мы-то верили
Сомненья не было — а мы-то думали! а мы-то верили!.. —
Что человечество почти не движется в пути своем…
Как в веке каменном, как при Владимире в Днепровском тереме,
Так в эру Вильсона зверье останется всегда зверьем…
Война всемирная, — такая жадная, такая подлая
Во всеоружии научных методов, — расписка в том,
Что от «божественного» современника животным отдало,
И дэнди в смокинге — размаскированный — предстал скотом…
Кто кинофильмами и бубикопфами, да чарльстонами
Наполнил дни свои, кто совершенствует мертвящий газ,
О, тот не тронется природой, музыкой, мечтой и стонами,
Тот для поэзии — а мы-то верили! — душой угас…
And we believed
There was no doubt – we thought! We believed!.. –
Thus mankind almost doesn’t move in its way…
As if in stone century, as before Vladimir in mansion in Dnieper,
Thus in Wilson’s era the beasts as beasts always remained…
The world war – so greedy, so vile
Armed with scientific method – receipt is in this,
That from “divine” contemporary is given to the animals,
And dandy in tuxedo appeared as cattle, unmasked.
Who with films and plays, with Charleston
Fills his days, who improves gas mortal,
Oh, he won’t move with nature, music, dream and moans,
He for the poetry – and we believe! – faded away with the soul…
А. К. Толстой
Кн. Л. М. Ухтомской
Граф Алексей Толстой, чье имя
Звучит мне юностью моей
И новгородскими сырыми
Лесами в густоте ветвей;
Чей чудный стих вешне-березов
И упоенно-соловьист,
И тихий запад бледно-розов;
И вечер благостно-росист;
Он, чьи припевы удалые —
Любви и жизни торжество;
Чья так пленительна Мария,
И звонко-майно «Сватовство»;
Он, чье лицо так благородно,
Красиво, ясно и светло;
Чье творчество так плодородно
И так роскошно расцвело, —
Ему слагаю, благодарный,
Восторженные двадцать строк:
Его напев великодарный —
Расцвета моего залог!
A. K. Tolstoy
To Princess L.M. Uhtomsky
Count Alexey Tolstoy, whose name
Sounds to me of my youth
And with Novgorod wet
Forests in branches’ denseness;
Whose wondrous poem is birch-spring
And nightingale-rapturously,
And quiet west is pale-pink;
And evening is bliss-dewy;
They, whose choruses are daring –
Triumph of love and life;
Whose captivating Mary,
And matchmaking “ringing-mine”;
He, whose face is so noble,
Beautiful, clear and light;
Whose creativity so fertile
And so beautifully bloomed, -
Grateful, to him I compose
Twenty enthusiastic lines:
His refrain generous –
Pledge of blossoming of mine!
А. Н. Иванов
«Страдание рождает Красоту»:
Перестрадав, стал дух его прекрасным.
Во всем земном — и тщетном и напрасном —
Нельзя считать напрасной лишь мечту.
Мечту и мысль. И я глубоко чту
Его за то, что мудрое со страстным
Он сочетал в себе, оставшись ясным,
И попытался оправдать тщету.
Я не из тех, кто пышными цветами,
Бродя меж полусгнившими крестами,
Бездушный разукрашивает труп.
И, вслушавщись в его живое слово,
Мне радостно почтить его живого,
«Фиалочкой» и — озареньем губ.
A. N. Ivanov
“Suffering begets beauty”:
Suffering, beautiful became his spirit.
In all earthly – the vain and useless –
We cannot count useless the dream.
Dream and thought. And I respect him
That the passionate and wise
He counted in self, clear remaining,
And tried in vain to justify.
I’m not one of those, that with lush flowers,
Midst half-bent crosses wandering,
Are painting the soulless corpse.
And, listening to his living word,
I’m joyful him alive to honor,
With “Fialochka” and – dawning of lips.
Авиатор
Я песнопевец-авиатор…
Моих разбегов льдяный старт —
Где веет севера штандарт,
А финиш мой — всегда экватор.
Победен мой аэроплан,
Полет на нем победоносен,
Смотри, оставшийся у сосен,
Завидуй мне, похить мой план!
Куда хочу — туда лечу!
Лечу — как над Байкалом буря.
Лечу, с орлами каламбуря, —
Их ударяя по плечу…
Меж изумленных звезд новатор,
Лечу без планов и без карт…
Я всемогущ, — я авиатор!
И цель моя — небес штандарт!
Aviator
I am singer-aviator…
Of my run-ups icy start –
Where blows the northern standard,
And equator is my finish line.
Victorious is my airplane,
Victorious the flight over him,
Look, at the neighbour’s remaining,
Envy me, it’s my plan to live!
Where I want – there I fly!
I fly – like storm, Baikal over.
I fly, with eagles of the pun, -
Not hitting them upon the shoulder…
Among the amazed stars innovator,
I fly without plans and without cards…
I am almighty – and aviator!
And my aim – the sky's standard!
Австралия (по Жюль-Верну)
За рекой высыхает река
Австралийского материка,
Что края из пучины воздвиг,
А затем серединой возник…
Там деревья меняют кору,
А не листья, а листья ребру
Своему, скрыв поверхность к стволу,
Приказали, остря, как пилу,
Резать яростный солнечный луч…
Там дожди, упадая из туч,
Камень вдруг превращают в песок…
Стебель трав там нежданно высок,
И деревья есть ниже травы…
Представляете ли себе вы,
Что баран со свиной головой,
Что лисицы летят над листвой,
На неравных ногах кенгуру
Скачут, крысы вьют гнезда?… Я тру,
Протираю глаза, точно сон,
Отгоняю, мечтой ослеплен.
Вижу дальше я в грезах своих
Птиц цветистых и звонких, как стих,
Принимающих в гнездах других, —
Прикрыливших к ним в гости друзей, —
Птиц свистящих — подобье бичей,
Птиц волшебных цветов и красы,
Тихо тикающих, как часы,
Птиц, чья песнь точно бой часовой,
Птиц, торчащих напев грустный свой…
На восходе смеются одни,
А другие в закатной тени
Плачут жалобно песней своей…
Вижу в черных тонах лебедей…
Ты законы природы смела,
Океания! как ты смела!
Изо всех из других только ты —
Непоследовательней мечты…
Прав ученый-ботаник Гримар:
Океания — чара из чар!
На законы природы, на свет
Гениальней пародии нет!
Демонический вызов мирам!
Там пассат дует вдоль берегов,
Оттого там сырых нет ветров,
И азота нет в воздухе там:
Кислородом насыщен он весь…
И болезней, которыми здесь
Мы страдаем, в Австралии нет.
Климат мягкий спасает от бед,
Жесткость нравов смягчая… И вот
Я пою австралийский народ,
Кто не знает, что значит война…
— О, престранная в мире страна!..
Australia (by Jules Verne)
River after river dries up
Of Australia’s continent,
That from depth erected the land,
And then in the middle appeared…
There change bark the trees,
And not leaves, leaves to the rib
To the trunk hiding the surface,
Sharpening, like a saw, ordered,
To cut wrathful ray of sun…
Then rain, falling from clouds,
Turn stone into sand…
Unexpectedly high is stem of grass,
And lower than grass are the trees…
Can you imagine yourself,
That ram with a pig’s head,
That foxes fly over leaves,
Kangaroos jump on unequal legs,
Rats weave nests?... I wipe,
I wipe eyes, just like sleep,
I chase away, blinded by dream.
I see further in my dreams
Birds colorful and loud, like verse,
Accepting in other nests, -
Calling to them to guest friends, -
Whistling birds, - semblance of whips,
Of beauties and birds of magical flowers,
Quietly ticking, like hours,
Birds, whose song is like beating of clocktower,
Birds, sticking out sad song of theirs…
On sunrise laugh some,
And others in sunset shadow
Pitifully weep their song…
I see in black tones the swans…
You have defied the laws of nature,
Oceania! How you defied!
Only you my friends among –
A dream more inconsistent…
Right is Grimar scientist-botanist:
Charm of charms – Oceania!
On laws of nature, on the light
There is no more ingenious parody!
Demonic challenge to the worlds!
There trade wind blows on the shores,
From them there are no raw winds,
And in the air no nitrogen:
He’s saturated with oxygen…
And illnesses, from which
We suffer, in Australia don’t exist.
The mild climate saves from sorrows,
Softening severity of morals… and here
I sing Australian people,
Who do not know, what means war…
O, strange nation in the world!..
Агасферу морей
Вижу, капитан «Скитальца-моряка»,
Вечный странник,
Вижу, как твоя направлена рука
На «Titanic»…
Знаю, капитан немого корабля,
Мститель-призрак,
Знаю, что со дня, как выгнала земля,
Буре близок…
Верю, капитан «Голландца-Летуна»,
Враг боязни,
Верю, для тебя пустить корабль до дна —
Страстный праздник…
Злобный хохот твой грохочет в глубине
Окаянно:
Все теперь — твое, лежащее на дне
Океана…
Рыбам отдаешь — зачем трофей тебе?! —
Все — для пищи…
Руку, капитан, товарищ по судьбе,
Мой дружище!
Agasphere of the seas
I see, captain of “wanderer-seaman,”
Eternal vagrant,
I see how is directed your hand
To the “Titanic.”
I know, captain of dumb ship,
Ghost-avenger,
I know what from days, as kicked out the earth,
To the storm near…
I believe captain of “Flying Dutchman,”
Fear’s enemy,
I believe, for you to let in ship from the bottom –
Passionate holiday.
Your evil laughter in depth rumbles
Damned:
But now – yours, lying in bottom
Of the ocean.
Will give to fish – what for you is trophy?! –
All – for food.
Captain, comrade in fortune,
Give me hand!
Адриатическая бирюза
Адриатическая бирюза!
Облагораживает мне уста
Непререкаемая красота.
Как обвораживает мне глаза
Обескураживает вышина,
От туч разглаживает лик луна.
И разгораживает небеса
Семисияющая полоса.
Обезображивает чары мест
Предсмертным кактусом взращенный шест.
Омузыкаливает мой слух,
Обеспечаливает мой дух.
Adriatic turquoise
How captivates my eyes
The Adriatic turquoise!
Ennobles my lips
Indisputable beauty.
Discourages the height,
Through clouds the moon smooths out its front.
And blocks out the sky
The seven-radiant stripe.
Disfigures the charm of the places
Pole nurtured by dying cactus.
Makes music my hearing,
Provides my spirit.
Ажур весенний
Мне сладостно-грустно сегодня…
Ах, это весна-ежегодня
Навеяла милую грусть!
Мне хочется странных хотений,
И лик офиолили тени,
Подчеркивая алоусть…
Ты смотришь изнеженно-томно,
Вздыхаешь глубоко-укромно,
Увлажнив фиолью зрачки.
Меня ты томишь и томишься,
С садовой фиалкой кумишься,
Горошку грызешь язычки…
Весенься весенняя весень!
Простарься щемящая тесень!
Озвенься, звеня, алозвонь!
Все влажно! душисто! фиольно!
Всего и всегда не довольно!..
Целуй! прикасайся! затронь!
Spring openwork
Today it’s sweetly-sorrowful to me.
Ah, this yearly spring
Has fanned my sorrow dear!
Strange wishes I desire,
And shadows made the face purple,
Emphasizing one and all…
You look tenderly-languidly,
You breathe deep-sorrowfully,
Moisturizing eyelids with violet.
You torment me and are tormented,
With violet of garden you make friends,
You gnaw the pea’s reed…
Be spring, the spring’s spring!
Get old, denseness aching!
Call, calling, call again!
All is damp! Fragrant! Violet!
Always and everywhere it’s not quite!..
Kiss! Touch!
Акварель (Бежит, дрожит на жгучем побережье)
Бежит, дрожит на жгучем побережье
Волна, полна пленительных былин.
Везде песок, на нем следы медвежьи.
Центральный месяц — снова властелин.
И ни души. Весь мир — от солнца! — вымер.
Но все поет — и море, и песок.
Оно печет, небесный князь Владимир,
И облако седит его висок.
С зайчатами зажмурилась зайчиха,
И к чайке чиж спешит песочком вскачь.
В душе трезвон. На побережье тихо.
И слабый бодр, и истомлен силач.
Watercolor (Runs, trembles on burning shore)
Runs, trembles on burning shore
Wave, full of epics captivating.
Everywhere sand, in it trails of bears.
The central crescent – like a sovereign.
And no soul. The world – from sun – is deceased.
But sings all – both the sea and the land.
It bakes, Vladimir the sky prince,
And the cloud his temple grays.
With baby rabbits closed her eyes the she-rabbit,
And siskin to the seagull hurries along the sand.
In soul, ringing. On the shore, quiet.
And cheerful is the weak, and tired is strong man.
Аккорд заключительный
Но есть упоенье в позоре
И есть в униженьи восторг
Валерий Брюсов
Она ко мне пришла и говорила здесь,
Вот в этой комнате, у этого окна:
— Любимый! милый мой! убей меня! повесь! —
Тебе я больше не верна!
Ты удивляешься, растерян ты теперь?
Не оскорбила ль я тебя? О, не скрывай!
Мы разошлись с тобой… Я мучилась… Поверь,
С тобой я потеряла рай.
Ты разлюбил меня, — я вижу по глазам, —
О! мне твои глаза не лгали никогда…
Ты честен, справедлив! и ты согласен сам:
Я отгадала, милый? да?
Я все тебя люблю по-прежнему! ты — мой!
И я… я вся — твоя! Нет, впрочем, не совсем:
Уж пятеро — с тех пор! — повелевали мной!..
Но… оскорблять тебя зачем?..
Зачем? ведь это — грех! о, я теряю ум,
Ты знаешь, извини меня: нет больше сил,
Я больше не могу… устала я от дум…
Ты все ж мне близок, дорог, мил!
Я все еще тебя люблю, люблю… Увы,
Теперь уж я не та… о, нет, совсем не та, —
Теперь я… падшая! Позволите ли Вы
У вас побыть, моя Мечта?!
Вы слезы видите, ведь Вы добрее всех…
Простите, не могу: я плачу… ничего!
Наплюйте мне в лицо: ведь я одна из тех,
Которых… Тяжко!.. одного
У Вас молю: чуть-чуть Вы любите меня?
Мне, впрочем, все равно; я все еще люблю!
О, бейте, мучайте несчастную, гоня, —
Все, что хотите, претерплю!.. —
Я на слова ее молчать уже не мог
И руку, застонав, над нею я занес,
И захотелось мне ей дать удар в висок
При виде этих красных слез
— Ударь! ударь меня! ты видишь — жду, молю! —
Она шептала мне с неистовой тоской: —
Но все-таки люблю! ты слышишь? — я люблю!
И мой ты! слышишь?! — мой!!!
Возненавидел я ее в мертвящий миг
И, проклиная дико, крикнул: «С глаз долой,
Змея проклятая! о, я тебя постиг:
Ты издеваешься над мной!
Уйди! уйди скорей! — все кончено! позор
Пусть упадет теперь на голову твою!..»
И вот она ушла, потупив грустно взор,
Сказав в последний раз: люблю.
Final chord
But there is rapture in shame
And delight in humiliation
Valery Bryusov
She came to me and spoke here,
By this window, in this room:
“Loved one! Dear one! Kill me! Hang me!
I am no longer true to you!”
You wonder, are you now absent-minded?
Did I not insult you? O, don’t hide!
We came apart… I was in torment…
Believe me, heaven is lost for you and I.
You stopped loving me – in your eyes I see –
O! Never to me lied my eyes…
You’re honest, fair! And you agree:
I guessed right, dear? Yes?
I love you as formerly! You – mine!
And I… I – all yours! However, not quite:
All five commanded me from then:
But… what for you to insult?..
What for? It’s sin! I lose my mind,
You know, forgive me: there’s strength no more,
I can’t any more… I’m tired of thoughts…
You for me are near, tender, dear!
I still love you, love you… alas,
Now you are not the same… O, not the same, -
Now I… am fallen! Would you allow
To be with you, my dream?!
You are kinder than all, you see the tears…
Forgive, I can’t: I pay… nothing!
Spit in my face: I’m one of those
To whom… it’s hard: just one thing
I plead of you: Do you barely love me?
To me it’s equal; I love still!
O, chasing beat, torment the unhappy, -
I will endure what you will!..”
And to her words I couldn’t be silent
And, moaning, over her raised the hand,
And in the temple I wanted to hit
Under the view of the eyes red
“Hit! Hit me! I wait, plead!”
With frantic angst she to me whispered,
“I still love! I love – you hear?
And mine! Mine – you hear!!!”
In deadening moment I loathed her
And, wildly cursing, shouted: “Away from eyes,
The cursed snake! O, I had reached you:
You are mocking me thus!
Go! Go soon! - All finished! Shame
May fall on your head now!..”
And here she left, woefully bowing down the gaze,
To say for final time: “I love.”
Алая монахиня
Алая монахиня.
Очи — изумруд.
Дерзость в них и ласковость.
Нрав капризен. Крут.
Льдяная. Надменная.
Едкая. Кому,
Богу или Дьяволу, —
Служит — не пойму.
Нежно-милосердная.
Жестока и зла.
Сколько душ погублено!
Сколько душ спасла!
Помолись за грешника,
С чистым согреши…
О, душа безгранная,
Дева без души!
Scarlet nun
Scarlet nun.
Eyes – emerald.
In them tenderness and daring.
Capricious disposition. Cool.
Icy. Arrogant.
Caustic. To whom,
God or Satan, -
He serves – I don’t understand.
Tender-merciful.
Mean and cruel.
How many souls died!
How many souls were saved!
Pray for the sinner,
Sin with the clean…
O, soul boundless,
Soulless maiden!
Алданов
Кого бы ни характеризовал, —
Будь то Разумовский иль Бетховен, —
Всегда изображаемый греховен,
И слабостей в нем всяческих завал.
Он ничего ни в ком не прозевал,
Как евнух, желчен и нахмуребровен.
Он людям в душах не простил часовен
Затем, что сам святыни не знавал…
Удушливых и ледяных пустынек
В нем безвоздушный воздух. Скрыт в нем циник,
Развенчивающий любой венец.
Тлетворное его прикосновенье
Губительно. Его грызет сомненье.
Он мудр, как может мудрым быть скопец.
Aldanov
Whomever characterized he –
Be it Beethoven or Razumovsky, -
Whoever is portrayed is sinful,
And has many-a-weakness.
He missed nothing in no one,
Eunuch, bilious and frowning.
He didn’t forgive chapels in people’s souls
Because the shrines he did not know…
Of the deserts icy and stifling
In him is airless air. Cynic is hidden in him,
Debunking any crown.
His corrupting touch
Is deadly. He is gnawed by doubt,
He’s wise, as can be wise a eunuch.
Александр IV
Что думал «Александр Четвертый»,
Приехав в гатчинский дворец,
Обозревая пол, протертый
Людьми без мозга и сердец?
Аллеей векового сада
Бродя, он понял ли афронт,
Что шел к нему из Петрограда?
Ужель надеялся на фронт?
Как он, чей путь был сладко-колок,
Свой переоценил завет!
Какой же он плохой психолог
И жалкий государствовед!
Как символичен «милосердья
Сестры» костюм, который спас
Его: не то же ли в нетвердье
И сердобольностей запас?
Да, он поэт! да, он фанатик!
Идеалист style dé cadence!
Паяц трагичный на канате.
Но идеальность — не баланс…
Alexander IV
What “Alexander Fourth” thought,
To Gatchina palace having come,
Looking at the floor, rubbed
By people without brains and hearts?
On alley of centennial garden
Wandering, did he understand affront,
That came to him from Petrograd?
Already hoped for the front?
As he, whose way was bitter and sweet,
His covenant reassessed!
He was a bad psychologist
And pitiful political scientist!
How symbolic is the costume
“Of sister’s mercy,” which has saved
Him: not this in unsteadiness
And compassion’s reserve?
Yes, he’s a poet! Yes, he’s a fanatic!
Idealist style de cadence!
Upon a rope, a tragic clown.
But ideality – is not balance…
Алексей К. Толстой
Языческие времена Днепра,
Обряд жрецов Перуну и Яриле,
Воспламенив, поэта покорили,
Как и Ивана Грозного пора.
Их воскрешал нажим его пера:
Являемы для взоров наших были
Высокопоэтические были,
Где бились души чище серебра…
А как природу пела эта лира!
А как смертельно жалила сатира!
Как добродушный юмор величав!
Гордясь своею родиной, Россией,
Дыша императрицею Марией,
Он пел любовь, взаимности не ждав.
Alexei K. Tolstoy
The Dnieper’s pagan times,
Ritual of priests of Perun and Yaril,
Having ignited, conquered the poet,
Like time of Ivan the Terrible.
They were resurrected by the presses of his feather:
Appearing for our sights have been
Highly poetic they have been,
Who beat the soul purer than silver…
And how nature was sung by this lyre!
And how mortally pitied satire!
How majestic humor is great!
Russia, of your homeland be proud,
The empress Mary’s spirit,
He sang love, reciprocity did not await.
Алексей Н. Толстой
В своих привычках барин, рыболов,
Друг, семьянин, хозяин хлебосольный,
Он любит жить в Москве первопрестольной,
Вникая в речь ее колоколов.
Без голосистых чувств, без чутких слов
Своей злодольной родины раздольной,
В самом своем кощунстве богомольной,
Ни душ, ни рыб не мил ему улов…
Измученный в хождениях по мукам,
Предел обретший беженским докукам,
Не очень забираясь в облака,
Смотря на жизнь, как просто на ракиту
Бесхитростно прекрасную, Никиту
Отец не променяет на века…
Alexei N. Tolstoy
In his habits a gentleman, fisherman,
Family man, good host, friend,
He likes to live in Moscow capital,
Delving into the speech of her bells.
Without vociferous feelings, without words sensitive
Of wicked expanse of the homeland,
In its prayerful blasphemy,
There was no catching of fish or soul…
Tormented in walking on torments,
For refugee pestering has been found the limit,
Not really climbing into clouds,
Looking at life, as simply on the willow
Artlessly beautiful, Nikita
For centuries did not alter father…
Алтайский гимн
О, океана золотая, —
Крещенский солнечный восход!
Скользит, как вздох Эола, тая
По скатогориям Алтая
Победоносный лыжеход.
Снега, снега, — как беломорье…
Восход бестепел. Вдоль полян
Метет предутренник с нагорья
Пушисто-снежное узорье,
А ветер светел и ледян.
Осветозарь мои веленья,
Мои желанья и пути,
Ты, созидающий оленя,
Как бодрость упоенной лени,
Дающий десять для пяти!
Гуди, ледяное безводье!
Пылай короною. Январь!
Крепи, бурят, свои поводья,
А Ты, Эмблема Плодородья,
Мои пути осветозарь!
Altai anthem
O, gold of the ocean, -
Epiphany sunrise!
Slip, like Aeolus’s sigh, melting
On the mountains of Altai
Victorious men in skis.
Snow, snow – like white seas…
Sunrise doesn’t warm. Along meadows
From the mountains blows morning breeze.
The sight fluffy-snowy,
And wind is light and icy.
Make my wishes holy,
My wishes and ways,
You, a deer creating,
Like courage of sloth intoxicating,
Giving ten for five!
Hum, water-less eyes!
Blaze with the crown. January!
Strengthen, Buryat, your reins,
And you, Emblem of Fertility,
Make holy my ways!
Амазонка
Я встретил у парка вчера амазонку
Под звуки бравурной раздольной мазурки.
Как кукольны формы у синей фигурки! —
Наглея восторгом, сказал я вдогонку.
Она обернулась, она посмотрела,
Слегка улыбнулась, раздетая взором,
Хлыстом помахала лукавым узором,
Мне в сердце вонзила дремучие стрелы:
А рыжая лошадь под ней гарцовала,
Упрямо топталась на месте кобыла
И право не знаю, — казалось ли, было, —
В угоду хозяйке, меня баловала:
Amazon
Yesterday at a park an Amazon I met
At the bravura spacious mazurka’s sound.
Figures of the doll in the shape of blue! –
Cheeky with delight, I said in pursuit.
She turned around, and she stared,
She slightly smiled, with sight undressed.
The whip with a sly pattern she had waved,
Thick arrows into my heart pierced.
And under her pranced the red horse,
Stubbornly trampled the mare in place.
And I don’t know, it seemed, it was –
She spoiled me, to please the mistress…
Амбруаз Тома
Тома́, который... Что иное
Сказать о нем, как не — Тома!..
Кто онебесил все земное
И кто — поэзия сама!
Тома — «водица»!.. Как хотите,
Подсуден даже модернист,
Сказавший,— вы меня простите, —
Что композитор… «водянист»!..
Тома, озвучивший Миньону,
Созданье Гëтевской мечты,
Кому весь мир воздал корону
За звуки чистой красоты!
Каким же нужно быть чурбаном,
Бездушным, черствым и сухим,
И непробивным барабаном,
И просто гадким и плохим,
Чтобы назвать «Миньону» «нотным
Кваском», ее не ощутив
И не поняв, о чем поет нам
За лейтмотивом лейтмотив!
Ambroise of Thomas
Thomas, who… What can be
Said about him, that is not – Tom!..
Who has enraged all things earthly
And who – the self-same poem!
Thomas – “water”!.. As you wish,
Subject to trial is the modernist,
Saying – you will ask me –
That “watery” is a composer!..
Thomas, having voiced Minion,
Creation of Goethe’s dream,
To whom the whole world made a crown
For clean beauty’s sound!
What blockhead one must be,
Soulless, callous and dry,
And impenetrable drum, and
Simply bad and vile,
To call “Mignion” “sour taste
Musical,” not having felt
And not understood, of what sings
Leitmotif after leitmotif!
Америка (по Жюль-Верну)
Ты, мечта тропическая, рада
Устремить туда крылато танцы,
Где в рубинной Рио-Колорадо
Плещутся порой арауканцы…
Где воды рубиннее задоры —
Что пред ними Колорадо-Рио? —
Пламенят в груди растреадоры,
И дрожит в испуге тольдерия…
Где мустанг, летя в травезиасы,
Зарывает ноги в меданосы
И детей узорной красной расы
Сбрасывает в шутку в эстеросы…
Где под всклики буйного помперо
Злой докас забрасывает лассо,
Уре-Ланквем в скорби горько-серо,
И шуршат волнистые пампасы.
Где плывут, как дымы, жертвы небу
Стонно-раскаленной Аргентины,
Алые туманы Кобу-Лебу,
Застилая пряные картины…
Мчитесь, феерические грезы,
На далекий запад патагонца,
В звонкие окрестности Мендозы,
В пламени литаврового солнца!
Мчитесь в край, где гулко-ломки Анды,
Но на это несмотря, однако,
Все ж охотятся отважно гранды
На верблюдов, истых гуанако…
Мчитесь в край, где шелковы вагоны
И жестоко-жестки флибустьеры.
Мчитесь, грезы, не боясь погони:
Вас от прозы скроют Кордильеры.
America (by Jules Verne)
You, tropical dream, are glad to
Aim there the waved dances,
Where in ruby Rio-Colorado
Sometimes splash Araucanians…
Where ruby are the waters –
What before them is Colorado-Rio? –
In chest flame policemen,
And village trembles with fear…
Where the mustang, flying in trapezes,
Buries feet in honey plants
And to children of patterned red race
In joke in the lake resets…
When under shout of boisterous wind
The evil mage threw the lasso,
Ure-Lankvem gray-bitter in grief,
And rustle the wavey pampas.
Where swim, like smoke, sacrifices to heaven
Of red-hot Argentina in moans,
To Kob-Leb fogs scarlet,
Covering the spicy paintings…
Rush, fairy dreams,
On the far west of the Patagonian,
In ringing neighbourhood of Mendoza,
In flame of the timpani sun!
Run to the land, where echo-breaking Andes,
But, alas, not at it peering,
Bravely hunt the grands
The camels, guanacos real…
Run to the land, where silken train cars
And cruel-harsh filibusters.
Rush, dreams, don’t fear the chase:
Cordilleras will hide you from prose.
Амулеты
Звенели ландыши во мху,
Как серебристый колокольчик,
И белки в шубках на меху,
Сгибали хвостики в колечки.
О, красота пушистых кольчек!
О, белок шустрые сердечки!
И было красочно везде
В могучий, бравый полдень мая;
И птички трелили в гнезде,
Кричали утки, как китайцы,
И, хворост радостно ломая,
Легко попрыгивали зайцы.
Была весна, был май — сам сон!
Любилось пламенно, но строго…
Был пышнокудр еще Самсон!..
Коляска, тройка и бубенчик…
К тебе знакомая дорога…
О май! о белочка! о птенчик!
Amulets
In moss rang lilies of the valley,
Like a silver bell,
And squirrels in fur coats,
Into the rings were bent the tails.
O, the fur rings’ beauty!
O, squirrels’ quick hearts!
And everywhere it was pretty
In May’s noon of courage and might;
And birds in the nest did sing,
Like the Chinese, the ducks shouted
And, brushwood breaking joyfully,
Lightly the rabbits jumped.
It was spring, it was May – the dream!
I loved it strictly, with fire.
Salmon had luxurious hair!..
Troika, bell and stroller…
To you is the familiar road….
O May! O squirrel! O baby bird!
Андреев
Предчувствовать грядущую беду
На всей земле и за ее пределом
Вечерним сердцем в страхе омертвелом
Ему ссудила жизнь в его звезду.
Он знал, что Космос к грозному суду
Всех призовет, и, скорбь приняв всем телом,
Он кару зрил над грешным миром, целом
Разбитостью своей, твердя: «Я жду».
Он скорбно знал, что в жизни человечьей
Проводит Некто в сером план увечий,
И многое еще он скорбно знал,
Когда, мешая выполненью плана,
В волнах грохочущего океана
На мачту поднял бедствия сигнал.
Andreyev
To have presentiment of coming danger
In whole universe and outside its end
With evening heart in deadened fear
Into his star the evening him had judged.
He knew, that Cosmos to fearful trial
Will call all, and, with whole body sorrow will accept,
He saw the punishment over sinful world, with all
Its brokenness, mumbling: “I wait.”
He sorrowfully knew, that in the life of man
Someone conducts in gray the mutilation plan,
And he sorrowfully knew a lot,
When, preventing execution’s plan,
In the waves of rumbling ocean
Raised the trouble’s signal on the mast.
Антинэя
Антинэя! При имени этом бледнея,
В предвкушенье твоих умерщвляющих чар,
Я хотел бы пробраться к тебе, Антинэя,
В твой ужасный — тобою прекрасный — Хоггар.
Я хотел бы пробраться к тебе за откосы
Гор, которые скрыли действительность — мгла.
Мне мерещатся иссиня-черные косы,
Изумруд удлиненных насмешливых глаз.
Мне мерещится царство, что скрыто из вида
И от здравого смысла, поэма — страна,
Чье названье — загадка веков — Атлантида,
Где цветет, Антинэя, твой алчный гранат.
О, когда бы, познав зной извилистой ласки,
Что даруют твои ледяные уста,
В этой — грезой французскою созданной — сказке.
Сто двадцатой — последнею — статуей стать!..
Antinea
Antinea! Before this name growing paler,
In anticipation of your healing charms,
I’d like to get you through it, Antinea,
In your horrible – to you beautiful – Hoggar.
I’d like to get through to you over slopes
Of mountains, which hid reality – a haze.
Seem to me black-blue braids,
An emerald of elongated mocking eyes.
Kingdom to me seems that is from sight is hidden
And from common sense, poem – land,
Whose call – Atlantis – centuries' riddle,
Where blooms, Antinea, your greedy pomegranate.
O when, having experienced the heat of a winding caress,
That give your lips of ice,
Made by French dream – fairy tale – in this.
Became a statue - hundred and twentieth – last!
Апухтин
Вы помните ли полуанекдот,
Своей ничтожностью звучащий мило,
Как девочка у матери спросила,
Смотря на вздутый недугом живот:
«Он настоящий дядя или вот,
Нарочно так?» — Мы, посмотрев уныло, —
По-девочкину, на его чернила,
Вопрос предложим вкусу самый тот…
Из деликатности вкус не ответит.
Но вы — вы, подрастающие дети,
Поймете, верю, чутче и живей
Красноречивое его молчанье.
Тебе ж, певец, скажу я в оправданье:
— Ты был достоин публики своей.
Apuhtin
Do you recall the semi-joke,
With its nonentity ringing dear,
When a girl asked her mother,
Looking at swollen with illness stomach:
“He is a real uncle or that,
On purpose?” – We, looking mournfully, -
In the girl’s way, no her ink,
We will ask the same question of taste…
Taste did not answer for delicacy.
But you – you, growing up kids,
You’ll understand more sensitively and more vividly
His silence eloquent.
To you, singer, I would have mumbled:
“You have been worthy of your people.”
Апофеоз
Моя литавровая книга —
Я вижу — близится к концу.
Я отразил культуры иго,
Природу подведя к венцу.
Сверкают солнечные строфы,
Гремят их звонкие лучи.
Все ближе крест моей Голгофы
И все теснее палачи…
Но прежде, чем я перестану
На этом свете быть собой,
Я славить солнце не устану
И неба купол голубой!
Я жажду, чтоб свершали туры
Созвездья бурно над землей.
Я жажду гибели культуры
Ненужной, ложной и гнилой!
Я жажду вечного зеленца,
Струящего свой аромат.
Они звенят, литавры солнца!
Они звенят! Они звенят!
И в этом звоне, в этом громе,
И в этой музыке лучей
Я чувствую, как в каждом доме
Живой сверкает горячей!
Apotheosis
My timpani book, I am seeing,
To the end near comes.
I have expressed the culture’s ego,
Leading nature to the crown.
Shine the sun’s stanzas,
Thunder its loud rays.
Still nearer to my Golgotha is the cross
And closer executioners…
But as before, that I am done
Myself being on the planet,
I won’t stop glorying the sun
And the blue cupola of heaven!
I thirst, that accomplish tours
The constellations over earth.
I for the death of culture thirst
Unneeded, lying and gone to rot!
I thirst for the thing green,
Streaming its smell.
They ring, timpani of the sun!
They ring the bell! They ring the bell!
And in this thunder, in this ringing,
And in this rays' melody
I feel, as if in every home
The living one shines more hotly!
Арнольдсон
…И время трет его своим крылом.
Ш. Бодлер
Элен себе искала компаньона,
Желая в заграничное турнэ;
Жан, встретясь с ней, сказал: «Je vous connais:
Вы — греза Гете и Тома — Миньона.
Хоть греза их, положим, без шиньона,
Я, — все равно, — готов продлить свой сон…
Итак, Элен, Вы для меня — Миньона,
Чей образ воплотился в Арнольдсон».
Пусть, пусть года — нещаднее пирата,
Все ж Арнольдсон — конечная Сперата,
В ее душе святой огонь горит.
О время, вредия! Смилуйся и сдобрись, —
О, подожди стирать слиянный образ
Двух гениев в лице одной Зигрид.
Arnoldson
... And time rubs him with its wing.
S. Beaudelaire
Helen sought for herself a companion,
A foreign tour wishing;
Jean, meeting her, said, “Je vous connais:
You – dream of Goethe and Tom’s – Minion.
Though their dreams, let’s say, without hairdo,
I – still equally – am ready your dream to prolong…
Thus, Helen, if you are for me – Minion,
Whose image incarnated as Arnoldson.”
There, there years – more mercilessly than pirate,
All in Arnoldson – finished Sperata,
In her soul burns holy flame.
O time, harm! Have mercy and get nice!
O, wait merged form to erase
Of two geniuses with one Zigrid’s face.
Арфа
Владимиру Вячеславовичу Уварову-Надину
Когда Саул скорбел душой,
Давид, взяв арфу в руки,
Рождал на арфе золотой
Успокоенья звуки.
Он вдохновенно пел псалмы,
Внушенные Владыкой,
Что миротворили умы
Лишь Истиной великой.
Что умаляли скорбь души,
Спасая от печалей,
Бодрили дух не сказкой лжи,
А правдою скрижалей.
Ничто не трогало царя, —
Лишь арфы песнопенье,
Над ним властительно царя,
Давало утешенье.
Harp
To Vladimir Vyacheslavich Uvarov-Nadine
When Saul sorrowed in the soul,
David, taking harp in hands,
Gave birth on the harp of gold
To soothing sounds.
In inspiration he sang psalms,
Inspired by God,
That we made peaceful the minds
Only with Truth made great.
That belittled the sorrow of soul,
Saving itself from sadness,
Invigorating the spirit not with lie’s tale,
But with the truth of tablets.
Nothing touched the king, -
Only the harp’s singing,
Above him powerfully ruling,
It gave consolation.
Арцыбашев
Великих мало в нашей жизни дней,
Но жизнь его — день славный в жизни нашей.
Вам, детки, солидарные с папашей,
Да будет с каждым новым днем стыдней.
Жизнь наша — бред. Что Санин перед ней? —
Невинный отрок, всех вас вместе краше!
Ведь не порок прославил Арцыбашев, —
Лишь искренность, которой нет родней.
Людей им следовать не приглашая,
Живописал художник, чья большая, —
Чета не вашим маленьким, — коря
Вас безукорно, нежно сострадая,
Душа благоуханно-молодая
Умучена законом дикаря.
Artsibashev
In our lives there are few great days,
But his life – glorious day in life of ours.
You, children, in solidarity with dad,
Be on every new day embarrassed.
Our life – madness. What is Sanin before it? –
Innocent teen, prettier than you all together!
Not the prophet Artisbashev gloried, -
Just sincerity, than which there’s nothing more dear.
It’s not proper to them to invite the men,
Painted painter, whose big one, -
Something not for your little ones, -
I reproach you flawlessly,
Tenderly empathizing, young-redolent soul
Is by the savage’s law tormented.
Ассоциация
Мелькнула сине пелеринка
На крэме платья — за углом…
О Синей Птице Метерлинка
Вдруг в мыслях выражен излом.
Ассоциация символик,
Как ты захватна иногда!
По смеху узнаю я полек, —
По солнцу таяние льда.
Не женщиной ли морефея
Прикинулась, или жена
Какого-либо Тимофея
В костюмы фей наряжена?!
И в первом случае — за птицей,
За Синей Птицей возгореть!
А во втором — за той «синицей»
Не стоит даже и смотреть.
Association
Bluely flashed the coat
On cream of the dress – around the corner.
About Meterlinka of the Blue Bird
Suddenly expressed in thought fracture.
Association of symbolism,
How you are captivating sometimes!
How slowly I know you by laugh –
Under sun, melting of the ice.
Did not pretend the fairy of the sea
To be a woman, or a wife
Of some or other Timothy
In costume of fairy attired!
And in first happening – after bird,
Behind the Blue Bird catch fire!
And in second – after that “blueness”
It is not worth even to stare.
Афоризмы Уайльда
Мы слышим в ветре голос скальда,
Рыдающего вдалеке,
И афоризмы из Уайльда
Читаем, сидя на песке.
Мы, углубляясь в мысль эстета,
Не презираем, а скорбим
О том, что Храм Мечты Поэта
Людьми кощунственно дробим…
Нам море кажется не морем,
А в скорби слитыми людьми…
Мы их спасем и олазорим, —
Возможность этого пойми!
Вотще! В огне своих страданий,
В кипеньи низменной крови,
Они не ищут оправданий
И не нуждаются в любви!
Aphorisms of Wilde
We hear in the wind the voice of skald,
From afar weeping,
And aphorisms of Wilde
Sitting on sand we are reading.
We, going deeper into thoughts of aesthete,
Do not despise but mourn
That the Temple of Dream of a Poet
Is crushed by blasphemy of man…
Sea does not like a sea appear,
But merged into the sorrow men…
We will save them and cover with azure, -
Its opportunity understand!
In vain! In fire of your sufferings,
In boiling of low-lying blood,
They do not seek justifications
And they don’t need love!
Ах, автор
Она ли взяла меня? Я ли?
Забылось: давно ведь: забылось.
Но кто-то играл на рояле;
Я вспомнил рояль, — и забилось
Былым мое сердце… Дыханье
Вдруг стало и жарче, и суше…
Я вспомнил ее колыханье…
Мнет нервно она мои уши…
И стиснула зубы… И губы
Сжимает своими губами…
Ах, автор! Бесстыдно и грубо
Плясать кэк-уок над гробами.
Ah, author
Did she take me? Did I?
Forgotten: long ago: forgotten.
But someone on the piano played;
I recalled piano, - and was beating
With past my heart… Breath
Suddenly became hotter and drier…
I remember as it swayed…
She nervously wrinkled my ears…
And squeezed teeth… and the lips
Presses with the lips of one’s own…
Ah, author! Shameless and rude it is
To dance cakewalk over coffins.
Ах, взять тебя и трудно, и легко
Ах, взять тебя и трудно, и легко…
Не брать тебя — и сладостно, и трудно…
Хочу тебя безбрежно, глубоко! О, влей в глаза мне взор свой изумрудный!
Вонзи в уста мне острые уста!
Прости мой жест, в своем бесстыдстве чудный.
Ведь страсть чиста! Пойми ведь.
And, to take you is hard, and easy
And to take you is hard, and easy…
Not to take you – difficult and sweet…
I want you shorelessly, deeply!
O, pour into my eyes your gaze of emerald!
Pierce into my lips your sharp leaves!
Forgive my gesture, in shamelessness marvelous.
Passion is pure! So comprehend.
Ах, все мне кажется
Ах, все мне кажется (и отчего бы то? —
Ведь ты мне поводов не подаешь…)
Что ты изменишь мне, и все, что добыто
Твоим терпением, продашь за грош.
В тебе уверенность не поколеблена.
В твоей корректности — тому залог.
Но все мне кажется, что ложь остеблена,
И распускается ее цветок.
И все мне кажется, и все мне чудится
Не то подпрапорщик, не то банкир…
И все мне чудится, что это сбудется,
И позабудется тобой весь мир.
Поверь, о милая, что мной не скажется
Ни слова едкого тебе в укор:
Ты — неизменная! Но все же кажется,
И то, что кажется, уже позор!
Ah, it seems to me
Ah, it seems to me (and from what? –
You will not give the reasons..)
You’ll betray me, and you sell for a cent
All that is reached by your patience.
Not shaken in you is assurance.
In your correctness – pledge to him.
But it seems to me that the lie is ostracized,
And her blossoms bloom.
And it all seems to me, it all appears to me
Not a banker, not a sub-ensign…
It all seems to me, that forgotten it will be,
And world will forget you for all time.
Believe, o dear, that won’t be told by me
To you in reproach a caustic phrase:
You – unchanging! But it does seem,
And that which appears as disgrace!
Ах, есть ли край
Ах, есть ли край? ах, края нет ли,
Где мудро движется соха,
Где любит бурю в море бретлинг
И льнет к орешнику ольха?
Где в каждом доме пианино
И Лист, и Брамс, и Григ, и Бах?
Где хлебом вскормлена малина
И привкус волн морских в грибах?
Где каждый труженик-крестьянин
Выписывает свой журнал
И, зная ширь морских скитаний,
Порочной шири ввек не знал?
Где что ни-местность — то кургауз,
Спектакли, тэннис и оркестр?
Где, как голубка, девствен парус, —
Как парус, облик бел невест?
Ах, нет ли края? край тот есть ли?
И если есть, то что за край?
Уж не Эстляндия ль, где, если
Пожить, поверить можно в рай?..
Ah, is there land
Ah, is there land? Ah, is there no land,
Where the plow moves wisely,
Where bratling love the sea storm
And alder clings to hazel tree?
Where in each home is a piano
And Liszt, and Brahms, and Bach, and Grieg?
Where raspberry is nursed by bread
And in mushrooms taste of the waves of sea?
Where each hard worker-peasant
In his journal writes,
And, knowing the expanse of his sea wanderings,
For centuries not knowing the sinful expanse?
Where is no land – there is tavern,
Dramas, orchestra and tennis?
Where, like a dove, sail is virgin, -
Like sail, image without brides?
Ah, is there no land? Is there land?
And if there is, then what land?
If not in Estland to live,
Can I in heaven believe?
Ахматова
Послушница обители Любви
Молитвенно перебирает четки.
Осенней ясностью в ней чувства четки.
Удел — до святости непоправим.
Он, Найденный, как сердцем ни зови,
Не будет с ней в своей гордыне кроткий
И гордый в кротости, уплывший в лодке
Рекой из собственной ее крови.
Уж вечер. Белая взлетает стая.
У белых стен скорбит она, простая.
Кровь капает, как розы, изо рта.
Уже осталось крови в ней немного,
Но ей не жаль ее во имя Бога;
Ведь розы крови — розы для креста…
Akhmatova
Maidservant of the monastery of Love
Prayerfully goes over the rosary.
With autumn clarity her feelings are precise.
The lot – irreparable to holiness.
He, Found One, as you will call in heart,
He would not be with her pride mild
And proud in shyness, sailing on a boat
Of river with her own blood.
White flock flies up. It is evening.
At white walls she is morning, simple.
Blood drips, like roses, from the mouth.
In her is not left much blood,
But he doesn’t pity her in the name of God:
The roses of blood – are roses for cross…