Паганелю [To Paganel]
Паллада [Pallas]
Памяти Амбруаза Тома [Memories of Ambrois Thomas]
Памяти А.М. Жемчужникова [In memory of A.M. Zhemchuzhnikov]
Памяти Вольфганга Гёте [Memories of Wolfgang Goethe]
Памяти В. Башкина [Memories of B. Bashkin]
Памяти И.С. Тургенева [In memory of I.S.]
Памяти К.М. Фофанова [In memory of K.M. Fofanov]
Памяти Н.И. Кульбина [In memory of N.I. Kulbin]
Памяти Мациевича [In memory of Macievich]
Памяти Некрасова [Memories of Nekrasov]
Памяти Н.А. Некрасова [In memory of N.A. Nekrasov]
Памяти Н.А. Римского-Корсакова [In memory of N.A. Rimsky-Korsakoff]
Памяти О.Н. Чюминой [In memory of O.N. Chumin]
Памяти П.И. Чайковского [In memory of P.I.Tchaikovsky]
Парижские Жоржики [Paris Georges]
Пастернак [Pasternak]
Пасхальный гимн [Easter anthem]
Пасха в Петербурге [Easter In Petersburg]
Певец моря (памяти лейтенанта С.) [Singer of the sea (memories of lieutenant S.)]
Певица лилий полей Сарона [Singer of lilies of fields of Saron]
Певица страсти [Singer of passion]
Пенье стихов [Singing of poems]
Пераст [Perast]
Первое письмо [First letter]
Первый улов [First catch]
Перевал через Ловчен [Pass through Lovchen]
Перед войной [Before The War]
Перекат I [Roll I]
Перекат II [Roll II]
Переход через карпаты [Passage through Carpathians]
Перстень [Ring]
Персюльки [Persyulkas]
Перунчик [Feather]
Песенка горничной [Song to the maid]
Песенка-весенка [Song-spring]
Песенка о зайце [Song about rabbit]
Песенка о настоящем [Song of present]
Песенка Филины («Mignon», A. Thomas) [Song of eagle owls («Mignon», A. Thomas)]
Пескари [Minnows]
Песня [Song]
Песня о цветах [Song about flowers]
Песня проходимца [Rogue's song]
Пиама [Piama]
Пир братания [Feast of fraternization]
Письма из Парижа (первое письмо) [Letters from Paris (first letter)]
Письма из Парижа (второе письмо) [Letters from Paris (second letter)]
Письмо до первой встречи [Letter before first meeting]
Письмо из усадьбы [Letter from estate]
Письмо из Эстонии [Letter from Estonia]
Письмо на юг [Letter to south]
Письмо (Ну, что ты делаешь? — ты говоришь в письме) [Letter (Well, what are you doing? – you speak in letter)]
Письмо (Отчаянье и боль мою пойми) [Letter (Understand my despair and my pain)]
Письмо-рондо [Letter-Rondo]
Письмо Феклы [Fekla’s letter]
Письмо хорошей девушки [Letter of a good girl]
Письмо Эльгрине и от нее [Letter to Elgren and from her]
Пихтовые «ягоды» [Fir “berries”]
Пленник города [Prisoner of the city]
Пленница лилии алой [Prisoner of scarlet lily]
Пленница (сонет) [Prisoner (sonnet)]
Плыву рекой [I swim in river]
Пляска мая [Dance of May]
Повестушка дней Малюты [Newsletter of days of Maliuta]
Повеяло фиалками [There was a whiff of violets]
Поврага [Enemy]
Повсеместная [Ubiquitous]
Погибающие спасатели [Dying saviours]
Подругам [To girlfriends]
Подругам милым [To my dear girlfriends]
Под впечатлением «Обрыва» [Under impression of “Cliff”]
Под настроеньем чайной розы [Under the mood of tea rose]
Под осень было. Крапал дождь [It was autumn. Dropped the rain]
Под Шарля Бодлера. Больная муза [To Charles Baudelaire. Sick muse]
Под Шарля Бодлера. Музыка [To Charles Baudelaire. Music]
Под Шарля Бодлера. Отрезвление [To Charles Baudelaire. Sobering]
Под шум Victoria Bay (Квантунская элегия) [To the noise of Victoria Bay (Quantun elegy)]
Поездка в Рильский монастырь (в Болгарии) [Trip to Rilsk monastery (in Bolgaria)]
Поздней осенью [In late autumn]
Пока [While]
Пока проходит поезд [While train passes]
Поклонница [Fan]
Полдень первого дня [Noon of first day]
Половцова-Емцова [Polovtsova-Emtsova]
Полонез «Бравура» [Polonaise “Bravura”]
Полонез «Титания» [Polonaise “Titania”]
Полусонет (Под стрекотанье ярких мандолин) [Half-sonnet (Under the chirping of bright mandolins)]
Полусонет (Твои горячие кораллы) [Half-sonnet (Your hot corals)]
Поль Бурже [Paul Bourget]
Полянка шустрой белки [Meadow of quick squirrel]
Полярные пылы (снеговая поэма) [Polar ashes (snow poem)]
Пора безжизния [It’s time for lifelessness]
Пора кончать [It’s time to end]
Портниха [Dressmaker]
Портрет [Portrait]
Портрет Даринки [Portrait of Daria]
Подарок по средствам [Gift by means]
Посвящение [Dedication]
Послание Борису Правдину о его коте «Бодлэр» [Message to Boris Pravdin about his cat Baudelaire]
После «Онегина» [After “Onegin”]
Последние зеленые листки [Last green leaves]
Последняя любовь [The Last Love]
Потемкин [Potyomkin]
Похоронная ирония [Funeral irony]
Похороны [Funeral]
Почему бы не встречаться… [Why Not To Meet]
Почтальон [Mailman]
Почти газелла [Almost gazelle]
Поэза «egо» моего [Poem of my “ego”]
Поэза «Невтерпеж» [Poem “I can’t wait”]
Поэза 'Villa mon repos' [Poem “Villa mon repos”]
Поэза алых туфель [Poem of scarlet shoes]
Поэза безнадежия [Poem Of Hopelessness]
Поэза без названия [Poem Without A Name]
Поэза без слов [Poem without words]
Поэза белой сирени [Poem of white lilac]
Поэза благословения [Poem of blessing]
Поэза бывшему льстецу [Poem to past flatterer]
Поэза верной рыболовке [Poem Of Faithful Fishing]
Поэза весеннего ощущения [Poem of Feeling of Spring]
Поэза влияний Сreme d’Еpinne Vinete [Poem of influence of Сreme d’Еpinne Vinete]
Поэза вне абонемента [Poem without subscription]
Поэза возмездия [Poem of vengeance]
Поэза возмущения [Poem of indignation]
Поэза голубого вечера [Poem of blue evening]
Поэза детства моего и отрочества [Poem of my childhood and teens]
Поэза для беженцев [Poem to refugees]
Поэза для Брюсова [Poem for Bryusov]
Поэза для лакомок [Poem for gourmand]
Поэза для Мадлэны [Poem for Madelaine]
Поэза Дмитрию Дорину [Poem to Dmitri Dorin]
Поэза доверия [Poem of trust]
Поэза доказательства [Poem of proof]
Поэза дополнения [Poem of addition]
Поэза душевной боли [Poem of pain in soul]
Поэза издалека [Poem from afar]
Поэза истины [Poem of truth]
Поэза истребления [Poem of extermination]
Поэза их оправдания [Poem of their justification]
Поэза королеве [Poem to queen]
Поэза к Европе [Poem to Europe]
Поэза к смерти [Poem to Death]
Поэза лесной опушки [Poem of edge of forest]
Поэза летней встречи [Poem of summer meeting]
Поэза лунных настроений [Poem of moon moods]
Поэза майских дней [Poem Of Days Of May]
Поэза маковых полей [Poem of poppy fields]
Поэза маленького преувеличения [Poem of little exaggeration]
Поэза маленькой дачи [Poem of little dacha]
Поэза моего бесправия [Poem of my lawlessness]
Поэза моей светозарности [Poem of my luminosity]
Поэза моих наблюдений [Poem of my observations]
Поэза не для печати [Poem not for print]
Поэза новая на старый лад [New poem to old harmony]
Поэза нови прозаической [Poem of new prosaic]
Поэза новых штрихов [Poem of new strokes]
Поэза октябрьского полдня [Poem of October noon]
Поэза об Эстонии [Poem About Estonia]
Поэза оправдания [Poem of justification]
Поэза отказа [Poem Of Rejection]
Поэза оттенков [Poem of shades]
Поэза отчаянья [Poem of Despair]
Поэза о барашках [Poem about lambs]
Поэза о Бельгии [Poem about Belgium]
Поэза о вальдшнепе и зайчике [Poem about woodcock and hare]
Поэза о веранде [Poem about veranda]
Поэза о Гогланде [Poem about Gogland]
Поэза о гуннах [Poem about Huns]
Поэза о знатной даме [Poem of noble lady]
Поэза о Иоланте [Poem about Iolante]
Поэза о Карамзине [Poem about Karamzin]
Поэза о людях [Poem about people]
Поэза о Майоренгофе [Poem about Mayorenhorf]
Поэза о незабудках [Poem About Forget-Me-Nots]
Поэза о поэзах [Poem About Poems]
Поэза о поэтессах [Poem about poetesses]
Поэза о сборке ландышей [Poem of gathering of lily of the valley]
Поэза о солнце, в душе восходящем [Poem about sun, rising in the soul]
Поэза о старых размерах [Poem of Old Rhythms]
Поэза о том, чего, может быть, не было [Poem Of What Was, May Be, Did Not Happen]
Поэза о тщете [Poem about vanity]
Поэза о тысяча первом знакомстве [Poem About Thousand First Acquaintance]
Поэза о Фофанове [Poem About Fofanov]
Поэза о Харькове [Poem of Kharkiv]
Поэза о «Mignon» [Poem about «Mignon»]
Поэза последней надежды [Poem Of Last Hope]
Поэза правительству [Poem To Government]
Поэза предвесенних трепетов [Poem of pre-spring trepidation]
Поэза предупреждения [Poem of warning]
Поэза принцу лилии [Poem to prince of lily]
Поэза принцу сирени [Poem to prince of lilac]
Поэза причины бодрости [Poem of the Reason for Cheer]
Поэза раздражения [Poem Of Annoyance]
Поэза разъяснения [Poem of clarification]
Поэза раскрытых глаз [Poem Of Opened Eyes]
Поэза рыбной ловли [Poem of fishing]
Поэза светлому брату [Poem to Luminous Brother]
Поэза северного озера [Poem of northern lake]
Поэза сиреневой мордочки [Poem of lilac muzzle]
Поэза сострадания [Poem Of Compassion]
Поэза спичечнаго коробка [Poem of matchbox]
Поэза странностей жизни [Poem Of Strangeness Of Life]
Поэза строгой точности [Poem of strict precision]
Поэза стыдящимся молодости [Poem to ones ashamed of youth]
Поэза счастья [Poem of happiness]
Поэза твоих контрастов [Poem of your contrasts]
Поэза тебе [Poem For You]
Поэза трех принцесс [Poem of Three Princesses]
Поэза удивления [Poem of surprise]
Поэза упадка [Poem of decline]
Поэза успокоения [Poem of reassurance]
Поэза через залив [Poem Through Tide]
Поэза чуда [Poem of marvel]
Поэза Южику [Poem to Yuzhik]
Поэзия мещанки [Poem of bourgeois woman]
Поэзоконцерт [Poetry concert]
Поэзошпилька [Poetry hairpin]
Поэма беспоэмия [Non-poetic poem]
Поэма между строк [Poem between lines]
Поэтам польским [To Polish poets]
Поэту [To a poet]
Поэту (Как бы ни был сердцем ты оволжен) [To poet (How you weren’t excited in the heart)]
Поющие вёсны [Singing springs]
Поющие глаза [Singing eyes]
По грибы — по ягоды [For mushrooms – for berries]
По долгу кайтселита я с ружьем [In duty to Kaitselite I with a gun]
По рыцарской тропинке [On knights’ trail]
По справедливости [By justice]
По Швейцарии [About Switzerland]
По этапу [By the stage]
Прага [Prague]
Праздники [Holidays]
Предвешняя элегия [Before-Spring elegy]
Предвоскресенье [Sunday]
Превыкрутасная штучка [Over the top thing]
Предгневье [Foreboding]
Предгрозя [Foreshadowing]
Предчувствие поэмы [Foreboding of poem]
Предостерегающая поэза [Cautionary poem]
Прежде и теперь [Then And Now]
Прелюдия (Воспетое Лохвицкой Миррой) [Prelude (Sung by Lohvitskaya Myrrha)]
Прелюдия (Лунные тени — тени печали...) [Prelude (Shadows of Moonlight - Shadows of Sorrow...)]
Прелюдия (Очаровательные разочарованья) [Prelude (Charming Disappointments)]
Привет за океан [Hello across the ocean]
Привидение Финского залива [Ghost of Finnish bay]
Привилегия культуры [Privilege of culture]
Призрак [Wraith]
Призрак-девушка [Ghost-girl]
Призрак великой царицы [Wraith of great queen]
Примитива [Primitive]
Примитивный романс [Primitive Romance]
Принцесса Мимоза (сказка в триолетах) [Princess Mimosa (tale in triolets)]
Принц лилий девственных, принц целомудренный [Prince of maiden lilies, prince virtuous]
При свете тьмы [By the light of the darkness]
Проба пера [Attempt of feather]
Провижу день [I'll see the day]
Прогулка [Walk]
Прогулка короля (этюд) [King’s walk (etude)]
Прогулка мисс [Miss On Walk]
Прогулка по Дубровнику [Walk along Dubrovnik]
Прогулки в Tiergarten [Walks to Tiergarten]
Прогулки Ингрид [The walks of Ingrid]
Пролог [Prologue]
Промельк (И в зле добро) [Flash (And in evil there’s good)]
Промельк (В каждом городе, в комнате девьей) [Flash (In each city, in maiden’s room)]
Промельк (Весною осененный ясень) [Flash (In spring the autumn ash)]
Промельк (Голубые голуби на просторной палубе) [Flash (Blue pigeons on deck spacious)]
Промельк (Янтарно-гитарныя пчелы) [Flash (Amber-guitar bees)]
Простить? Никогда! [To forgive? Never!]
Прохладная весна [Chilly spring]
Прохожей [To the passerby]
Процвет Амазонии [Bloom of Amazon]
Прошли года [The years have passed]
Прощальная поэза [Farewell Poem]
Прутков [Prutkov]
Прямолинейный сонет [Straightforward sonnet]
Пушкин [Pushkin]
Пушкин — мне [Pushkin – to me]
Пушкин (Он — это чудное мгновенье) [Pushkin (He – is marvellous moment)]
Пшибышевский [Przybyszewski]
Пятицвет I [Five Color I]
Пятицвет II [Five Color II]
Пять поэтов [Five poets]
Паганелю
А.Н.Ч.
Не знаю — в этой жизни, в той ли,
Но мне сдается, были в Тойле
Когда-то Вы, мой рыболов.
Сдается это оттого мне,
Что нет для ловли мест укромней
И нет для песен лучших слов.
Мы вскоре ждем весну-вакханку.
Вы, захватив свою датчанку —
Невесту, приезжайте к нам,
Свое исполнив обещанье
Послушать наших рек журчанье,
Побегать с нами по лесам.
Я вспоминаю, как в Берлине
Вы тосковали о долине,
О людях, о восплесках рек,
О говоре священном леса —
Я вспоминаю. Ах, профессор,
Не из людей Вы человек!..
Недаром старого Георга
Вы друг, исполненный восторга,
И Скандинавии певец.
Отдайте ж Брандесу приветы —
Весь жар от русского поэта —
Ловца форелей и сердец!
To Paganel
A.N.C.
I know – in this or another life,
But gives to me, in Toyla having been
You sometime, fisherman of mine.
From this to me is given,
That there is not a secluded place for fishing
And for song there are no better words.
We await the Bacchal-spring.
You, catching Danish of yours –
To bride, to you coming,
To fulfil whose promise
I’ll listen to our streams’ gargling,
Run out into the forests.
I remember, as in Berlin
Of the valley you had sorrowed,
Of people, of splashing of streams,
Of speaking of the holy forests –
I recollect. Ah, professor,
Not out of people you are man!..
No wonder you are the old George’s
Filled with delight friend,
And singer Scandinavian.
Give to Brandeis greetings –
All heat of the poet Russian –
Catcher of trout and of hearts!
Паллада
Она была худа, как смертный грех,
И так несбыточно миниатюрна…
Я помню только рот ее и мех,
Скрывавший всю и вздрагивавший бурно.
Смех, точно кашель. Кашель, точно смех.
И этот рот — бессчетных прахов урна…
Я у нее встречал богему, — тех,
Кто жил самозабвенно-авантюрно.
Уродливый и блеклый Гумилев
Любил низать пред нею жемчуг слов,
Субтильный Жорж Иванов — пить усладу,
Евреинов — бросаться на костер…
Мужчина каждый делался остер,
Почуяв изощренную Палладу…
Pallas
She was lean, like deadly sin,
And unrealizably miniature…
I remember only her fur and lips,
In storm hiding all and shuddering.
Laughter, like cough. Like laughter, cough.
And this mouth – urn of countless ashes…
I met with her the Bohemes – those,
Who lived selfless-adventurous…
Ugly and faded Gumilev
Loves to lower the words before pearls,
George Ivanov, subtle –
To drink Jewish delights – throw on flames…
Each man sharper became,
Feeling the sophisticated Pallas.
Памяти Амбруаза Тома
Его мотив – для сердца амулет,
А мой сонет – его челу корона.
Поют шаги: Офелия, Гамлет,
Вильгельм, Рэймонд, Филина и Миньона.
И тени их баюкают мой сон
В ночь летнюю, колдуя мозг певучий.
Им флейтой сердце трелит в унисон,
Лия лучи сверкающих созвучий.
Слух пьет узор нюансов увертюр.
Крыла ажурной грацией амур
Колышет грудь кокетливой Филины.
А вот страна, где звонок аромат,
Где персики влюбляются в гранат,
Где взоры женщин сочны, как маслины.
Memories of Ambrois Thomas
His motive – amulet for the heart,
And my sonnet – crown for his head.
They sing the steps: Ophelia, Hamlet,
Wilhelm, Filin, Mignon, and Raymond.
Their shades cradle my dreams
In summer night, conjuring singing brain.
Their heart in unison with flute trilled,
Pouring the sparkling consonant rays.
Hearing sings the sight of nuances of overtures.
The wings of azure graces of amours
Sways the chest of Filina the coquette.
And here the country, where aroma is consonant,
Where peaches fall in love with pomegranate,
Where juicy like olives is the women’s sight.
Памяти А.М. Жемчужникова
Что сделать я мог, то я сделал, и с миром ты ныне,
О, жизнь, отпускаешь меня…
А. Жемчужников
Он отошел под колокол обедни,
Порвал злоцепь с печалью и нуждой.
Благословен почивший в день святой
Певец нужды — из могикан последний.
Храня заветы славной старины
В своей душе, душа идеалиста,
Он жизнь будил на пиршество весны,
И просыпалась жизнь, смеясь лучисто.
Но пробил час, как зло земли, жесток. —
Борцу за свет объятья тьма раскрыла.
Спокойно спи: ты сделал все, что мог,
И Смерть тебя на жизнь благословила.
In memory of A.M. Zhemchuzhnikov
What I could do, I did, and now rest in peace,
O life, release me…
A. Zhemchuzhnikov
He moved away from bell of mass,
Tore the chain with need and sadness.
Blessed in holy day is deceased
The last of Mohicans - singer of need.
Keeping the glorious home’s covenants
In his soul, soul of idealist,
He woke for spring feast the life.
And life awoke with a radiant laugh.
But came the hour, cruel, like earth’s evil, -
To fighter for light of embrace darkness revealed.
Be calm: you did everything you could have.
And Death blessed you for life.
Памяти Вольфганга Гёте
Живи, Вольфганг! и пусть твои тома
В шкафу у всех — на правый фланг!
Ты вдохновил волшебника Тома, —
Живи, Вольфганг!
Живи, Вольфганг! журчат мечты ума,
Как ближний Дон, как дальний Ганг:
Ты вдохновил волшебника Тома, —
Живи, Вольфганг!
Живи, Вольфганг! и пусть во все дома
Стремится речь, как бумеранг:
Ты вдохновил волшебника Тома, —
Живи, Вольфганг!
Memories of Wolfgang Goethe
Live, Wolfgang! And let your tomes
In case in all – on the right flank!
You inspired magician Thomas, -
Live, Wolfgang!
Live, Wolfgang! Dreams of the mind murmur,
Like nearby Don, like far-away Ganges:
You inspired magician Thomas, -
Live, Wolfgang!
Live, Wolfgang! And let in all the homes
Speech stream, like a boomerang:
You inspired magician Thomas, -
Live, Wolfgang!
Памяти В. Башкина
Скромным и застенчивым
Ушел от нас он, юным…
Я обращаюсь к струнам,
Струнам переменчивым.
Пойте, струны в трауре,
Кончину незаметную.
Элегию ответную
Моря ль споют, дубравы ли?
Я отпеваю юношу,
Светило мимолетного,
С любовью жизнь твою ношу
В мечте всего бесплотного.
Memories of B. Bashkin
Modest and shy
He left us, young...
I turn to the strings,
Fickle strings.
Sing, strings in mourning,
Unnoticeable end.
Elegy in answer
Would sing seas or woods?
I sing the youth,
Light fleeting,
I bear your light with love
In dreams of all the corporeal.
Памяти И.С. Тургенева
Себя в глазах Забвенья обесценив
И вознеся к Бессмертью фолиант
Своих трудов, ушел от нас Тургенев,
Угас поэт, — угас, как бриллиант.
Он накормил, он кормит наши думы,
И вкусен сытный хлеб его ума.
Питайте им, кого объяла тьма!
Питайте им, кого мечты угрюмы!
О, братья! пусть с приветливостью детской
Отыщем мы местечко в сердце, где б
Не умерли ни Лиза, ни Лаврецкий —
Наш воздух, счастье, свет и хлеб!
In memory of I.S. Turgenev
Deprecating Oblivion with your eyes
And raising to immortality
Folio of your works, Turgenev left us,
Dimmed the poet, - dimmed, like a diamond.
Our souls he fed and feeds,
And tasty is the bread of the mind of his.
Feed them, whom darkness does embrace!
Feed them, gloomy are whose dreams!
O, brothers! Let with childish friendliness
We’ll find a place in the heart, where
Did not die Liza or Lavretsky –
Our happiness, light, bread and air!
Памяти К.М. Фофанова
Погасли пламенные похороны
Поэта, спящего в мечте…
Да озарится имя Фофанова
В земной рутине и тщете!
Не позабудьте, люди, подвига его:
Он златолетье с вами жил…
Душа измучилась юродивого, —
Разузлена система жил.
Сожженный трезвыми и пьяницами,
Лежит обуглившийся ствол.
Благоговейно ветер кланяется
Тому, чье имя — Произвол!
Листва седеет, и седеющая
Испепеляется во прах.
А сердце… сердце стонет: «где еще его
Ждет неизбежный новый страх?..»
О, ожидание убийственное!
Но, может быть, Земля — пролог
К загробному, всегда невыясненному,
Где есть спокойный уголок?..
Там Царство неба — аметистовая
Страна, где в мире и любви
В душистых сумерках посвистывая,
Перятся серо соловьи.
In memory of K. M. Fofanov
Have dimmed the fiery funerals
Of poet, sleeping in dream…
Let be enlightened Fofanov’s name
In earthly vanity and routine!
Do not forget his feat, people:
He lived with you the golden age…
The soul has tormented the fool, -
Unknotted is system of veins.
Burned with the sober and the drunk,
Lies the charred trunk.
Reverently the wind bows
To him, whose name is Arbitrariness!
Foliage turns gray, and turning silvery
Is incinerated in cinders.
And heart… heart moans: “Where
Awaits inevitable new fear?”..
O, expectation of murder!
But the earth, possibly – prologue
To afterlife, always unclear,
Where is the laid-back corner?..
There kingdom of heaven amethyst –
Country, where in love and peace
In sunset fragrant whistling,
The gray nightingales are singing.
Памяти Н.И. Кульбина
Подвал, куда «богемцы» на ночь
Съезжались, пьяный был подвал.
В нем милый Николай Иваныч
Художественно ночевал.
А это значит — спич за спичем
И об искусстве пламный спор.
Насмешка над мещанством бычьим
И над кретинами топор.
Новатор в живописи, доктор.
И Дон-Жуан, и генерал.
А сколько шло к нему дорог-то!
Кто, только кто его не знал!
В его улыбке миловзорца
Торжествовала простота.
Глаза сияли, как озерца
В саду у Господа-Христа.
Среди завистливого, злого
Мирка, теплел он, как рубин.
Да, он в хорошем смысле слова
Был человеком — наш Кульбин!
In memory of N.I. Kulbin
Basement, where for the night “bohemians”
Came together, was drunk basement.
In it Nicholas Ivanovich dear
Artfully spent the night.
And this means – speech after speech
And fiery argument about arts.
Ridicule over bullish philistinism
And, over cretins, axe.
Innovator in arts, physician.
And general and Don-Juan.
And how many roads went to him!
Who, who did not know him!
In his benefactor’s smile
Is the triumphant simpleness.
Like lakes in gardens shined
Eyes of Lord the Christ.
Amid the evil, the envious
World, like ruby, he is warm.
Yes, in the word’s good sense
Our Kulbin - was the man!
Памяти Мациевича
Он стал на миг бесстранным королем:
«Гном» стал велик…
Загрезился, забылся над рулем —
На миг…
«Куда хочу — везде: в дурман гитан,
Иль на Квантун…
Я все могу!» — подумал капитан —
Летун.
«Не всё», — шепнулось кем-то, и на твердь, —
Ни то, ни се —
Он грохнулся. То прошептала смерть:
«Не все…»
Столяр, сюда! Рубанок — касса ты
Для всех порфир…
В эфир, кто в смерти ищет красоты, —
В эфир!
In memory of Macievich
For a moment he became passionless king:
Great became “gnome”…
Slept, forgot at the wheel –
For a moment…
“Where do I want – everywhere: in dope of gitanas,
Or on Kvantun…
I can do everything!” – thought captain –
Flying one.
“Not all of them,” – whispered someone, and in firmament, -
Not here, not there –
He threatened. Thus whispered death:
“Not all of them…”
Here, carpenter! Plane – you are cashier
For all porphyries…
In ether, who wishes beauty in death, -
In ether!
Памяти Н.А. Некрасова
Помните вечно заветы почившего,
К свету и правде Россию будившего,
Страстно рыдавшего,
Тяжко страдавшего
С гнетом в борьбе.
Сеятель! Зерна взошли светозарные:
Граждане, вечно тебе благодарные,
Живы заветами,
Солнцу обетами!
Слава тебе!
In memory of N.A. Nekrasov
Eternally recall the deceased’s covenants,
Who woke Russia to truth and to light,
Weeping with passion,
Heavily having suffered
In struggle with oppression.
Sower! Have sprouted the luminous grains:
Eternally to you grateful citizens,
Alive with covenants,
With vows to the sun!
To you glory and fame!
Памяти Н.А. Римского-Корсакова
Баян умолк… Слеза его аккордов
Еще блестит кристаллом неземным —
Как всплески вод таинственных фиордов,
Как над грехом безгрешный серафим.
Он жизнь отпел… Душа вспорхнула гордо
На небеса зефиром голубым…
Перенеси удар, отчизна, твердо,
Воспой его, как ты воспета им.
Пусть задрожат в сердцах народных арфы
И воспоют творца Садко и Марфы;
Снегурочка воскреснет в Мая Ночь;
Раздастся гимн торжественных созвучий,
Он загудит, живящий и могучий,
Прославив песнь, — нам мать, Баяну — дочь…
In memory of N.A. Rimsky-Korsakoff
Accordion is quiet… The tear of its chords
With an unearthly crystal shine –
Like splashes of secret fiords,
Like sinless seraph over sin.
He sang life… Soul fluttered proudly
As blue marshmallow to the sky,
Homeland, bear the blow, firmly,
Sing him, like you by him are sung.
Let harps tremble in people’s hearts
And sing the creator Sadko and Martha;
The snow girl will resurrect in May night;
The anthem of triumphant consonances will ring out,
It will buzz, living and with power,
Glorying spring – to us mother, to accordion – daughter…
Памяти О.Н. Чюминой
Откройтесь, тихие, откройтесь, райские
Врата лазурные.
Украсьтесь, ангелы, в гирлянды майские,
В цветы пурпурные!
Встречайте ласково в Эдем грядущую
От жизни тягостной.
И пойте встречу ей, покой дающую
В лазури радостной!
Уснула добрая душа, свободная,
Уснула чистая…
Рыдай, душа моя! Гуди, отходная!
Живи, Лучистая!..
In memory of O.N. Chumin
Open, quiet, open, heavenly
Gates of azure.
Dress yourselves, angels, in May garlands,
In purple flowers!
Meet tenderly in coming Eden
From life of woes.
And sing meeting to her, rest giving
In joyful azure!
Went to sleep soul kind and free,
Went to sleep cleanly…
Weep, my soul! Hum, waste!
Live, Radiant!..
Памяти П.И. Чайковского
Я окропил росой его таланта
Свои мечты и вижу: входят в парк —
Как призраки — Онегин, Иоланта,
Татьяна, Лиза, Герман, Жанна д’Арк.
Струи ручья целуют черевички…
Эскиз теней набросила луна…
И гости грез запели там, где птички
В березах спят и дремлет тишина.
О греза-сон! о, греза-чародейка!
О, греза-луч созвездия поэм!
Но вскоре жизнь, как ведьма, как злодейка,
Рассеет сна обманчивый эдем…
In memory of P.I.Tchaikovsky
I sprinkled with the dew of his talent
My dreams and I see: go to the park –
Like ghosts – Onegin, Iolanta,
Tatyana, Lisa, Herman, Joan of Arc.
Slippers kiss the stream’s jets…
Moon threw sketch of the shades…
And guests of dreams sang to us, like birds
In white birches, and the silence sleeps.
O, dream-sleep! O, dream-sorceress!
O, dream-ray of constellation of poems!
But soon life, like an evil-doer, like a witch,
Will dissipate the deceitful Eden of the dream…
Парижские Жоржики
Два Жоржика в Париже
С припрыжкой кенгуру, —
Погуще и пожиже, —
Затеяли игру.
Один, расставя бюсты
Поэтов мировых,
Их мажет дегтем густо,
Оплевывает их.
Другой же тщетно память
Беспамятную трет,
И, говоря меж нами,
Напропалую врет.
Полны мальчишки рвенья,
Достойного похвал,
Из вздора нижут звенья
И издают журнал.
«Звено» мальчишек глупо,
Как полое звено,
Но все ж тарелку супа
Приносит им оно.
Зане есть зритель, падкий
До мыльных пузырей.
Ах, знает мальчик гадкий,
У чьих шалит дверей!
Ведь в том-то все и дело,
Таков уж песни тон:
В столице оголтелой
Живет один Антон.
Его воззренья крайни
На многие дела,
Мальчишек любит втайне,
Их прыть ему мила.
А так как не без веса
Сей старый господин,
Антону льстит повеса
И друг его — кретин.
За это под защиту
Мальчишек взял Антон,
И цыкает сердито
На несогласных он:
Не тронь его мальчишек, —
И жидких, и пустых,
Отчаянных лгунишек,
По-новому простых.
Их шалости глубинны
Их пошлости тонки.
Мальчишки неповинны
За все свои грешки…
«Погуще» и «пожиже»
За старца пьют вино.
Вот почему в Париже
И нижется «Звено».
Paris Georges
Two Georges in Paris
Jumping like kangaroos –
Thicker and more thin -
The game did begin.
One, setting up the busts
Of the world’s poets,
With tar it thickly smears,
On them slavers.
In vain another remembrance
Unmemorable rubs,
And, speaking between us,
Recklessly lies.
The boys are full of zeal,
Of the worthy one’s praise,
And they put out a journal,
Lower links of nonsense.
The “link” of the boys is stupid,
Like the full plate,
But in the plate of soup it
Carries itself to them.
There is the beholder,
Falling to soap bubbles.
Ah, the yucky boy knows,
Playing naughty at whose doors!
But this is what is here indeed,
Such is the song’s tone:
In capital rabid
Lives one Anton.
His views are extreme
For many deeds,
The boy loves in secret,
Their agility is dear to him.
And not without the weight
Sat the old gentleman,
Rake Anton flattered
And his friend – cretin.
Thus for defense
Anton took the boys,
And angrily he tuts
On the dissenters:
Don’t touch his children, -
Fluid, and unfilled, -
Desperate liars,
Newly simple.
Deep are their pranks
Their vulgarity is thin.
Innocent are the boys
Of all their sins…
“Thicker” and “thinner”
For old man wine they drink.
In Paris for this reason
Descends the “link.”
Пастернак
Когда в поэты тщится Пастернак,
Разумничает Недоразуменье.
Мое о нем ему нелестно мненье:
Не отношусь к нему совсем никак.
Им восторгаются — плачевный знак.
Но я не прихожу в недоуменье:
Чем бестолковее стихотворенье,
Тем глубже смысл находит в нем простак.
Безглавых тщательноголовый пастырь
Усердно подновляет гниль и застарь
И бестолочь выделывает. Глядь,
Состряпанное потною бездарью
Пронзает в мозг Ивана или Марью,
За гения принявших заурядь.
Pasternak
When Pasternak tries hard to be poet,
Reasons misunderstanding.
I have about him unflattering thought:
I do not at all relate to him.
They delight in him – sorrowful sign.
But I don’t come to bewilderment:
The more thoughtless is the poem,
Deeper the thought finds in him the simpleton.
Carefully headed pastor of ones without head
Diligently renews rot and old.
And stupid makes. See,
Concocted by sweaty mediocrity,
Peers into mind of Ivan and Mary,
For a genius taking him.
Пасхальный гимн
Христос воскресе, Христос воскресе!
Сон смерти — глуше, чем спит скала...
Поют Победу в огне экспрессий,
Поют Бессмертье колокола.
Светло целуйте уста друг другу:
Последний нищий — сегодня Крез...
Дорогу сердцу к святому Югу! —
Христос воскресе, Христос воскрес!
Easter anthem
The Christ resurrected, the Christ resurrected!
More silent than sleep of rock is sleep of death…
They sing of Victory in fire of expressions,
Immortality is sung by bells.
Luminously kiss the lips of each other:
The last beggar – is Croesus today…
Make way for the heart to the holy South:
The Christ resurrected, Christ did resurrect!
Пасха в Петербурге
Гиацинтами пахло в столовой,
Ветчиной, куличом и мадерой,
Пахло вешнею Пасхой Христовой,
Православною русскою верой.
Пахло солнцем, оконною краской
И лимоном от женского тела,
Вдохновенно-веселою Пасхой,
Что вокруг колокольно гудела.
И у памятника Николая
Перед самой Большою Морскою,
Где была из торцов мостовая,
Просмоленною пахло доскою.
Из-за вымытых к Празднику стекол,
Из-за рам без песка и без ваты
Город топал, трезвонил и цокал,
Целовался, восторгом объятый.
Было сладко для чрева и духа.
Юность мчалась, цветы приколовши.
А у старцев, хотя было сухо,
Шубы, вата в ушах и галоши…
Поэтичность религии, где ты?
Где поэзии религиозность?
Все «бездельные» песни пропеты,
«Деловая» отныне серьезность…
Пусть нелепо, смешно, глуповато
Было в годы мои молодые,
Но зато было сердце объято
Тем, что свойственно только России!
Easter In Petersburg
The cafeteria smelled of hyacinth,
Ham, madeira and easter cake,
Of cherries smelled the Easter of Jesus,
Of the Orthodox Russian faith.
It smelled of sun, of paint on the window
And lemon on the body of the girl,
With the inspired-happy Easter,
That goes around us buzzed with bells.
And at the Nicholas’s monument
The Sea Grand before,
Where from the ends there was the road
It smelled of the tarred board.
From glass washed into holiday,
Without cotton and without sand
The city stomped, rang and clattered,
In delight kissed and embraced.
It was sweet for the stomach and the spirit.
Youth rushed, having pinned the flowers.
And, though it was dry, for the old ones
Furs, galoshes, cotton in the ears…
Poetry of religion, where are you?
Poetry’s religion, where it is?
Where sang are songs “idle,”
Now seriousness of “business”…
May foolish, laughable and stupid
Be my years of youth,
But the heart has been embraced
By that, which Russia only has!
Певец моря (памяти лейтенанта С.)
Да воля сбудется Твоя!
Лейтенант С.
Как потрясен невыразимо
Ужасной вестью целый свет:
У дальних берегов Цусимы
Эскадры русской больше нет.
Мечты безжалостно разбиты,
Страдают скорбные сердца.
Такого страшного конца
Не ждал никто, и все «убиты».
Убиты смелые надежды,
Убита вера, грустен взор.
Разгром эскадры и позор
Закрыть нас заставляют вежды,
Как облако вершину гор
Порой невольно закрывает.
Кто виноват в разгроме флота,
То лишь Господь Единый знает.
Тускнеет славы позолота
Когда-то доблестных знамен.
Вокруг потоки льются горя,
А сердце стонет: «Где же он?
Где он, певец элегий „С моря“?»
В его саду цветет сирень…
Любовь в нем бродит… Близко лето…
Увы, для юного поэта
Ночь не сладка, не ярок день —
В нем нет вопроса, нет ответа.
Живой недавно — ныне тлен,
Как призрак полуночной тени,
Он не нуждается в сирени,
Не для него любовный плен.
Не для него моря и птицы,
И бег родного корабля.
Не сложит он своей царице
Элегий с моря, ей внемля.
Не скажет нежною, как греза,
Душой своей влюбленных слов,
И безответен детий зов,
Как безответны детьи слезы.
Пусть я, который так же юн,
Как он, почивший сном могильным,
Пусть я, стихом своим несильным
Певавший сумрачный Квантун,
Потоком слез своих обильным,
Прославлю звучность чутких струн.
И я скажу тебе, подруга
Его возвышенной души:
Не плачь, родная, не тужи,
Не призывай к себе супруга!
О, не смущай его покоя
Невыразимою тоской,
Многострадальною слезой,
Как правда чистой и святою.
Он пал со славою в сраженьи
В борьбе за родину свою.
В слезах я юношу пою,
В слезах святого вдохновенья!
В слезах святого вдохновенья
С тобой я сердцем говорю,
Молясь благому алтарю
О ниспосланьи утешенья
Тебе, страдалица-жена.
Твои младенческие годы
Пусть оживит, как жизнь природы,
Твоя печальная весна.
И наши скорбные сердца
Пускай утешит смысл Завета
В устах угасшего поэта:
«Да воля сбудется Отца!»
Singer of the sea (memories of lieutenant S.)
Your will be done!
Lieutenant C.
How inexpressibly shaken
With awful news the whole world:
At distant shores of Tsushima
The Russian squadron is no more.
The dreams are pitilessly broken,
Suffer the hearts mournful.
Such a terrible end
Nobody expected, and all “are killed.”
Killed are the hopes brave,
Killed is faith, sight is woeful.
Defeat of squadron and shame
Wedges force us to close,
Like cloud the mountain’s height
At time unwillingly does close,
Who’s guilty of the fleet’s defeat,
That only the One God knows.
Dims the gilt of the glory
Of sometime valiant banners.
Around pour the floods of sorrow,
And the heart moans: “Where is he, where?
Where’s he, singer of elegy ‘From the sea’?”
Lilac blossoms in his garden…
Summer is near… Love walks in him…
Alas, for the poet who is young
Night is not sweet, does not shine day –
In him there’s no question, no response.
Live not long ago – now decay,
Like midnight shadow’s ghost,
Lilac he does not need,
Lover’s captivity is not for him.
And for him are the birds and sea,
And running of the dear ship.
He won’t compose about his queen
Elegy of the sea, as it heeds.
Will not, like dream, tenderly tell
The enamored words to his soul,
And not responded to is the calling of kids,
Like not responded to are kids’ tears.
Like me, who has been young previously,
As he, with grave sleep deceased,
Let me, with my powerless poem
Having sung the dusky Kwantung,
With abundant flood of tears,
I will glory sonority of precise strings.
And, friend, I will tell you
Of his uplifted soul:
Don’t cry, dear, don’t sorrow,
The spouse to you don’t call!
O don’t embarrass his rest
With inexpressible angst,
Like truth holy and pure.
With a long-suffering tear.
He fell in battle with fame
In struggle for his homeland.
I sing in tears the young man,
In tears of holy inspiration!
In tears of holy inspiration
I speak to you in the heart,
Praying to the good altar
Of sending down consolation
To you, wife-sufferer.
Your youthful years
Let revive, like life of nature,
The sorrowful spring of yours.
And our mourning hearts
Let console the meaning of Covenant
In lips of extinct poet:
“Let be the will of the Lord!”
Певица лилий полей Сарона
Есть ли счастье на свете сильней любви?
Слава тем, чья любовь побеждает смерть!
Мирра Лохвицкая
Певица лилий полей Сарона,
Тебе корона!
К тебе у трона
Сойдутся мира всего пути, —
Лишь захоти!
Полей Сарона певица лилий
Тщета воскрылий…
Тщета усилий…
Мы не достигнем твоих высот —
Снесет, снесет!..
Да воцарится
Цариц царица
Сарона лилий полей певица!
В короны солнца возоблекись,
Балькис!
Singer of lilies of fields of Saron
Is there happiness greater than love?
Glory to them, whose love conquers death!
Myrrha Lohvitskaya
Singer of lilies of fields of Saron,
To you the crown!
To you at the throne
Will come together the ways of the world –
You only want!
Singer of lilies of fields of Saron
Vanity of wings…
Vanity of efforts…
I will not reach your heights –
It will tear down, will tear down!..
And so will reign
The queen of queens.
Singer of lilies of Saron fields!
Renew yourself in crowd of sun,
Balquis!
Певица страсти
(Памяти Мирры Лохвицкой)
Не слышу больше я песен страстных,
Горячих песен, любовных песен,
Не вижу взоров ее прекрасных,
И мир печален, и сер, и тесен.
Темнеет небо, и вянут розы;
Тоска мне сердце щемит уныло;
Сгубили юность певицы грозы,
Ее толкнули они в могилу.
В могиле дева – певица страсти.
Как иронична, жестока фраза!
И сердце рвется мое на части:
Как это скоро! как это сразу!..
0, как контрастно звучат два слова:
Смерть – замерзанье, а страсть – кипенье.
Уж не услышу я песен снова,
Не зарыдаю от вдохновенья.
Но что свершилось, то безвозвратно...
Порвались струны, умолкла лира...
Так спи ж спокойно: ты нам понятна,
Певица страсти горячей, Мирра.
Singer of passion
(In memory of Myrrha Lohvitskaya)
I no longer hear passionate songs,
Mountain songs, love songs,
I do not see her beautiful glances,
And world is gray, and cramped, and full of sadness.
Sky darkens, and roses wither;
Sadly aches in my heart the angst;
Ruined the youth the singers of thunder,
They pushed her into the grave.
In grave there’s maiden – passion’s singer.
How ironic, cruel is the phrase!
And my heart to parts does tear:
How this is soon! How this is at once!..
Oh, how contrastingly sound two words:
Freezing death, and boiling passion.
I won’t again hear the songs,
I will not weep from inspiration.
But is irrevocable what happened…
Strings tore, and went quiet the lyre…
Sleep peacefully: to us you’re understood,
Singer of hot passion, Myrrha.
О вы, поэзовечера,
Но не на блещущей эстраде,
А на лужайке у костра, —
Не денег, а искусства ради, —
Признательный, забуду ль вас?
Благословен счастливый час,
Когда, свернув и спрятав лески,
Поужинав своей ухой,
Мы возвращаемся домой
Через лесок, где спят березки,
Петь соловьизы, как псалмы,
Петь, как умеем только мы:
Благоговейно, вдохновенно,
Переживая каждый слог…
О, жизнь, простая, как цветок,
Да будешь ты благословенна!
Singing of poems
O you, evenings of poetry,
But on shining stage, but
Not in the meadow by bonfire, -
No money, and only for the art, -
Grateful, you will I forget?
Happy hour is blessed,
When, rolling and hiding the fishing rod,
We on the fish soup dined,
We are returning home,
Through the forest, where birches sleep,
To sing to nightingales, like psalms,
To sing, like only can we:
Inspired, reverently,
Worrying each syllable…
O, life, simple, like flower,
Thus blessed you will be!
Пераст
Пересекаем бухту на пароме,
В автомобиле сидя. В глубине
Белеет город. Пусто в каждом доме.
Безлюдье в золотистой белизне.
Пераст! Пераст! Что видишь ты во сне?
Сна твоего не видно нам в бинокли.
Покинутость, заброшенность везде.
И остров твой — припомнился мне Беклин —
Мертвяще мрачен в бухтовой воде.
Пераст! Пераст! Где жизнь былая? где?
Где век, когда ты был гнездом пиратов,
Певец, любовник, воин, оргиаст?
Когда, сокровища в себе запрятав,
Окружных гор киркой тревожил пласт?
И вот — как нет тебя, Пераст, Пераст!
Perast
We’re crossing the bay on a boat,
Sitting in a car. In the depth
City turns white. Empty in each home.
Desolation in gold whiteness.
Perast! Perast! What do you see in chimeras?
We do not see your dream in binoculars.
Abandonment everywhere.
And your islands – of Beklin I’ll remember –
Is deadly gloomy in bay’s water.
Perast! Perast! Whare is life gone? Where?
Where century, when would be pirates’ nest,
Singer, lover, warrior, orgiast?
When, in himself treasure hiding,
By pickaxe lake disturbed surrounding mountains?
And here – there’s no you, Perast, Perast!
Первое письмо
Живет по-прежнему Париж,
Грассирующий и нарядный,
Где если и не «угоришь»,
То, против воли, воспаришь
Душою, даже безотрадной.
Буквально все как до войны,
И charme все тот же в эксцессере;
На карточках запретных серий,
Как прежде, женщины стройны, —
Стройней «натур», по крайней мере…
И в «Призраках» его разнес
Тургенев все-таки напрасно:
Здесь некрасивое прекрасно,
И ценны бриллианты слез,
И на Монмартре Аполлон —
Абориген и завсегдатай.
Жив «Современный Вавилон»,
Чуть не разрушенный когда-то…
Там к Наслажденью семафор
Показывает свет зеленый,
И лириков король, Поль Фор,
Мечтает о волне соленой,
Усевшись в цепком кабаке,
Тонущем в крепком табаке,
Где аргентинское танго
Танцует родина Пого.
Столица мира! Город-царь!
Душа, исполненная транса!
Ты положила на алтарь
Гражданство Анатоля Франса.
Вчера в Jardin des Tuileries
Я пробродил до повечерья:
С ума сводящая esprits,
И paradis, и просто перья…
Кабриолеты, тильбюри,
«Бери авто и тюль бери,
И то, что в тюле»… Я пари
Держу: так все живут в Paris.
Однако бросим каламбур,
Хотя он здесь вполне уместен.
О, как пьянительно-прелестен
Язык маркизы Помпадур!
Люблю бродить по Lauriston
(Поблизости от Трокадэро),
Вдоль Сены, лентящейся серо,
К Согласья площади. Тритон
И нимфы там взнесли дельфинов,
Что мечут за струей струю.
Египет знойный свой покинув,
Спит обелиск в чужом краю.
Чаруен Тюльерийский сад,
Где солнце плещется по лицам,
Где все Людовиком-Филиппом
До сей поры полно. Грустят
Там нифы темные, и фавны
Полустрашны, палузабавны.
Деревья в кадках, как шары
Зеленокудрые. Боскеты
Геометричны. И ракеты
Фраз, смеха и «в любовь игры»!
О, флирт, забава парижанок,
Ты жив, куда ни посмотри!
В соединении с causerie —
Ты лишь мечта для иностранок…
Стою часами у витрин.
Чего здесь нет! — и ананасы,
И персики, и литры вин,
Сыры, духи, табак. Для кассы
Большой соблазн и явный вред,
Но неизвестен здесь запрет.
Притом, заметьте, скромность цен:
Дороже лишь в четыре раза,
Чем до войны. И эта фраза
Мне мелодична, как «Кармен».
Здесь, кстати, все, что ни спроси
Из музыки, к твоим услугам,
И снова музыкальным плугом
Вспахал мне сердце Дебюсси…
А «Клеопатра», Жюль Масснэ?
«Манон», «Таис», «Иродиада»?
По этим партитурам рада
Душа проделать petite tournee
(Тут мне припомнился Кюи,
Масснэ «расслабленным Чайковским»
Назвавший. С мнением «таковским»
Понятья борются мои).
На всем незримое клеймо:
«Здесь жизнь — как пламя, а не жижа».
— Я лишь пересказал письмо,
Полученное из Парижа.
First letter
Just like before lives Paris,
With grace and elegance,
Where if you won’t “get plastered,”
That, against will, you will soar
With soul, even austere.
All literally as before the war,
And charme still in man excessive;
On cards of the forbidden series,
Slim women, as before –
At least, slimmer than “nature…”
And Turgenev in “Ghosts”
Shattered him to no purpose:
Here beautiful is hideous,
And valuable are tears’ diamonds,
And Appollo in Montmarte –
Aborigine and regular.
Alive is “Modern Babylon,”
Somewhere not destroyed…
There to Enjoyment semaphore
Demonstrates the green light,
And king of lyrics, Pol For,
Of wave dreams full of salt,
Sitting in tenacious tavern,
Drowning in strong tobacco,
Where the homeland Pogo
Dances Argentinian tango.
The world’s capital! City-tsar!
Soul, having performed a trance!
You put on the altar
Citizenship of Anatoly Frans.
Yesterday in Jardin des Tuileries
Till evening I did wander:
The going insane esprits,
And paradis, and simply feathers…
Wagons, convertibles,
“Take auto and take the tulle,
And what’s in tulle”… the bet I hold:
Thus all live in Paris.
But we will throw a calembour,
Though here it is out of place.
Oh, how intoxicatingly gorgeous
Is tongue of Madame Pompadour!
I like to walk on Lauriston
(Close to Trocadero),
Along the lazily grey Seine,
To the Concord square.
Triton and nymphs raised the dolphins,
That throw a stream after a stream.
Its torrid Egypt abandoning,
In alien land obelisk sleeps.
Charming is garden of Tuileries,
Where sun dances on faces,
Where with Philippe-Louis
It is still full. Sorrow there
Dark nymphs, and fawns
Half-frightening, half-hilarious.
Trees in tubs, like spheres
Green-curled. Bosquets
Geometric. And rockets
Of phrases, laughter and “love games”!
O, flirt, amusements of Parisiennes,
You live, wherever we may see!
In union with causerie –
You are a dream for foreigners…
I stand for hours at showcases.
What is here! – and pineapples,
And peaches, and wine liters,
Cheese, perfume, tobacco. For register
Clear harm and big allurement,
But ban is unknown here.
So, know, humility of prices:
More expensive by four times,
Than before war. And this phrase
Like “Carmen,” is to me melodious,
Here, anything that you may request
Of music, to your service,
And again with musical plow
Debussy plowed my heart…
And “Cleopatra,” Jules Massenet?
“Manon,” “Herodias,” “Thais”?
By these scores soul is glad
To do petite tournee
(Thus I remembered Kui,
Having called Massenet
“Relaxed Tchaikovsky.” With my view as such
Wrestle the beliefs of mine).
For all invisible brand:
“Here’s life – like flame, not liquid.”
I had retold the letter,
That I got from Paris.
Первый улов
Как трогателен колкий окушок,
Тобой на днях уловленный впервые!
Смеялась глуповато-хорошо,
Таща его в часы вечеровые.
О, видел я, как ты была горда
Сознаньем первой выловленной рыбы.
Ты в этот миг постигла города:
Не более, чем каменные глыбы.
Благословен да будет твой улов,
От города навек тебя отнявший,
Отдавший мне тебя без лишних слов
И пробудивший нежность к речке нашей.
Я не устану славить некий шок,
Тебя потрясший вдруг при первой рыбе.
Как восхитителен твой окушок,
На вечеревшем пойманный изгибе.
First catch
How touchy is the prickly perch,
By you for the first time caught!
Stupid-well she was laughing,
Carrying him to evening hours.
O, I saw, how you were proud
Of consciousness of first fish caught.
You reached the city in that moment:
No more, than boulders of stone.
Your catch will be blessed,
Took you away from city forever,
Giving me to you with no extra words
And awakening tenderness in the river.
I won’t glory some shock,
Shaking you before first fish all of a sudden.
How wonderful is your perch,
Caught on the bend of evening.
Перевал через Ловчен
Час назад, в миндалями насыщенных сумерках,
Золотые лимоны, как дети луны.
А теперь, в легком заморозке, в лунных высверках
Колеи оснеженной, стал Ловчен уныл.
Мы уже на горе, на вершине двухтысячной,
Час назад, там, в Катарро, стояла весна.
А теперь, в горьковатом сиянии месячном,
Всех мехов своих выдвинули арсенал.
Мы нахохлились зябко, как сонные совушки,
И, должно быть, прохожим немного смешны:
Нам смеются вослед черногорские девушки,
Их слова заглушаются хрупотом шин.
Скользок путь. Скользок смех. Проскользнули и Негуши.
Из-за выступа вымолнил автомобиль,
Чуть нас в пропасть не сбросив, как хрусткую ракушку,
Ту, что давишь, не думая сам истребить…
Pass through Lovchen
An hour ago, in twilights rich with almonds,
Are golden lemons, like moon’s kids.
And now in light frost, in lunar reconciliations
Of snowed-on lane, Lovchen became sad.
We on the mountain, on height two thousandth,
An hour ago, there, in Catarro, the spring stood.
And now, in bitterish shine of crescent,
The arsenal of your furs has been moved.
Chilly we got ruffled, like sleepy owls,
And, maybe, to passerby we are a bit funny:
Laugh after us the Montenegrin girls,
And words are drowned out in tires’ frailty.
Slippery is the way. Slippery is the laughter. We slipped into Njegushi.
The automobile was pulled from the ledge,
Barely not to throw us into abyss, like shell crunchy,
Her, that you press, did not think to exterminate.
Перед войной
Я Гумилеву отдавал визит,
Когда он жил с Ахматовою в Царском,
В большом прохладном тихом доме барском,
Хранившем свой патриархальный быт.
Не знал поэт, что смерть уже грозит
Не где-нибудь в лесу Мадагаскарском,
Не в удушающем песке Сахарском,
А в Петербурге, где он был убит.
И долго он, душою конквистадор,
Мне говорил, о чем сказать отрада.
Ахматова устала у стола,
Томима постоянною печалью,
Окутана невидимой вуалью
Ветшающего Царского Села…
Before The War
To Gumilev I paid a visit,
When he lived with Akhmatova in the Tsar’s,
In the lordly house, big chilly and quiet,
Snoring with his patriarchal life.
Poet did not know, that threatened death
Somewhere in Madagascar wood,
Not in the choking Sahara sand,
And in Petersburg, where he was killed.
And long, conquistador of soul,
Told me, of what the joy had told.
At the table stood Akhmatova,
With constant sadness tormented,
With unseen veil draped
Of the rotting Village of the Tsar.
Перекат I
Для всех живых далекий и чужой,
В ее глазах, доверчивостью милых,
Я отдыхал усталою душой.
В ее глазах, доверчивостью милых,
Я находил забвенье и покой
И от людей вдали, людей постылых,
Я оживал под нежною рукой.
Вся жизнь моя, весь дальний путь земной —
В ее глазах, доверчивостью милых…
«О не грусти о притупленных силах», —
Мне голос пел, спокойный и грудной.
Я приникал к ней, близкой и родной,
Среди крестов, на вянущих могилах,
И плакал, плакал, веря ей одной,
У глаз ее, доверчивостью милых…
Roll I
To all the living alien and far,
In her eyes, dear with gullibility,
I rested with a weary heart.
In her eyes, dear with gullibility,
I found oblivion and rest
And apart from people – people I hate,
I came to life with a tender hand.
All my life, my far earthly way –
In her eyes dear with gullibility…
“Oh do not sorrow over dulled power,” –
My voice sang, calm and pectoral.
I stuck in her, dear and near,
Among crosses, withering on tombstones,
And I cried, I cried, only her believing,
Before her eyes, dear with gullibility…
Перекат II
Как эта грустная обитель,
Твое сердечко опустело.
Любовь, как ясный небожитель,
В нем больше жить не захотела.
И вот глаза твои тоскливы,
Как эта грустная обитель.
Они угрюмы и пугливы,
Когда увидят белый китель.
Я понимаю: обольститель
Убил любовь в тебе изменой,
Как эта грустная обитель
Вступает в бой с морскою пеной!
Дитя, взгляни: волна обратно
Бежит покорно. Так Спаситель
Тебя хранит, — ты благодатна,
Как эта грустная обитель.
Roll II
Like this sorrowful tenement,
Emptied your heart.
Love, like clear resident of heaven,
Did not want in him to reside.
And here your eyes are dreary,
Like this sorrowful tenement.
They are frightful and gloomy,
When they will see the white coat.
Seducer, I understand,
Love in you with treason murdered,
As this sorrowful tenement
With sea foam is warring!
Child, look: wave runs back
Docilely. Thus the Savior
Keeps you – you are blessed,
Like this tenement of sorrow.
Переход через карпаты
Войска победоносные
Идут на Будапешт,
В терпеньи безвопросные,
Исполнены надежд.
«Идём себе, не знаючи,
Дорожкою-путём…
Во Львове были давеча, —
Куда теперь идём?..»
Идут себе, весёлые
В святой своей тоске…
Вокруг — долины голые,
Карпаты — вдалеке.
«Карпаты — дело плёвое, —
Нам взять их не хитро,
Когда у нас здоровое
Рассейское нутро…
Ходите, ноги резвые!
Дыши вольготней грудь!
Мы — хлебные, мы — трезвые,
Осилим как-нибудь!»
Храни вас бог, любимые,
У вражьего леска,
Войска непобедимые,
Чудесные войска!
Passage through Carpathians
The victory-bearing forces
To Budapest go,
Unquestioning in patience,
And full of hope.
“Not knowing, let’s go
With the way-road…
In Lviv we were just now –
Where do we now go?..”
They go, happy
In holy melancholy of theirs…
Around – valleys naked,
Carpathians – afar.
“Carpathians – easy case, -
It’s not tricky to take them,
When Russian insides
Healthy we have…
Walk, the fast legs!
Chest of more at ease soul!
We’re sober, we’re of bread,
We will conquer somehow!”
Let God keep you, beloved,
By the enemy forest,
The invincible troops,
The marvelous forces!
Перстень
Как драгоценен перстень мой,
Такой простой, такой дешевый,
На мой вопрос мне дать готовый
Единственный ответ прямой!
Есть в перстне у меня тайник,
Причудливый своим затвором,
Тот благодетельный, в котором
Сокрыт последний в жизни миг.
С трудом, но все еще дышу.
В миражи всматриваясь далей,
Цианистый лелею калий…
Когда же умереть решу,
Неуподобленный герою,
Уверившись, что даль пуста,
Бестрепетно тайник открою
И смерть вложу в свои уста.
Ring
How precious is my ring,
So simple, so inexpensive,
To my response to give
The only answer straight and ready!
In my ring there is stash,
Bizarre with its gait,
That one beneficent, in which
Is hidden the life’s final second.
Hardly, but I still breathe.
Peering in mirages afar,
I cherish cyanide…
When I will choose to die,
As the hero I don’t please,
Convinced that void is the distance,
I fearlessly open the cache
And on my lips place death.
Персюльки
Смотрит из окошка Персюльки,
Как несет из лавочки кульки
С клюквой, сельдью, брюквой и шпеком
Фертифлюр, пловец по южным рекам.
И ревниво думает: «А вдруг
К Ильме заходил кудлатый друг.
И, разнежась, отдал Ильме той,
Что принадлежит лишь мне одной.
Ах, недаром Ильма каждый раз
Бирюзу своих лучистых глаз
Льет в его пылающий агат,
А бездельник, кажется, и рад.
Подожди ж ты, глупый Фертифлюр!
Вот затронет сердце мне амур, —
Отомщу тебе я в добрый час.
Бирюза и у мужских есть глаз.
Не забудь, что вправо, за горой,
Да не день, а вот уж год второй
Златокудрый Эльмар, эст-кузнец
Предлагает мне сковать венец.
Пепекеке нас благословит!..»
А пока печалью взор повит.
И сквозь слезы трудно счесть кульки
Из окна глядящей Персюльки.
Persyulkas
Persyulkas from the window stare,
As bags carries from the store
With herring, rutabaga, speck and cranberries
The swimmer on Southern rivers, fertifleur.
And enviously thinks: “And all of a sudden
The shaggy friend to Ilma comes.
And, luxuriating, gave to Ilma
What had been just mine.
Ah, no wonder Ilma every time
The azure of her radiant eyes
Pours into his flaming agate,
A layabout, it seems, and glad.
Wait, you stupid Fertifleur!
Will touch my heart the amour, -
I will avenge you in kind hour.
And men’s eyes azure.
Don’t forget that, to the right, behind the mountains
Not for a day, but for second annum
Gold-curled Elmar Est-blacksmith,
To shackle my crown offered me.
Pepekeke blesses us!..”
And now sight has dimmed with gladness.
And it’s hard to count bags through tears
Of Persyulka staring through windows.
Перунчик
Петру Ларионову
Я хочу, чтобы знала Россия,
Как тебя, мой Перунчик, люблю,
Чтобы очи твои голубые
Осветляли улыбку мою!
В тихой Гатчине, в парке дворцовом,
У форелей, цветов и лисиц,
Ты живешь молодым, бестолковым,
Весь пронизанный трелями птиц.
Для тебя незаметно начальство, —
Ты свободен, восторжен и дик.
Жизнь в природе — пленительней вальса;
Утонувший в природе — велик.
Русокудрый, плечистый, громадный,
Весь лазоревый и золотой,
Ты какой-то особо отважный:
Полупьяный и полусвятой!..
Ах, недаром же Фофанов дивный,
Мой Перунчик, тебя полюбил:
Мой Перунчик — цыпленок наивный!
Мой Перунчик — эмблема всех сил!
О, мой пламенный! мой вдохновенный,
Бесталанный, но истый поэт!
Русский! юный! весенний! нетленный!
Мой сообщник грезовых побед!
Feather
To Pyotr Larionov
I want Russia to know
How, my Feather, I love you,
That your blue eyes
Illumined my smile!
In quiet Gatchina, in park palace,
In trout, foxes and flowers,
You live young and a fool,
All pierced with the birds’ trill.
For you is unnoticed the brass, -
You are excited, free and wild.
Life in nature – more captivating than waltz;
Great is one who in nature drowned.
Big-shouldered, huge, brown-haired,
All gold and azure,
You are someone brave especially:
Half-drunk and half-holy!..
Ah, not in vain the marvellous Fofanov,
My feather, adored you:
My feather – a chicken naïve!
My feather – emblem of all forces!
O, my fiery! My inspired,
But real poet talentless!
Russian! Young! Imperishable! Spring!
My accomplice in dreams’ victories!
Песенка горничной
Пошла бродить я по́ полю
И прислонилась к тополю…
Смотрю: а рядом перепел
Всю воду в луже перепил…
Смотрю, лягушек дюжина
На солнышке сконфуженно
Присела и не прыгает,
Ногами только дрыгает…
Залюбовалась пчёлками
С взлохмаченными чёлками
И восхитилась осами
С расчёсанными косами…
Глазами жадно-прыткими
Любуясь маргаритками,
Я собрала букетики
Себе и другу Петьке…
В лесу, у муравейника,
Связала я три веника
И поспешила вечером
Я на свиданье с кучером…
Song to the maid
I went walking on the fields
And leaned against a poplar…
I see: and nearby the quail
In puddle drank all the water…
I look, frogs-a-dozen,
Embarrassed in the sun
Sat down and jump not,
Only twitch with feet..
They fell in love with the bees
With disheveled bangs
And admired the wasps
With the combed braids…
With greedily-nimble eyes
I admire daisies,
I gathered a bouquet
To myself and my friend Pete…
By the anthill in the wood
I wove three brooms
And in the evening hurried
To meeting with the coachman…
Песенка-весенка
Итак вы снова в Дылицы?
Ну, что же, в добрый час.
Счастливица! счастливица!
Я радуюсь за Вас!
Запасшись всякой всячиной,
Садитесь вы в купэ,
Забыв уже за Гатчиной
О шуме и толпе.
И сердце вновь олетено,
Кипит, как Редерер…
И вот — Елизаветино!
И вот — дебаркадер!
Вдали столичной пошлости
Сияя так светло,
На рослой серой лошади
Вы едете в село.
Уже кивает мельница
Вам ласковый привет,
Вы снова — карусельница,
Ребенок и поэт.
У дачи бродит курочка
И рядом с ней петух…
Ликует шумно Шурочка
Среди веселых рюх…
Поймать стараясь зяблика,
Шалун бежит к лесам.
Я узнаю в нем Дьяблика,
Который — зяблик сам…
Вам сердце окудесила
Проказница-Весна.
Бежите в поле весело —
Одна! одна! одна!
Впивая радость рьяную,
Бросаетесь в траву,
Снегурочкой-Тианою
Мечтая наяву.
Как сладко этой девочке
Шепнуть: «Тоске капут», —
А в парке пляшут белочки,
И ландыши цветут.
Пускай же сердце выльется
В бокал любви полней!
О Дылица! О Дылица! —
Страна Мечты моей.
Song-spring
You are in Dylitsy again?
But, in a good time, well.
Happy one! Happy one!
I in you revel!
Having stocked up on many things,
Into a coupe you sit down,
After Gatchina having forgotten
The noise and the crowd.
And the heart flying anew,
Boils, like Rederer…
And here – Elizabethan!
And landing stage here!
Away from capital meanness
As you radiantly shine,
On the grown gray horse
Into the village you ride.
Already nods the mill
To you tender hello,
You again – carousel,
The child and the poet.
The hen in dacha wanders
And rooster to her next…
Loudly Shura rejoices
Among the happy breaths…
To catch the finch attempting,
Runs to woods the naughty one
I recognize Satan in him,
Who – is a finch on his own.
The naughty spring
Shrouded your heart.
Run happily into field –
One! One! One!
The zealous joy imbibing,
On the grass you sit,
Of Snow Girl-Tiana
Dreaming in reality.
How sweet it is for this girl
To whisper: “end of sorrow,” –
In the park dance the squirrels,
And lily of the valley flowers.
Thus heart a glass
Fully with love fills!
O Dylitsy! O Dylitsy!
The land of my dreams.
Песенка о зайце
Я впивала аромат
В молодых сиренях.
Заяц кушал виноград
На моих коленях.
Я подшеила ему
Золотой бубенчик.
Стал мой заяц потому
Вылитый оленчик.
Song about rabbit
In young lilacs
I aroma did drink.
Rabbit ate grapes
On my knees.
I hemmed on to him
A golden bell.
For this an image of a deer
My rabbit became.
Песенка о настоящем
Веселую жизнь проводящим,
Живущим одним Настоящим,
Я песенку эту пою…
Не думайте вовсе о завтра, —
Живите, как песенки автор,
Сжигающий душу свою…
На свалку политику выбрось
И, ружья любого калибра
Сломав, всем объятья раскрой,
Так думай, так действуй, так чувствуй,
Чтоб сердце изведало усталь
От силы желаний порой!
Подумай, ведь только полвека
Отпущено на человека,
Вся жизнь твоя — лет пятьдесят…
Заботами краткой не порти,
Живи, как проказливый чертик:
Хвосты у чертей не висят!..
Так что же ты нос свой повесил?
Будь смел, будь находчив, будь весел,
Бездумен, как ангел в раю…
Веселую жизнь проводящим,
Живущим одним Настоящим
Я песенку эту пою!
Song of present
To those a happy life leading,
Living in the present only,
I sing this song…
Don’t think about tomorrow, -
Live, like the song’s author,
His soul burning…
Throwing politics to the dumpster
And guns of any calibre
Breaking, open everyone’s embraces,
Think thus, act thus, feel thus,
That heart will experience tiredness
Of strength of the wishes sometimes!
Think, only half a century
Is to man given,
Your life – fifty years
Do not spoil with worries,
Live, like mischievous devil:
Do not hang devils’ tails!..
Why did you hang your nose?
Be brave, be happy, be resourceful,
Mindless like angel in heaven…
To those a happy life living,
Living only in the present,
This song I sing!
Песенка Филины («Mignon», A. Thomas)
Лаэрт, Лаэрт, мой милый,
Возлюбленный Лаэрт!
Сейчас я получила
Сиреневый конверт.
Чего вы рот раскрыли,
Как стофранковый клерк?
Дает нам снова крылья
Барон фон-Роэенберг!
Зовет нас на гастроли
В свой замок на концерт.
Вы, право, точно кролик,
Любимый мой Лаэрт!
Послушайте, мой шельма,
Покрасьте свой парик.
Пускай зовет Вильгельма
Капризный Фредерик.
Ах, ужин за спектаклем
На сто один куверт…
Как весел он! — не так ли,
Мой преданный Лаэрт?..
Song of eagle owls («Mignon», A. Thomas)
Laertes, Laertes, my dear,
Laertes beloved!
I now have received
The lilac envelope.
Why did you open your mouth,
Like a hundred-frank clerk?
Again gives us wings
Baron von-Rosenberg!
Thus calls us on the tour
In concert on the castle.
You, rightly, are a hare,
My beloved Laertes!
Listen, my rascal,
Paint your wig.
Let Wilhelm be called
By capricious Frederick.
Ah, dinner with performance
For hundred one covers…
How he is happy! –
Not so, my loyal Laertes?..
Пескари
Скорей, скорей, скорей, скорей
Идем на ловлю пескарей!
При расцветении зари
Клюют так дружно пескари.
Одна есть грустная черта:
У их обиженного рта
Свисают усики-рожки,
Глаза — стеклянные кружки,
И вся в квадратиках спина —
Полусера, получерна.
Не очень важен червячок, —
Лишь бы слегка прикрыть крючок
Кусочком малым червячка:
Вмиг рыбу с ликом старичка
Поймаешь ты в быстринке той,
Что в солнце мнится золотой.
Итак, готовьте сухари:
К обеду будут пескари!
Minnows
Quicker, quicker, quicker, quicker
Go to catch the minnows!
By the blooming of sunrise
Thus happily minnows bite.
There is one sorrowful trait:
On their insulted mouths
The whiskers-horns hang down,
Eyes – glass mugs,
And all in squares the backs –
Half-gray, half-black.
The worm does not much matter, -
Just lightly the hook to cover
With a worm’s small piece:
Instantly fish with old man’s face
Will you catch the last one,
That seems to be gold in the sun.
And, prepare the crackers:
On minnows we will be snacking!
Песня
М.И. Кокорину
Велика земля наша славная,
Да нет места в ней сердцу доброму:
Вся пороками позасыпана,
Все цветущее позагублено.
А и дадено добру молодцу
Много-множество добродетелей.
А и ум-то есть, точно молынья,
А и сердце есть, будто солнышко,
И пригож-то он, ровно царский сын,
И хорош-то он, словно ангельчик.
Да не дадено, знать, большой казны,
И пуста мошна, что лес осенью,
А зато не знать ему радости
И прожить всю жизнь прозябаючи…
Song
To M. I. Kokorin
Great is our glorious earth,
But for the kind heart there’s no place in it:
All backfilled with vices,
Everything that bloomed is ruined.
And well are given to the hotshot
Many-many virtues.
And there’s intelligence, like lightning,
And in heart, like the sun, is,
And like the tsar’s son he is beautiful,
And he is comely like an angel.
Is not given the large treasury, know this,
Empty is purse, like autumn forest,
But he will not know the delight
And, vegetating, will lead life.
Песня о цветах
О подснежниках синеньких,
Первых вешних цветах,
Песню, сердце, ты выкинь-ка
Чтоб звучала в устах!
О бокальчатых ландышах,
Ожемчуживших мох,
В юность давнюю канувших,
Вновь струящих свой вздох.
О фиалочках северных,
Лиловатых слегка,
Запах чей неуверенный
Пьем на скате леска.
О жасмине, клубникою
Полыхающем нам
В мае ночь светлоликую
По окрестным садам.
И о бархатном ирисе,
Чья окраска чиста,
Песню, сердце, ты выброси
Нам скорей на уста!
Song about flowers
Of the blue snowdrops,
The first flowers of spring,
I sing, heart, throw out
That on lips they ring!
Of goblet lilies of the valley,
Moss pearlized,
Into long youth sunken,
Again flowing with their sigh.
Of the violets northern,
Lightly purple,
Whose uncertain smell
We drink at the end of the forest.
Of jasmine, strawberry
Blazing to us
In may the night fair-faced
On the neighbouring gardens.
And of iris velvet,
Clean whose plain is,
Throw the song, heart,
Briefer on our lips!
Песня проходимца
На улице карапузики
Выделывают антраша
Под звуки военной музыки,
Что очень уж хороша:
Такая она веселая
И громкая — просто страсть!
Пойду-ка в окрестные села я
Попрыгать вокруг костра.
Там с девушкой незнакомою
Бездумно любовь крутну,
Ненайденную искомую
Найду-ка еще одну.
Под карточкой два арбузика
Выделывают антраша
Греми, духовая музыка:
Ты очень уж хороша!
Rogue's song
The little ones upon the street
Make out the entrechat
Under the sounds of military music,
That is very beauteous:
Only joyful is she
And loud – passion simply!
I’ll go into villages surrounding
To jump around the bonfire.
There with the girl alien
Thoughtlessly love I spin,
With not found what you’re looking for
I will find one more.
Two watermelons under a card
Make out the entrechat
Thunder, music spiritual:
You are very beauteous!
Пиама
Есть странное женское имя — Пиама,
В котором зиянье, в котором ужал,
И будь это девушка, будь это дама, —
Встречаясь с Пиамою, — я бы дрожал…
Мне все рисовалась бы мрачная яма,
Где в тине трясинной пиавок возня,
При имени жутко-широком Пиама,
Влекущем, отталкивая и дразня…
Какая и где с ним связуется драма
И что знаменует собою оно?
Но с именем этим бездонным — Пиама —
Для сердца смертельное сопряжено.
В нем все от вертепа и нечто от храма,
В нем свет, ослепляющий в полную тьму.
Мы связаны в прошлом с тобою, Пиама,
Но где и когда — я никак не пойму.
Piama
There is a strange woman’s name – Piama,
In which there’s sting, in which there’s gaping,
And let this girl, let this great dame, -
Meeting with Piama – I would have trembled…
To me would have been painted gloomy hole,
Where in quicksand algae with leeches fussing,
Before the name of Piama wide-awful,
Presently, pushing away and teasing…
How to him is tied the drama
And what itself to itself does it mark?
But with my bottomless name – Piama –
Mortality is intertwined with my heart.
In all nativity and in the temple nothing,
In it is light, into full darkness shining,
With you in the past, Piama, we are tied,
But where and when – I do not comprehend…
Пир братания
Увлажненное послегрозье…
И блаже женственная лань…
И слаже роза жмется к розе…
Журчанье крови, как шампань.
О, мельниц молнийных зигзаги!
Раздробленные жернова!
Какие песни, сказы, саги!
Какие грезы и слова!
На пир всемирного братанья
Спеши, воистину живой,
Объятый трепетом свиданья
С весною, девой огневой!
Целуйте, девушки, гранатно
Живых возлюбленных своих:
Ах, разве же невероятно,
Что материнство — для живых?
Мужи, не будьте в праздник праздны,
И, точно пули из ружья,
Мечите зерна в дев экстазно:
Теперь — все жены, все мужья!
Весной дарована свобода
Для воссоздания людей.
Ликуй же, юная природа!
Любись, живи и жизни дей!
Feast of fraternization
After the storm moisturized…
And the maiden doe more blessed…
And sweeter than rose huddles to rose..
Like champagne, murmuring of blood.
O, mill zigzags of lightning!
Fragmented millstones!
What poems, tales, sagas!
Which dreams and words?
To feast of global fraternization
Hurry, while still you are alive,
Embraced by rustle of meetings
With spring, girl on fire!
Kiss, girls, with garnet
Your living beloved:
Ah, unbelievable is it
That motherhood – is for ones alive?
Men, don’t be idle on holidays,
And, like bullets from a gun,
Give the grain to girls in ecstasy:
Now – all women, all husbands!
In the spring freedom is given
For conscience of men.
In young nature be rejoicing!
Love, live and for life tell!
Письма из Парижа (первое письмо)
Живет по-прежнему Париж,
Грассирующий и нарядный,
Где если и не «угоришь»,
То, против воли, воспаришь
Душою, даже безотрадной.
Буквально все как до войны,
И charme все тот же в эксцессере;
На карточках запретных серий,
Как прежде, женщины стройны, —
Стройней «натур», по крайней мере…
И в «Призраках» его разнес
Тургенев все-таки напрасно:
Здесь некрасивое прекрасно,
И ценны бриллианты слез,
И на Монмартре Аполлон —
Абориген и завсегдатай.
Жив «Современный Вавилон»,
Чуть не разрушенный когда-то…
Там к Наслажденью семафор
Показывает свет зеленый,
И лириков король, Поль Фор,
Мечтает о волне соленой,
Усевшись в цепком кабаке,
Тонущем в крепком табаке,
Где аргентинское танго
Танцует родина Пого.
Столица мира! Город-царь!
Душа, исполненная транса!
Ты положила на алтарь
Гражданство Анатоля Франса.
Вчера в Jardin des Tuileries
Я пробродил до повечерья:
С ума сводящая esprits,
И paradis, и просто перья…
Кабриолеты, тильбюри,
«Бери авто и тюль бери,
И то, что в тюле»… Я пари
Держу: так все живут в Paris.
Однако бросим каламбур,
Хотя он здесь вполне уместен.
О, как пьянительно-прелестен
Язык маркизы Помпадур!
Люблю бродить по Lauriston
(Поблизости от Трокадэро),
Вдоль Сены, лентящейся серо,
К Согласья площади. Тритон
И нимфы там взнесли дельфинов,
Что мечут за струей струю.
Египет знойный свой покинув,
Спит обелиск в чужом краю.
Чаруен Тюльерийский сад,
Где солнце плещется по лицам,
Где все Людовиком-Филиппом
До сей поры полно. Грустят
Там нифы темные, и фавны
Полустрашны, палузабавны.
Деревья в кадках, как шары
Зеленокудрые. Боскеты
Геометричны. И ракеты
Фраз, смеха и «в любовь игры»!
О, флирт, забава парижанок,
Ты жив, куда ни посмотри!
В соединении с causerie —
Ты лишь мечта для иностранок…
Стою часами у витрин.
Чего здесь нет! — и ананасы,
И персики, и литры вин,
Сыры, духи, табак. Для кассы
Большой соблазн и явный вред,
Но неизвестен здесь запрет.
Притом, заметьте, скромность цен:
Дороже лишь в четыре раза,
Чем до войны. И эта фраза
Мне мелодична, как «Кармен».
Здесь, кстати, все, что ни спроси
Из музыки, к твоим услугам,
И снова музыкальным плугом
Вспахал мне сердце Дебюсси…
А «Клеопатра», Жюль Масснэ?
«Манон», «Таис», «Иродиада»?
По этим партитурам рада
Душа проделать petite tournee
(Тут мне припомнился Кюи,
Масснэ «расслабленным Чайковским»
Назвавший. С мнением «таковским»
Понятья борются мои).
На всем незримое клеймо:
«Здесь жизнь — как пламя, а не жижа».
— Я лишь пересказал письмо,
Полученное из Парижа.
Letters from Paris (first letter)
Paris lives like before,
Grassing and beautiful.
Where you will not “burn,”
You’ll soar, against will
With bleak soul.
Literally as before the war,
And charm in excess;
On cards of forbidden series,
Women are slender like in the past –
Slimmer than “nature” by final measure…
And Turgenev in “Ghosts”
Smashed it with no reason:
Here beautiful is the hideous,
And precious are diamonds of tears,
And in Montmartre Apollo –
Aboriginal and customer.
Lives “modern Babylon,”
That is not destroyed sometime…
There for enjoyment semaphore
The green light demonstrates,
And king of lyrics, Paul For,
Dreams of green waves,
Singing in sticky pub
Drowning in strong tobacco
When Pogo’s homeland
Dances Argentinian tango.
Capital of the world! City-tsar!
Soul, full of trance!
Thus lay on the altar
Citizenship of Anatoly Frans.
Yesterday into Jardins des Tuileries
I till compline wandered:
The maddening esprits,
And paradis, and simply feathers…
Convertibles, tilbury,
“Take auto and take the tulips
And what is in tulips”… soaring I
Hold tight: thus all live in Paris.
But we will cast away the pun,
Though it’s in place here.
Oh, how beautiful-intoxicating
Is tongue of Marquisa Pompadour!
I love to walk on Lauriston
(Near Trocadero),
Along the hay, lazy with gray,
To square of agreement. Triton
And nymph contributed dolphins,
That jet after jet aim.
Having left your Egypt scorching,
Obelisk sleeps in foreign land.
Charming is garden of Tullery,
Where sun splashes on the faces,
Where all with Philippe-Louis
Is full till present.
Sorrow the dark nifs, and the fauns
Half-funny, half-scary.
Trees in tubs, like balls
Green-haired.
Geometrical bouquets.
And rockets’ phrase, laughter and “In love of game”!
O, flirt, Parisians’ amusement,
You are alive, we look wherever for ye!
In connection with causerie –
You’re dream for the foreigners…
I stand for hours at shop windows.
What’s here? And pineapples,
And peaches, and litre of wine.
Cheese, perfume, tobacco. For the cash register
Clear harm and big temptation,
But not known is prohibition here.
While, notice, modesty of costs:
Four times more dear
Than before war. And the phrase
Like “Carmen” is to me melodious.
Here, thus, all, who didn’t request
Music, to your service,
And with musical plow again
In my heart Debussy smashed…
And “Cleopatra,” Jules Massenet?
“Manon,” “Herodia,” “Theis”?
For these scores is happy
Soul to perform petite tournee
(Here I’m reminded of Cui,
Massenet “relaxed Tchaikovsky”
Having called. With “such” opinion
Battle my concepts).
On all invisible brand:
“Here life – not like goo, like flames.”
I merely retold the epistle,
Received from Paris.
Письма из Парижа (второе письмо)
На ваш вопрос: «Какие здесь
Заметны новые теченья?»,
Отвечу: как и прежде, смесь
Ума с налетом поглупенья.
Apollinaire, Salmon, Sendras —
Вот три светила футуризма!
Второе имя — слов игра! —
Нас вводит в стадию «рыбизма»,
Иначе — просто немоты:
Для уха нашего беззвучно
Их «нео-творчество»; докучно
Оно, как символ тошноты.
А «дадаизм», последний крик
Литературной ложной моды.
Дегенератные уроды
Изображают крайний сдвиг
В театрике «Ambassa deurs»
Актер, игравший дадаиста,
Кричал: «Да-да!» — по-русски чисто —
Дадаистический пример!..
От пышного «Folies-bergeres»
До «Noctambules», мирка студентов,
Их пародируют. Одни
Они — объект экспериментов
Неисчерпаемый. Они —
Великовозрастные дурни.
В салоне, в парковой тени
И в подозрительной «амурне»
Они завязли на зубах…
Ошеломляющая «слава»
Дегенератов (тлен и прах!)
Плывет, как восковая пава…
Исканье — вечный идеал
Художника. Но эти «томы» —
Весьма плачевные симптомы.
Теперь, когда весь мир устал
От шестилетней гнусной бойни,
От глупых деяний и слов,
Пора искусству стать достойней
И побросать «хвосты ослов!»
Уже в прославленном кафе
Среди Латинского квартала
Моя знакомая встречала
Тонущего в своей строфе,
(А может статься — и в софе,
Как в алькермессе!..) солнцепевца,
Решившего покушать хлебца
Французского. Итак, Бальмонт
Вошел под кровлю «La Rotonde»,
Где не бывал шесть лет. За эти
Лета немало перемен,
Но он все так же вдохновен
И непосредственен, как дети.
Литературно обрусел
Париж достаточно. На кейфе
Живет в Contrexevill’e Тэффи,
И Бунин прочно здесь осел.
Сменил на вкус бордоских вин
«Денатуратный дух Расеи»,
Вотще свой огород посеяв,
Туземец Гатчины — Куприн,
Маяк «Последних новостей»!..
И, как ее ни ороси я,
Суха грядущая Россия
Для офранцуженных гостей…
В Париже — полу-Петербург,
Полу-Москва. И наша «грыжа»,
Болезнь России, для Парижа, —
Заметил друг словесных пург,
Который брови вдруг насупил, —
Как для купчих московских — жупел.
Весь мир похлебкою такой
Наш русский человек «осупил»,
Что льется изо ртов рекой
Она обратно… Для француза
Эстета до мозга костей,
Приезд непрошеных гостей,
Избегших «грыжи», — вроде груза
На модном галстуке. Но он,
Француз, любезен и лощен:
Ведь узы прежнего союза
Обязывают до сих пор…
А потому — умолкни спор!
Letters from Paris (second letter)
To our question: “What
New currents here are visible?”
I will answer: a mix, like in the past,
Of mind and flight of stupidity.
Apollinaire, Salmon, Sendras —
Three luminaries of futurism!
Another name – a game on words! –
Leads us into the stage of “fishism”
Simply dumb otherwise!
To our ear soundlessly
Came their “neo-creativity”; it is
Annoying like symbol of nausea.
And “dadaism,” the last shout
Of lying literary fashion.
Degenerate ogres
The extreme shift express
“Ambassa deurs” in theatres
Actor, playing the Dadaist,
Cleanly in Russian shouted “Yes-yes!” –
The Dadaist example!..
From lush “Folies-bergeres” to “Noctambules,”
Little world of students,
They parody. They
Are alone – object of experiments
Inexhaustible. They –
Are overaged idiots.
And in “Cupid” suspicious
They knocked on the teeth…
Stunning glory
Of degenerates (dust and decay!)
Swims, like wax peahen…
Seeking – eternal ideal
Of the artist. But these “tomes” –
Are tearful symptoms.
Now, when the whole world tired
Of six years of a vile war,
From stupid deeds and thoughts
It’s time to have more honor for art
And ask “donkey’s tails!”
In the gloried restaurant
Amid the Latin district
My acquaintance met one
In the stanza drowning,
(And it may happen – in the divan,
Like in alkermesse!..) of sun singer,
Having decided to eat the French bread
Balmont, therefore,
Came under roof of “La Rotonde,”
Where he had not been for six years.
Many changes in these years. For these
But he is still inspired,
And like children, direct.
Paris sufficiently
Russified literary.
In café
Lives in Contrexevill Taffey,
And firm here sat Bunin.
Changed to the taste of Bourdeaux wines
“Denatured Rosei spirits,”
Having planted his garden
Native of Gatchina – Kuprin,
Lighthouse of “news at last”!..
And, how I may irrigate,
Coming Russia is dry
To the Frenchified guests…
In Paris – half-Petersburg
Half-Moscow. And our “hernia,”
Illness of Russia, for Paris, -
The friend noticed blizzard of words,
Who suddenly frowned his brows, -
Like for Moscow merchants – bogeyman.
The whole world with this stew
“Stupefied” our Russian man
That like river from mouths it pours
Back… for the French
An aesthete till bones of brains,
Arrival of uninvited guests,
Escaping “hernia,” – like a load
On fashionable tie. But
He, Frenchman, polished and courteous:
The former union’s shackles
Oblige till this time comes…
And – argument be silent - thus!
Письмо до первой встречи
Знаешь, Ляля, милая, родная,
Дорогая Лялечка моя,
Что тебе скажу я, умирая,
Потому что жить не в силах я?
Я скажу тебе, что слишком поздно
Ты была дарована судьбой
С ласковой своею и серьезной
И с такою родственной душой.
Я скажу тебе, мой день весенний,
Мой лесной прохладный ручеек,
Что устал я слишком от сомнений,
Что совсем, совсем я изнемог.
Женщин ведь встречал я богомольно,
Видит Бог, и честно, и светло!
Ну и что же? было больно, больно
Под конец и очень тяжело:
Все не тех судьба мне даровала,
Да и сам для них бывал не тот.
А душа тебя одну искала,
И летел за годом новый год.
И летел и к сроку в бездну падал.
Я же в поисках изнемогал.
Мне тебя, тебя лишь было надо, —
Я во всех одну тебя искал!
И теперь, когда уж нет ни силы,
Ни огня былого, — ничего,
Я тебя встречаю, друг мой милый
Гаснущего сердца моего.
Что могу теперь и что я смею,
Мученик, измучивший других?
Как же мне назвать тебя моею
В грустных обстоятельствах таких?
Не могу я жить, тебя печаля:
Не вместит греха такого грудь.
Откажись, пока не поздно, Ляля,
От меня! Забудь меня, забудь!..
Letter before first meeting
Know, Lyalya, darling, sweet,
My Lyalechka darling,
What will I tell you, dying,
Because I have no will to live?
I will tell you, that too late
You were gifted by fate
With your tenderness deliberate
And with such a darling heart.
I will tell you, my day of spring,
My chilly stream of forest,
That of doubt I have grown sick,
That completely, completely I’m exhausted.
Piously the women I met,
God sees, and light, and honestly!
So what? By the end
It was sharp pain and very heavy:
Not the right one was given to me by fate,
And I myself for them wasn’t there.
Your soul I alone had sought,
And flew after year the new year.
And I flew and in time I fell in abyss.
I was exhausted in searches.
To me you, of you there was no need, -
In all them just you I was seeking!
And now, when there is no strength,
On past fire – nothing,
I meet you, my dear friend
Of my heart fading.
What can I do know and why do I laugh,
Tormented, tormented others?
How can I call you mine
In such sorrowful circumstances?
I cannot live, of you sad:
There is no place for sin in the chest.
Reject, Lyalya, while it’s not too late,
From me! Forget me, forget!..
Письмо из усадьбы
В мои мечты неизреченные
Вплелась вечерняя печаль.
Мирра Лохвицкая
Вчера читала я, – Тургенев
Меня опять зачаровал.
Закатный запад был сиренев
И, все в грядущем обесценив,
Меня к былому призывал.
Шел тихий снег; вдали долины
Снежели, точно полотно;
Глядели голые малины
В мое любимое окно.
Всегда все то же, все одно...
Мне запечалилось. Я вышла
В холодный омертвелый сад, –
Он был от снега полосат.
Пошла к каретнику; на дышло
Облокотилась, постояв
Минуты две; потом я в сани
Присела мягко, крикнув Сане
Свезти к реке меня. Твоя
В то время я была, мой нежный,
Тобой дышала в этот миг!
А потому я напрямик,
Окружена природой снежной,
К тебе стремилася в мечте...
(Вы, эти, тут, – далече те!..) –
Мои мечты... О, знаешь их ты, –
Они неясны, как намек...
Их понимают только пихты.
А человеку невдомек...
Но ты не думай: я не буду
Былого трогать, – где та кисть,
Чтоб передать мою корысть
К минувшим дням? Кто верит в Будду,
Тому не нужен Магомет.
Как миру страшен хвост комет,
Так мне – столица: ведь концерты
Тебя от поля отвлекли.
И уж давно твои конверты
Я не вскрываю... Заколи!
Замучь меня! повесь! – но дай мне
Хотя два слова о себе.
Как в алфавите «а» и «б»,
Так мы с тобою в нашей тайне.
Я так люблю свои поля,
Свои игольчатые рощи.
Что может быть милей и проще
Усадьбы нашей? Жизнь паля,
Как хворост, в шелковых салонах,
Я так измучилась, я так
Истосковалась... За «пятак»
Я не купила б опаленных
Столичных душ с их пустотой,
Задрапированных мишурно.
А здесь-то, здесь-то! Как лазурно
Сияет небо; простотой
Здесь веет воздух. Посмотрел бы,
Как я похорошела тут!
Как розы алые, цветут
Мои ланиты, – это вербы
Рождают розы на лице!..
Приди ко мне, забудь столицу, –
Я быль даю за небылицу,
Начало чувствую в конце...
Не бойся скуки деревенской,
Предай забвенью мишуру!
С твоей душой, душой вселенской,
Не место там, – «не ко двору»
Пришелся ты; ты только вникни,
Приди ко мне, ко мне приникни
И позабудься на груди,
Тобой трепещущей... Приди!..
Letter from estate
In my ineffable dreams
Evening sadness intertwined.
Myrrha Lohvitskaya
Yesterday I read – Turgenev
Charmed me once more.
Sunset west was purple
And, depreciating in the future,
Called me to the past.
Light snow fell; along the valleys
It snowed as if on canvas;
The nude raspberry peered
In my beloved window.
It is always the same…
I am saddened. I came
Into garden deadly and cold, -
It was striped by the snow.
Went to coachman; on a draw bar
Leaning on her elbows
Stands for two minutes; later
In the sleigh I softly sat, calling Sanya
Svesti to my river.
I was yours at the time, my one tender,
I breathed with you in this moment!
And for this I directly,
Surrounded by nature snowy,
Rushed to you in a dream…
(Farther than you - You, these, there!..) –
My dreams… O, do you know them, -
Like a hint they are unclear…
Whom only firs understand.
And unconceived by the man…
But do not think: I would not
Touch the past, - where is the brush,
So as to hang over my self-interest
To days passed? Who in Buddha trusts,
He does not need Mohammad.
How scary to the world is tail of comet,
That to me – capital: the concerts
Distracted you from the fields.
And for long your envelopes
I don’t open… Stabbed!
Torture me! Hang! But let me have
At least two words about yourself.
Like “a” and “b” in an alphabet,
I am with you in our secret.
Thus I love these fields,
Their groves with needles.
What could be dearer and simpler
Than our estate? Scorching life,
Like brushwood, in silk salons,
I am so exhausted, I am so
Yearning… For a five-copeck coin
I would not have bought the scorched
Capital souls with their emptiness,
In tinsel draped.
And here, here! How the azure
Sky shines; with simplicity
Here blows air.
Look how I became prettier!
Like scarlet roses, bloom
My cheeks - these willows
Give birth to roses on the face!..
Come to me, forget the capital, -
I give true story from fable,
Feeling beginning in the end…
Don’t fear the boredom of the village,
Give oblivion to tinsels!
In your soul, universal soul,
No place for them, - “not to yard”
You came; you only got in,
Come to me, lean in to me
And forget about chest,
Trembling by you… Come at once!..
Письмо из Эстонии
Когда в оранжевом часу
На водопой идут коровы
И перелай собак в лесу
Смолкает под пастушьи зовы;
Когда над речкою в листве
Лучится солнце апельсинно
И тень колышется недлинно
В речной зеленой синеве;
Когда в воде отражены
Ногами вверх проходят козы
И изумрудные стрекозы
В ажурный сон погружены;
Когда тигровых окуней
За стаей стая входит в заводь,
Чтобы кругами в ней поплавать
Вблизи пасущихся коней;
Когда проходят голавли
Голубо-серебристо-ало, —
Я говорю: «Пора настала
Идти к реке». Уже вдали
Туман, лицо земли вуаля,
Меняет абрис, что ни миг,
И солнце, свет свой окораля,
Ложится до утра в тростник.
Светлы зеркальные изгибы
Реки дремотной и сырой,
И только всплески крупной рыбы,
Да крики уток за горой.
Ты, край святого примитива,
Благословенная страна.
Пусть варварские времена
Тебя минуют. Лейтмотива
Твоей души не заглушит
Бэдлам всемирных какофоний.
Ты светлое пятно на фоне
Хаосных ужасов. Твой вид —
Вид девочки в публичном доме.
Мир — этот дом. Все грязны, кроме
Тебя и нескольких сестер, —
Республик малых, трудолюбных,
Невинных, кротких. Звуков трубных
Тебе не нужно. Твой шатер
В тени. И путь держав великих
С политикою вепрей диких
Тебе отвратен, дик и чужд:
Ведь ты исполнен скромных нужд…
Но вечерело. С ловли рыбы
Я возвращаюсь. Окуньки
На прутике. Теперь икры бы
Под рюмку водки! Огоньки
Сквозь зелень теплятся уютно,
И в ясной жизни что-то смутно…
Letter from Estonia
When in the orange hour
To watering hole go cows
And barking of dogs in the forest
At call of shepherd goes quiet;
When in the river over the foliage
Is radiant the sun of orange
And shade not for long sways
In river’s green blueness;
When, reflected in the water,
With feet up pass the goats
And dragonflies of emerald
In delicate dream are loaded;
When flock after flock of tiger
Perches goes into backwater,
In it to swim in circles
Near the grazing horses;
When the chubs pass
Blue-silver-scarlet, -
I say: “It is time
To go to the river.” And from distance
Fog, covering the face of earth,
Every moment changes outline,
And sun, its light having made coral,
Lies till morning in cane.
Luminous are the mirror bends
Of river dreamy and damp,
And only splashes of large fish,
Behind the mountain, the ducks’ screams.
You, holy primitive’s land,
The country is blessed.
Let the barbarian times
Pass you by.
Won’t drown the leitmotifs of your soul
Bedlam of cacophonies of the world.
You are a light spot
Against chaotic horrors. Your sort –
Look of girl in brothel.
World – is home. All are messy,
Except you and several sisters, -
Republics hard-working, little,
Innocent, meek. You do not need
Sounds of pipes. In the shade
Is your tent. And the way of great powers
With politics of the wild boars
To you is hateful, alien and wild:
You were with humble needs fulfilled.
But it was evening. From fish catching
I return. The perches
On the twig. Now let’s have caviar
With glass of vodka! The lights
Through greenness cozily warming up,
And something is fuzzy in clear life…
Письмо на юг
Наш почтальон, наш друг прилежный,
Которому чего-то жаль,
Принес мне вашу carte-postale
В лиловый, влажный, безмятежный
Июньский вечер. Друг мой нежный,
Он отменил мою печаль —
Открытки вашей тон элежный.
Мы с вами оба у морей,
У парусов, у рыб, у гребли.
Вы в осонетенном Коктэбле,
А я у ревельских камней,
Где, несмотря на знои дней,
Поля вполную не нахлебли,
Но с каждым днем поля сильней.
…Скажи, простятся ль нам измены
Селу любезному? Зачем
Я здесь вот, например? И с кем
Ты там, на юге? Что нам пены
В конце концов?!.. что нам сирень?!..
Я к нам хочу! и вот — я нем
У моря с запахом вервэны…
Letter to south
Our mailman, our diligent friend,
Who pities someone,
Brought me your card-postale
In lilac, wet, calm evening of June.
My tender friend,
He cancelled my woes –
Your postcard’s elegant tome,
We two are at the seas,
At sails, at fishes, at rowing.
You in Cocktable dazed,
And at revel stones,
Where, not looking at heat of days,
Fully did not gorge on the fields,
But fields are stronger with every day.
Will you be forgiven betrayal, say,
Of loved village? For what
I am here, for example? And with whom
You are there, on the south? What are foams
In end of ends? What is lilac for us?!..
I want to us! And here – I am dumb
By the sea with smell of vervaines…
Письмо (Ну, что ты делаешь? — ты говоришь в письме)
«Ну, что ты делаешь?» — ты говоришь в письме…
Как тяжело давать ответ мне, дорогая.
Сплошной туман в моем измученном уме,
И в жизни многого уж я не понимаю.
Я познакомился и с горем, и с нуждой,
С житейской прозою в мучительной разлуке,
Я ослабел своей весеннею душой;
Глубоко грудь болит, мои бессильны руки.
И в жизни цели нет, ни жажды, ни борьбы…
Все рухнуло… Ну чем я лучше автомата?
Проклятья грозные пришли сменить мольбы…
Сестра моя, мой друг, о, дай поддержку брату.
О, подбодри меня на трудный жизни путь,
О, приласкай меня, в дорогу отправляя!
А там, измученный, пойду я как-нибудь
Туда, куда ты мне прикажешь, дорогая…
Letter (Well, what are you doing? – you speak in letter)
Well, what are you doing? – you speak in letter…
To respond to me, dear, it is hard.
Total fog in my mind tortured,
And in life much I don’t understand.
I am acquainted with need and with sorrow,
With everyday prose in painful parting,
I went weak with my spring soul:
Deeply chest hurts, the arms are powerless.
And in life there’s no thirst, no struggle, no aim…
All crumbled… how am I better than an automaton?
Formidable curses came to change the prayers…
My sister, give support to brother, my friend.
O, cheer me up for the life’s hard road,
O, caress me, on the road send!
And there, tortured, I will go somehow
There, where you order me, my darling.
Письмо (Отчаянье и боль мою пойми)
Отчаянье и боль мою пойми, —
Как передать мне это хладнокровно? —
Мужчины, переставши быть людьми,
Преступниками стали поголовно.
Ведь как бы человека ни убить,
При том в какие б роли ни рядиться,
Поставив лозунг: «быть или не быть», —
Убивший все равно всегда убийца.
Разбойник ли, насильник, патриот,
Идейный доброволец подневольный
Простой солдат, — ах, всякий, кто идет
С оружием, чтоб сделать брату больно,
Чтоб посягнуть на жизнь его, — палач,
Убийца и преступник, вечный Каин!
Пускай всю землю оглашает плач
С экватора до полюсных окраин…
Какие ужасающие дни!
Какая смертоносная оправа!..
Отныне только женщины одни
Людьми назваться получают право…
Letter (Understand my despair and my pain)
Understand my despair and my pain, -
How can I transmit this without passion? –
Having stopped being people, men
Became criminals without exception.
How a man not to kill,
Moreover not to dress in what roles,
Putting up the slogan: “to be or not to be,” –
The one who killed is always the murderer.
A bandit, a rapist, a patriot,
An ideologically forced volunteer
Simple soldier, - ah, everyone who walks
With gun, to hurt his brother,
To encroach on his life – a criminal,
A murderer and executioner, Cain eternal!
Let the whole earth be deafened by the cry
From equator to regions polar…
What terrifying days!
What deadly frame!..
From now only women themselves
Receive the right to be called men.
Письмо-рондо
С курьерским, в пять, я радостно приеду
К тебе, Олег, и будешь ты опять
Встречать меня. Везу тебе победу
С курьерским, в пять.
Что хочешь, делай все со мной. Распять
Ты, может быть, свою захочешь Эду
За годы те, что нам пришлось страдать.
Простишь ли, нет — неважно мне. Но «Леду»
Изволь к пяти на станцию прислать:
Имей в виду, что буду я к обеду,
С курьерским, в пять.
Letter-Rondo
By courier, at five, I will come joyfully
To you, Oleg, and you will anew
Meet me. I take to you victory
By courier, at five.
Do what you want with me. Maybe
You want to crucify your Eda
For years, in which we suffered.
Do you forgive or not – it means nothing to me.
But to station at five to send “Ice”:
Bear in mind, that I’ll be to dinner,
With courier, at five.
Письмо Феклы
Ты послушай меня, мой суразный! ты послушай меня, мой уклюжий:
Кровью сердце мое истекает, ты любовью мне сердце запрудь.
Ах, багряно оно изручьилось, запеклось в лиловатые лужи,
Поиссякло ключистое сердце, поиссохла цветущая грудь!
На деревне калякают девки (любопытство у горя на страже!):
Знать, у Феклы запачкана совесть, или бремени ждет в животе:
Потому что из солнечной девки, веселящей, здоровой и ражей,
Стала попросту старой унылкой, на какой-то споткнулась мечте.
Вот еще и вчера Евфросинью, повстречав на покосе, священник
(Ныне новый в селе; я не знаю, как зовут молодого попа)
Говорил: «Вот какая-то Фекла, мне сказали, мутится от денег,
Все боится воров, скопидомка, ну, а замуж — должно быть глупа».
Заклевали меня, оболгали! Из веселой когда-то, из смелой
Стала я, от любви безысходной, мокрой курой и дурой для всех.
Пожалей же меня, мой уклюжий! Полюби же меня, мой умелый!
Разгрешилась на девке деревня — значит девку попутает грех!
Fekla’s letter
Listen to me, my austere! Listen to me, my clumsy:
My heart pours with blood, with love my heart you dam.
Ah, crimson it poured out, caked in purple puddles,
Dried up clavate heart, the dried chest in bloom!
In the village scribble girls (on the guard before sorrow curiosity):
Know, dirty is Fekla’s conscience, or in stomach awaits a new burden:
Because from maiden sunny, happy, healthy and angry,
Tripped on some dream, became sad old woman.
Yesterday the priest, having met Evfozinia in mowing,
(Now new in village: I don’t know, as the young priest they call)
Said, “Here some Fekla, they said, torments from money,
She fears thieves, hoarder, and to marry – she must be a fool.”
They pecked me, they slandered me! And brave, and happy
Became I, from love hopeless, wet chicken and fool for all.
Pity me, my clumsy one! My skillful one, love me!
Village erred on the girl – sin will confuse the girl!
Письмо хорошей девушки
Милый, добрый! пожалейте
Бедную свою пичужку:
Мельницу сломали нашу,
Нашу честную старушку.
Больно. Тяжко. Бестолково.
Все былое рушат, губят.
Люди ничего святого,
Дорогого нам, не любят!
Знали б вы, как я тоскую!..
Потоскуемте же вместе…
Может быть, теперь пивную
Выстроят на этом месте?!..
Пустыне смеют, — я сломаю!
Отомщу за честь старушки!
Добрый, милый! вы поймите:
Няня!.. мельница!.. игрушки!..
Letter of a good girl
Dear, kind one! Pity
Your poor birdie:
Our mill was broken,
Our honest crone.
It’s hurt. It’s hard. It’s senseless.
They destroy, ruin all past.
The people nothing that is
Sacred to us love.
If you knew how I sorrow!..
We will together have angst…
Maybe now, the tavern
They will build in this place?!..
They dare the desert – I will break!
Will avenge the honour of the crone!
Dear, kind one! Understand:
Mill!.. Toys!.. Nanny!..
Письмо Эльгрине и от нее
Эльгрина уехала в гости
К подружке своей в Копенгаген, —
И что на словах раньше было,
Отныне уже на бумаге…
И в чарах изысканной злости
И ревности пишет ей Стэрлинг:
— А если бы я полюбила
Палана не меньше, чем стерлядь?
А если бы я целовала
Фиалки не меньше пионов?
А если бы я тяготела
К искусству — ты слышишь? — шпионов?
Не creme dmaies lilas, а — oporto,
А если бы я свое тело
Лелеяла только для черта?!..
И то ли поет окарина,
И то ли летает сильфида,
И то ли у датского порта —
Конверт, а в конверте — обида.
Смеясь отвечает Эльгрина:
«Целуй, если хочешь, пионы,
И пей, если хочешь, oporto
И даже попробуй в шпионы…
Послушай, но это забавно,
Немножко смешно и наивно,
Но все-таки, о дорогая! —
Так дивно! так дивно! так дивно!
Так будь же всегда своенравна,
Моя голубая голубка,
Но чтобы не смела другая
Познать тебя страстно и глубко…»
Letter to Elgren and from her
Elgren went as a guest
To her friend in Copenhagen, -
And what was earlier in words
Is on the paper from now on…
And in anger’s exquisite charms
And in jealousy writes to her Sterling:
And if I had loved
The palana not less than sterlet?
And if I had kissed
Violets not less than peonies?
And if I gravitated
To art – you hear? – to the spies?
Not crème dmaies lilas, but – oporto,
And if I cherish my body
Only for the Satan?!..
And thus ocarina does sing,
And thus flies the sylph,
And thus at the port of the Danes –
Envelop; and in envelop – insult.
Laughingly responds Engren:
“If you desire to kiss peonies
And sing oporto if you’d like,
And even try to be a spy…
Listen, but it is amusing,
Something is naïve and laughing,
And – o dear! – still
How wonderful! How wonderful! How wonderful!
Thus you will be always wayward,
My dear dove of blue,
That another would not dare
Passionately and deeply to know you..”
Пихтовые «ягоды»
Шел я парком утренним. Мысли нездоровые
Голову тиранили. Чувства были грубы.
Пихта распустила «ягоды» пунцовые,
Пухлые и клейкие, как у женщин губы.
О, мои целители, не из ягод ягоды
В лиственницах шелковых, в пихтовой глуши!
Для своей фантазии я построю пагоды,
Буду вам молиться я отзвуком души.
Fir “berries”
I walked by morning park. The unhealthy thoughts
Tyrannized head. Rude were senses.
Fir has dissolved the crimson “berries,”
Plump and sticky, like women’s lips.
O, my healers, not from berries are berries
In silk larches, in wilderness of firs!
I will build a pagoda for my fantasies,
I will pray to you with the echo of my soul.
Пленник города
Я осень убиваю в городе,
Распластываю святотатственно,
Привыкший различать в аккорде
Ее лесов зов некий явственно.
Из обволакиваний осени
В былые годы — ясно помнится —
Я песни создавал на озере,
Когда душа была паломница.
Лик девственный проституирован
Моей души бездарным городом,
Но все ж его победа — Пиррова
Над тем, кто был и будет гордым.
Prisoner of the city
In the city I murder fall,
Myself sacrilegiously I spread,
Used to differentiate in the chord
Clearly some of the forests’ call.
From enveloping of fall
To past years – I clearly recall –
On the lake the song I made,
When the soul a pilgrim became.
Prostituted the maiden’s face
My soul with city talentless,
But still his victory –
Pyrrhus over those who were proud and will be.
Пленница лилии алой
Лилиевое тело
В прожилках голубых
Искристо запотело
В сонах полубольных…
Лепестки лилии алой
Ты затаила в платке…
Разве же этого мало,
Чтоб сжалось сердце в тоске?
Prisoner of scarlet lily
The lily body
Amid blue veins
Fogged up, sparkling
In semi-sick dreams...
Petals of scarlet lily
In the kerchief you were hiding...
Is it little,
That heart shrank in longing?
Пленница (сонет)
Из Анри де Ренье
Ты убежала от меня, ты убежала,
Отдав свои глаза, как амулет…
Запомнила рука моя, — как жало, —
Вес горла твоего, и вкус, и цвет,
И линию исчезнувшего тела,
К которому желание крылит…
Ты ночь и лес поставить захотела
Преградою меж нами. Но, налит
Твоею вероломной красотою,
Я воссоздам расплывшеюся тьмою
Твою красу. Забрезжили поля…
Я выкую твой образ отомщенно,
И будешь ты — вся мрамор иль земля,
Вся гнев немой — змеиться возмущенно…
Prisoner (sonnet)
From Henri De Renier
You ran away from me, you ran away,
Giving your eyes like an amulet…
My heart remembered – like a dart, -
And taste, and color, and weight of your throat,
And line of a body disappeared,
To which wings the desire…
You wanted to put night and wood
As barrier between us. But, poured
By your beauty treacherous,
I’ll recreate with blurry darkness
Your beauty. Light up the fields…
I will forge your image vengefully,
And you will be – all marble or land,
All dumb rage – to meander indignantly…
Плыву рекой
Плыву рекой, играющей и быстрой,
В таких крутых лесистых берегах,
Плыву один, и вспыхнувшею искрой
Блестит любовь минутная в мечтах.
Я поражен и слов не нахожу я
Изобразить мой ужас, мой восторг,
Что страсть во мне проснулась и, бушуя,
С рассудком вновь вступает в знойный торг!..
О неужель былые увлеченья
И их финал — мучительный кошмар —
Не загасили веру в наслажденье
И страсть мою — как буря, как пожар!
Но все равно: он выше размышленья,
В душе моей сверкнувший светлый луч!
Его ловлю и, если вновь паденье,
Пускай паду, достигнув новых круч.
I swim in river
I swim in river, playing and fast,
In such steep shores of the forest,
I swim alone, and like a spark
In dreams shines the minute’s love.
I am amazed and words can’t find
To express my horror, my delight,
That passion was by me dreamt,
And, raging, with reason makes sultry argument!..
Oh not the past hobbies
In their final – tormenting nightmare –
In pleasure did not distinguish belief
And my passion – like storm, like fire!
But all’s the same: he above contemplation,
In my soul the ray light shines!
I catch him and, if to fall again,
Let me fall, reaching new steepness.
Пляска мая
В могиле мрак, в объятьях рай,
Любовь - земля услада!..
Ал. Будищев
Вдалеке от фабрик, вдалеке от станций,
Не в лесу дремучем, но и не в селе —
Старая плотина, на плотине танцы,
В танцах поселяне, все навеселе.
Покупают парни у торговки дули,
Тыквенное семя, карие рожки.
Тут беспопья свадьба, там кого-то вздули,
Шепоты да взвизги, песни да смешки.
Точно гул пчелиный — гутор на полянке:
«Любишь ли, Акуля?..» — «Дьявол, не замай!..»
И под звуки шустрой, удалой тальянки
Пляшет на плотине сам царевич Май.
Разошелся браво пламенный красавец, -
Зашумели липы, зацвела сирень!
Ветерок целует в губы всех красавиц,
Май пошел вприсядку в шапке набекрень.
Но не видят люди молодого Мая,
Чувствуя душою близость удальца,
Весела деревня, смутно понимая,
Что царевич бросит в пляске два кольца.
Кто поднимет кольца — жизнь тому забава!
Упоенье жизнью не для медных лбов!
Слава Маю, слава! Слава Маю, слава!
Да царят над миром Солнце и Любовь!
Dance of May
In grave the dusk, in embrace heaven,
Love - land of sweetness!..
Ap Budischev
Away from factories, away from stations,
Not in dark forest, but not in the village –
Old dam, on dam the dances,
In dances settlers, all happy.
Fellows bought from the trader
Figs, pumpkin seed, brown horns.
Here a priest-less wedding, here they puffed up another,
Whispers and screeches, laughs and songs.
The buzzing of the bees – on the meadow:
“Do you love, Akulya?..” – “Do not tire, Satan!..”
And at the sound of quick, daring Italian
Dances Prince May upon the dam.
Bravely came apart the flaming dandy, -
Linden make noise, lilac blooms!
The wind kisses the lips of all beauties,
May has come squatting with a hat sideways.
But people do not see the young May,
Feeling with the soul the daredevil’s nearness,
Happy are the trees, understanding vaguely,
That the prince has thrown two rings in the dance.
Who will take the ring – to him life is game!
Intoxication with life is not for copper foreheads!
Glory May, glory! Glory, glory May!
Sun and Love reign over the world!
Повестушка дней Малюты
I
Там, вблизи от пышных гридниц,
Где князья в кругу бесстыдниц —
Полюбовниц правят пир,
Где истомны горностаи
И блестят при люстрах стаи
Безалаберных рапир,
Там разбросились избушки
На темнеющей опушке
У заросшего пруда.
А в избушке все холопы,
Столяры да землекопы
Все сподвижники труда.
У владельца, как нарочно,
Мысль разнузданно-порочна,
И каприз его — закон.
Все боятся, все трепещут,
Видно, больно плети хлещут,
Извиваясь, как дракон.
Княжич Ор из зла изваян.
У кого такой хозяин,
Тот и жизнь готов проклясть.
Раз случилось, что Глашурка,
Миловидная девчурка,
Пробудила в князе страсть.
Что приказано — исполни,
А не то, мгновенней молний,
Вспыхнет гнев, — тогда конец.
И Глафиру шлет к тирану,
Затаив глубоко рану,
Старший брат ее, кузнец.
II
Глазки Глаши — васильковы,
Озарят они альковы,
Точно звезды декабря,
Пробуждают в князе зверя,
В страсть свою всесильно веря,
К пылу новому храбря.
Не кляла Глафира доли,
Полудикая дотоле,
Забрала над Ором власть.
Плеть его давно не хлещет,
Перед Глашей Ор трепещет,
Проклиная втайне страсть.
Что поделать! мозг бессилен,
Точно днем при солнце филин, —
Село чувство на престол.
Всем привольно, всем вольготно,
Всем поется беззаботно,
Весел в праздник людный стол.
III
Честь сестры оберегая,
Думал Петр: «Пускай другая,
Но не Глаша — без венца».
Он один грустил в поместье,
И создался способ мести
Вдруг в мозгу у кузнеца.
Что вы скажете! вот смех-то!
Когда радостно у всех-то,
Положительно у всех,
Вздумал мстить крестьянин честный,
Замуравлен в мысли тесной,
Что любовь без брака — грех.
Эх ты, матушка Россия,
Просвешенье, как Мессия —
Не идет к тебе, хоть плачь.
Ты сама себе заноза,
Ты сама себе угроза,
Ты сама себе палач!
Newsletter of days of Maliuta
I
There, near the luxurious schools,
Where princes are in shameless girls’ circles –
They rule the feast of mistresses,
Where languid are the stoats
And before chandeliers
Shine the flocks of the shameless rapiers,
There scattered are the huts
Growing dark on the side
Of the overgrown pond.
And all are slaves in hut,
Carpenters and diggers
All companions of labor.
In the owner, as if on purpose,
Thought is unbridled-vicious,
And law is his caprice.
All tremble, all fear,
Lash whips painfully, I see,
Like a dragon, wiggling.
Or is sculptured from evil.
Who has such a boss,
Is ready life to curse.
It so happened
That Glashurka, a pretty maiden,
In the prince awoke passion.
Accomplish what is demanded,
And not, faster than lightning,
Rage will enflame – then the end.
And sends Glafira to tyrant,
Deeply the wound hiding,
Blacksmith, her older brother.
II
Eyes of Glasha – cornflowers,
They illumine the alcoves,
Only December stars
Awake the beast in prince,
Omnipotently in his passion he trusts,
Braving in new heat.
But swore Glafira’s share,
Half-wild till then,
Took over the power over Or.
His long whip is not lashing,
Before Glasha Or trembles,
Secretly cursing passion.
What to do! Mind is powerless,
An owl the day before sun –
The feeling sat on the throne.
To all at ease, to all freely,
All sing carefreely,
Happy on holiday is table of men.
III
Keeping his siter’s honor,
Peter thought: “Let another,
But not Glasha – without garland.”
He alone mourned in the estate,
And was created vengeance’s way
Suddenly in blacksmith’s brain.
What will you say! Laughter here!
When all are
Happy – it’s positive for all, that
Thought of vengeance the honest peasant,
Walled up in close thinking,
Love without marriage is sin!
Eh you, mother Russia,
Enlightened like Messiah –
And goes to you, through tears.
You yourself did splinter,
You yourself did thunder,
You yourself are executioner!
Повеяло фиалками
Повеяло фиалками,
И ландыши сквозь сон
Под грешными русалками
Вернули чистый звон.
Так сердце шлет из плена весть
Другому сердцу весть,
Когда затихнет ненависть
К тому, кто рушил честь.
There was a whiff of violets
There was a whiff of violets,
And lilies of the valley through dream
Under the sinful mermaids
Returned the clean ringing.
Thus heart sends from prison
Message to heart another,
When quiet is the hatred
Of him, who ruined honor.
Поврага
У вдавленного в лес оврага,
Стремясь всем головы вскружить,
Живет неведная поврага,
Живет, чтобы живя, вражить.
То шлет автомобильной шине
Пустобутыльное стекло,
То ночь, подвластную вражине,
Нажить снежино наголо.
То заблуждает сердце девье
И — заблужденная — блудит.
То валит вялые деревья,
И — ворожбовая — вражит…
Сраженная вражиней Драга
Вздорожала дрогло в дряблой мгле…
Пока бежит, вража, поврага,
Не будет дружно на земле…
Enemy
By the pressed upon by forests ravine,
Striving to turn all heads,
Lives the unknown enemy,
Lives, so that while alive, to make enemies.
And sends to tire of cars
The empty bottle glass,
And night, subject to the foe,
Makes a flake of snow.
The heart of the maiden wanders,
And – deluded – fornicates.
It fell sluggish trees,
And – fortune teller – makes enemies…
Smitten by Drag’s enemy
Shivering in the flabby mist trembled…
While she is running, as the enemy
There will not on earth be amicability…
Повсеместная
Ее глаза, глаза газели,
Синеют в усиках ресниц.
Она опустит очи ниц,
И щеки вдруг зарозовели.
В устах змеящийся укус,
Лицо меняет безпрестанно.
И волосы, длиннее стана,
Немного приторны на вкус.
Безкрылой похоти раба,
Она приниженно кичлива.
Эскиз готов. Пошлоречива
Моей натурщицы судьба.
Ubiquitous
Her eyes, eyes of a gazelle,
Are blue in mustache of eyelashes.
She lowers her eyes below,
And suddenly pink are the cheeks.
In lips the bite is snaking,
Incessantly changes my face.
And the hair longer than the stature
Is a bit cloying to the taste.
With wingless lust of the servant,
She is humbly arrogant.
Sketch is ready. Foul-speaking
Is my model’s fate.
Погибающие спасатели
Их было так много, так много,
И не было ни одного,
Который бы нежно и строго
Коснулся ума твоего.
И попросту, тайной инерце
В угоду, к тебе подойдя,
Прослушал бы чистое сердце,
Как лилию после дождя.
В своей целомудренной грусти
Презрительностью весела,
Уздала взбешенных в разнузде —
Спасая, спасти не могла…
Погибшим не ведать спасенья!
Нельзя самогибцев спасать! —
И гибли они в исступленьи,
Способные лишь погибать!..
Да, гибли, и вот, погибая
В безразумной тине услад,
Тянули тебя, дорогая,
За твой милосердный канат…
Да, гибли и, гибнув, в захлебе,
Кричали: «Цепляйся за нас!»
И в самоубийственной злобе
К тебе приближали твой час.
Но — тронутая недотрога —
Ты гневно швырнула канат.
Их было так много, так много,
Был каждый собой виноват.
Dying saviours
There were so many of them, so many,
And there was not even one,
Which tenderly and strictly
Touched your mind.
And simply, with inertia secret
To please, to you having come, listen
To the clean heart,
Like a lily after the rain.
In her sorrow chaste
With suspicion overjoyed,
The unbridled insanity did trust -
To save, to save could not…
The deceased don’t know salvation!
The suicide bombers save you cannot! –
And they died in a frenzy,
Able only to be dead!..
Yes, they died, and yes, dying
Delight in reasonless mud,
They pulled you, my darling,
After your rope of tender heart…
Yes, they died, and, choking, as they died,
They shouted: “Cling on after us!”
And in suicidal malice
Your hour has brought to you close.
But – as touch-me-not you touched –
You threw off rope angrily.
But there was so much, so much, each
One himself was guilty.
Подругам
Ani Martin
Как тебя она любит! как тобою любима!
Вы — как два дьяволенка! вы — как два серафима!
Вы — всегдашние дети моря, леса и поля!
Вы — художницы чувства! вы свободны, как воля!
Мне она полюбилась, став навеки моею.
То возлюблено мною, что возлюблено ею.
Раз тебя она любит, — мне близка поневоле
Ты, подруга любимой, дочь природы и воли.
Раз меня она любит, — ты меня полюбила.
Это есть, это будет, как всегда это было.
Мы всегда были вместе, мы всегда были трое:
В дни развала Помпеи, в дни падения Трои.
Так не бойся при встрече целовать меня смело:
Ты, ее полюбивши, стать мне близкой сумела!
To Girlfriends
Ani Martin
How she loves you! How she’s by you loved!
You – like two angels! You – like two demons!
You – eternal children of sea, woods and fields!
You – artists of feelings! You’re free, like freedom!
I loved her, making her mine for centuries.
What is loved by her is loved by me.
Since she loves you – near to me involuntarily
You, daughter of beloved, daughter of nature and liberty.
Since she loves me, - you didn’t love me.
This was, as it always was this will be.
We were always together, always there were three:
In Troy’s falling days, in days of fall of Pompeii.
Thus don’t fear in the meeting to kiss me bravely:
You, having loved her, managed to be near to me!
Подругам милым
У меня в каждой местности — в той, где я был, —
Есть приятельница молодая,
Та, кого восхитил грез поэтовых пыл
И поэта строфа золотая.
Эти женщины помнят и любят меня,
Пишут изредка сестрински-мягко,
И в громадном году нет ничтожного дня,
Чтобы жрец им не вспомнился Вакха.
Я телесно не связан почти ни с одной, —
Разве лаской руки, поцелуем, —
Но всегда стоит только остаться со мной,
Каждый близостью странной волнуем.
Я живу месяцами в лесах у озер,
На горах, на песках у залива.
Иногда же, расширить решив кругозор,
Я лечу по Европе шумливо.
И тогда, в каждом городе, — в том, где я был,
Как и в том, где когда-нибудь буду, —
Встречу ту, для кого я хоть чем-нибудь мил,
А такие — повсюду, повсюду!..
To my dear girlfriends
I in each location – one, where I have been, -
There is a young friend,
She, who was delighted by ardor of poet’s dreams
And the golden line of the poet.
These women love me and remember,
They write softly like sister at times,
And there’s no insignificant day in the vast year,
That the oracle does not remember Bacchus.
I was not bodily tied almost to anyone, -
Tenderness of arms, kiss, -
But always stands only with me to remain,
When we worry with each nearness.
I live by crescents in the lake by the wood,
On mountains, on the sand of the bay.
Sometimes, having to broaden horizon decided,
I noisily through Europe fly.
And then, in each city – in one where I have been,
As in one where I will be sometime, -
Meet her, for whom I am somehow dear,
And these – everywhere, everywhere!
Под впечатлением «Обрыва»
Я прочитал «Обрыв», поэму Гончарова…
Согласна ль ты со мной, что Гончаров — поэт?
И чувств изобразить я не имею слова,
И, кажется, — слов нет.
Я полон женщиной, я полон милой Верой,
Я преклоняюся, я плачу, счастлив я!
Весна в душе моей! я слышу соловья, —
На улице ж — день серый.
И как не слышать мне любви певца ночного!
И как не чувствовать и солнце, и весну,
Когда прочел сейчас поэму Гончарова
И вспомнил юности волну!
А вместе с юностью свою я вспомнил «Веру»,
Страданий Райского поэзию, обрыв.
Я вспомнил страсть свою, я вспомнил в счастье веру,
? Идеи ощутив.
И я хочу борьбы за право наслажденья,
Победы я хочу над гордою душой,
Оберегающей так свято убежденья,
Не выдержавшей бой.
Велик свободный Марк, решительный, правдивый,
Заветы стариков не ставивший во грош;
Он сделал женщину на миг один счастливой,
Но как тот миг хорош!
Да знаете ли вы, вступающие в споры,
Вы, проповедники «законности» в любви, —
Что счастье не в летах, а лишь в зарнице взора, —
Да, знаете ли вы?!..
И я, клянусь, отдам за дивное мгновенье,
Взаимность ощутив того, кого люблю, —
Идеи и мечты, желанья и волненья
И даже жизнь свою.
Under impression of “Cliff”
I read “Cliff,” Goncharov’s poem…
Do you agree with me that Goncharov is a poet?
I have no words to express my feelings,
And, there are no words, it seems.
I’m full of a woman, full of Vera dear,
I bow, I cry, happy am I!
Spring in my soul! A nightingale I hear, -
On the streets – a gray day.
And how not to hear the night singer’s love!
How the spring, and the sun, not to feel,
When I read now the poem of Goncharov
And waves of youth I recall!
And together I remember “Vera” with my youth,
Cliff, heavenly poetry’s sorrows.
I recall my passion, I recall belief in happiness,
Feeling the ideas.
I don’t want to struggle for rights of pleasures,
I want victory over proud soul,
Thus sacredly protecting the convictions,
Not having endured the battle.
Great is free Mark, decisive, truthful,
Not betting old people’s testament for a cent;
In a moment he made happy a woman,
But how good is that moment!
Do you know, coming into an argument,
You, preachers of “legality” in love, -
That happiness is not in years, but in lightning of a glance, -
Yes, do you know?!..
And, I swear, I’ll give for wondrous moment
Feeling the reciprocity of him, whom I love, -
Ideas and dreams, wishes and worries
And even my life.
Под настроеньем чайной розы
Октава
От вздохов папирос вся комната вуалевая…
Свой абрис набросал на книге абажур.
В вазетке на столе тоскует роза палевая,
И ветерок ее колышет весь ажур.
Пугает холодок, а вдохновенье, скаливая,
Зовет меня в леса из копоти конур.
Я плащ беру и верный хлыст,
И чайной розы сонный лист.
Газелла
И все мне доносится чайная роза
Зачем тосковала так чайная роза?
Ей в грезах мерещились сестры пунцовые…
Она сожалела их, чайная роза.
Ее обнадежили тучи свинцовые…
О! влага живительна, чайная роза…
Дыханьем поила закаты лиловые
И лепеты сумерек чайная роза…
В груди ее таяли чаянья новые
Их пела случайная чайная роза.
Under the mood of tea rose
Octave
From breathing of cigarettes the room is voile…
Thus sketched the outline the shade on book.
Thus the flaming rose sorrows in vase on table,
And in the wind sways the whole openwork.
Frightens the chill, and inspiration, grinning,
From kennel soot to the woods calls me,
I keep the cloak and trusty whip,
In tea rose, sleepy leaf.
Gazelle
And I hear the tea rose
Why sorrowed the tea rose?
In dreams she crimson sisters imagined…
She pitied them, the tea rose.
She was denuded by clouds of lead…
O! Life-giving dampness, the tea rose…
With breath she gave drink to the purple sunset
And in babble of dusk the tea rose…
Melted the new aspirations in her bosom
And sang the accidental tea rose.
Под осень было. Крапал дождь
Под осень было. Крапал дождь;
Вершины тряс еловый ветер;
День засыпал — и чахл, и тощ;
В лесу я ночью Тайну встретил.
Она спала вблизи костра;
Я стал будить, ее не видя…
Зачем припомнилась сестра
В гробу на черной панихиде?..
Я отошел в ночную глубь,
Воспоминанием ужален.
Шептало сердце: «Приголубь».
Но ум был строг и опечален.
It was autumn. Dropped the rain
It was autumn. Dropped the rain;
And spruce wind shook the heights;
Day fell asleep, stunted and thin;
I met the Secret in forest at night.
She slept by the bonfire:
I started to awaken, not seeing her…
Why do the sister I recall
In coffin of black funeral?..
I moved away in depth of night,
By the recollection stung.
“Take care,” whispered the heart.
But was strict and saddened the mind.
Под Шарля Бодлера. Больная муза
Бедная муза моя, что сегодня с тобою?
Впадины глаз твоих полны видений ночных,
И на лице разливаются тени волною,
Тени безумья и ужаса чувств ледяных.
Ваза зеленая с сумраком розово-бледным,
Страх и любовь в тебя влиты из пасмурных урн…
Деспот-кошмар, распаленный задором победным,
Он не столкнул ли тебя в знаменитый Минтурн?
Я бы хотел, аромат разливая здоровья,
Грудь Напоить твою мыслью могучей и властной,
Чтоб твоя кровь протекала струею согласной, —
Точно античных письмен миллионные звуки,
Где воцарились навек с неизменной любовью
Феб, царь мелодий, и Пан, бог оправданной муки.
To Charles Baudelaire. Sick muse
My poor muse, what is with you today?
Sockets of your eyes are full of night dreams,
And on the face with wave pour the shades,
Shades of madness and horror of icy feelings.
The green vase with dusk pink-pale,
Fear and love are poured in you from cloudy urns…
Despot-terror, with victorious enthusiasm enflamed,
Did he push you into the famous Minturn?
I would like, pouring health’s smell,
To feed your chest with thought mighty and masterful,
That poured in consonant stream your blood, -
Only the millionth sounds of ancient letters,
Where with unchanging love became king for centuries
Feb, king of melodies, and Pan, agreed torment’s god.
Под Шарля Бодлера. Музыка
Переносит меня музыка, как море,
К моей бледной звезде,
Под защитою тумана, на просторе
Путь держу я везде.
Раскрывая грудь, вздуваю я дыханье,
Как челнок — паруса.
И прорезываю спины волн, в мерцаньи
Ночи, взявшей глаза.
Я душой своей впиваю все волненья,
Все страдания скитальца-корабля,
Влажный ветер и гроза, в огне биенья,
Этой бури меня нежат. А внемля,
А внемля порой волнам в оцепененьи,
Если зеркало спокойно, — стражду я…
To Charles Baudelaire. Music
Like a sea, music me carries,
To my star grown pale,
Under cover of fog, in space,
I always hold the way.
Opening the chest, blowing up the breath,
Like a canoe – sails.
And I cut the spines of waves,
In the flickering of the night, taking eyes.
With my soul in all worries I drink,
All sufferings of wanderer-ship,
Wet wind and thunder, beating with fire,
That there will not be a storm.
Listening to waves’ foam,
If mirror is calm, - I suffer.
Под Шарля Бодлера. Отрезвление
Ангел веселья. Знакомо ль томленье тебе,
Стыд, угрызенье, тоска и глухие рыданья,
Смутные ужасы ночи, проклятья судьбе,
Ангел веселья, знакомо ль томленье тебе?
Ненависть знаешь ли ты, белый ангел добра,
Злобу и слезы, когда призывает возмездье
Напомнить былое, над сердцем царя до утра?
В ночи такие как верю в страдания месть я!
Ненависть знаешь ли ты, белый ангел добра?
Знаешь ли, ангел здоровья, горячечный бред?
Видишь, изгнанники бродят в палатах больницы,
К солнцу взывая, стремясь отрешиться от бед…
Чахлые губы дрожат, как в агонии птицы…
Знаешь ли, ангел здоровья, горячечный бред?
Ангел красы! ты видал ли ущелья морщин,
Старости страх и уродство, и хилость мученья,
Если в глазах осиянных ты встретишь презренье,
В тех же глазах, где ты раньше бывал палладин?
Ангел красы, ты видал ли ущелья морщин?
Радости, света и счастья архангел священный,
Ты, чьего тела росой обнадежен Давид,
Я умоляю тебя о любви неизменной!
Тканью молитвы твоею да буду обвит,
Радости, света и счастья архангел священный!
To Charles Baudelaire. Sobering
Angel of joy. Is known your torment,
Shame, sorrow, dull weeping and remorse,
Vague hours of night, curses of fortune,
Angel of joy, is familiar to you the angst?
Do you know hatred, white angel of goodness,
Malice and tears, when calls vengeance
To remember past, like tsar’s heart in the morning?
In such nights I believe in vengeance’s suffering!
Do you know hatred, white angel of goodness?
Do you know, angel of health, feverish madness?
See, exiles in the hospital wards are wandering,
Calling to sun, to renounce the troubles aspiring…
Tremble stunted lips, like in agony the birds…
Do you know, angel of health, feverish madness?
Angel of beauty! You see wrinkles’ gorges,
Fear of old age and ugliness, and frailty of torture,
If in illumined eyes you meet contempt,
In the same eyes, where Palladin was earlier?
Angel of beauty, have you seen wrinkles’ gorges?
Holy archangel of joy, happiness and light,
You, whose body with dew reassured David,
I pray to you of love unchanged!
I will be entwined with your prayer’s cloth,
Holy archangel of joy, light and happiness!
Под шум Victoria Bay (Квантунская элегия)
Грежу: пред мною Балтийские воды,
Цвета лазури, все в искрах — брильянтах,
Сердце в мелодиях, страстных варьянтах,
Счастья, прощенья, любви и свободы.
Разум мой ясен, светлы мои мысли;
Все ощущенья невинны и скромны.
Счастлив бедняга гонимый, бездомный…
В дали вечерней — земля. Остров? мыс ли?
Видишь? Что это? там, кажется, люди?
Значит, там есть идеалу преграда?
О, мне не надо людей! мне не надо!
О, не будите страданий вы груди!
Здесь так спокойно, пустынно и дико;
Но, умоляю, еще хоть минуту…
Если виновен, простите вину ту
Лишь на мгновенье… Без жалоб, без крика
После готов пострадать за мгновенье…
Здесь наберусь я любви всеобильной…
С духом подъятым и с верой всесильной
После прощу вам за ваши ж мученья!
To the noise of Victoria Bay (Quantun elegy)
I dream: Before me, Baltic waves,
Color of azure, all in sparks – diamonds,
Heart in melodies, variations various,
Of happiness, love and freedom, and forgiveness.
My reason is clear, my thoughts are luminous:
All senses meek and innocent.
Happy is beggar chased, homeless…
In evening distance – land. Island? Foreland?
You see? What’s this? There, people, it seems?
So, to ideal there’s hedge?
O, I need no people! I don’t need them!
O, don’t wake up suffering with hedge!
Here it is calm, deserted and wild;
But, I pray, still a minute…
If guilty, forgive the fault
Just for a moment… Without complaint, without shout
Ready to suffer for a moment…
Here I’ll get enough of love abundant…
With spirit raised and faith omnipotent
I forgive you for your torments!
Поездка в Рильский монастырь (в Болгарии)
Н. и С. Чукаловым
1. Таверна в Дуннице
Нам захотелось чаю. Мы в корчму
Заехали. Полна простонародья
Она была, и, ясно, никому
Мест не найти в часы чревоугодья…
Тут встал один, а там встает другой,
С улыбками опрастывая стулья,
И вскоре чай мы пили огневой
В затишье человеческого улья.
Благожелательством и теплотой
Кабак проникся не подобострастно,
Не утеряв достоинства, и в той
Среде себя я чувствовал прекрасно.
Я чувствовал, что все здесь наравне,
Что отношенья искренней и кратче
Не могут быть, и знал, что в стороне
Сочувственно на нас глядит кабатчик.
2. Ущелье Рилы
Была луна, когда в ущелье влез
Автомобиль и вдоль реки, накренясь,
Стал гору брать. И буковый спал лес,
Где паутина — сетки лаун-теннис.
Путь между гор правел и вдруг левел.
Жужжали вверх и с горки тормозили.
Я вспоминал, как долго не говел,
Чтоб поговеть, не делая усилий.
Уже монастырело все вокруг:
Вода в реке, луна и лес из буков.
И крутизна, и лунный плеск, и бук
Все утишало горечь, убаюкав.
Благословен холодный черный час,
Паломнический путь в автомобиле,
И монастырь, призвавший грешных нас,
Кто в похоти о страсти не забыли.
3. В келье
В нагорный вечер сердце не хандрит,
Захваченное звездной каруселью.
Нас у ворот встречал архимандрит,
Приведший нас в натопленную келью.
Нам служка подал крепкий сливовиц,
Зеленоватый, ароматный, жгучий,
Слегка зарозовивший бледность лиц,
Поблекших в колыханьи с круч на кручи.
Сто сорок километров за спиной,
Проделанных до Рилы от Софии.
Я у окна. Озарены луной
Олесенные горы голубые.
Бежит река. Покрыто все снежком.
И в большинстве опустошенных келий
Безмолвие. И странно нам вдвоем
На нашем междугорном новосельи.
4. Скиты
По утреннему мы пошли леску
В далекий скит Святого Иоанна.
И сердце, отложившее тоску,
Восторгом горним было осиянно.
Бурлила речка в солнечных стволах,
И металлически листва шуршала.
Сосульки звонко таяли. В горах
Морозило, слепило и дышало.
Вот церковка. Ее Святой Лука
Построил здесь. Уютно и убого.
И голуби, белей чем облака,
Вокруг летают ангелами Бога.
Вот щель в скале. В ней узко и темно.
Тому, кто всю пролезет, не застрянув,
Тому грехов прощение дано.
Тропа уступами в скит Иоаннов.
Здесь неизменно все из года в года.
Здесь время спит. Во всем дыханье Божье.
…И кажется отсюда ваш фокстротт
Чудовищной, невероятной ложью!
Trip to Rilsk monastery (in Bolgaria)
N. and S. Chukalov
1. Tavern in Dunnitsa
We wanted tea. We stopped by bar.
It was full of common men
And, clearly, no one
Could find the place in gluttony’s hours…
Here one stands, and next another stands,
With smile defoliating chairs,
And soon we drank the tea of fire
In calm of hive of man.
With warmth and benevolence
Bar is imbued not servilely,
Not losing dignity, and in this
Environment I had felt beautifully.
I felt, that all is here on a par,
That relationships shorter and more sincere
Can’t be, and knowing, that on side
Compassionately on us innkeeper peers.
2. Rila Gorge
There was the moon, when into a gorge got
Automobile and past the river, slanting,
Began to take the mountain. And slept beech wood,
Where cobweb – is mesh of lawn-tennis.
Among mountains way left and right
Buzzed above and torn down from the mountains.
I recollected, how long did not fast,
How to talk, not making exertion.
It was monastery all around:
Water in river, moon and forest from beeches.
And steepness, and moon splash, and
Beach, lulling to sleep, was consoled by bitterness.
The cold black hour is blessed,
Pilgrimage in automobile,
And monastery, calling sinful us,
That in lust without passion we had not forgotten.
3. In cell
In mountain evening does not mope the heart,
Taken by the sky carousel.
Archimandrite meets us at the gate,
Taking us into the flooded cell.
Our servant gave strong brandy to us,
Green, aromatic, burning,
Barely pinkish, faces’ paleness,
From steep to steep fading in swaying.
A hundred and forty kilometers behind the spine,
Made to Rille from Sofia.
I’m at the window. Alit by the moon
Are blue mountains covered by forests.
River runs. All is covered with snow.
And in majority of cells deserted
Silence. And strangely us two
Are in our intermountain housewarming.
4. Scythes
On early morning we went
In holy cell of Sacred John.
And heart, putting away angst,
Was radiant with delight of heaven.
The river seethes with sunny trunks,
And like metal rustle the leaves.
Loudly icicles melted. In mountains
It all froze, blinded and breathed.
Here’s a church. It the Saint Luke
Built here. Comfortable and pathetic.
And doves, whiter than clouds,
Fly around like God’s angels.
Here’s gap in rock. In it is thin and dark.
To him, who climbs through it, not getting stuck,
To him is given the forgiveness of sins.
The trail with ledges to hermitage of John.
Here all from year to year invariably.
Here time sleeps. God’s breathing in all.
And your foxtrot seems from here
A lie monstrous, incredible!
Поздней осенью
Посв. К.Ф. и И.Д.
Болела роща от порубок,
Душа — от раненой мечты.
Мы шли по лесу: я да ты,
И твой дубленый полушубок
Трепали дружески кусты —
От поздней осени седые,
От вешних почек далеки,
Весною — принцы молодые,
Порой осенней — голяки.
Уже зазвездились ночные
Полей небесных светляки.
Уже порядком было снега,
Хрустели валенки в снегу,
Мы шли, а нам хотелось бега
Под бесшабашную дугу.
Люблю дугою говорливой
Пугать лесов сонливых глушь!
На тройке шустрой и сварливой
Ломать кору дорожных луж!
Эх-ма… В душе моей гульливой
Живет веселый бес — Разрушь.
Эй, бес души, гуляй, найди-ка,
Найди-ка выход для проказ!
Давай посулы напоказ!
Но бес рыдал в бессилье дико,
И жалок был его приказ.
А мы все шли, все дальше, дальше,
Среди кустов и дряблых пней,
Стремясь уйти от шумной фальши,
Дыша свободней, но больней.
…Присел ты, мрачный, на обрубок
Червями съеденного пня…
Стонала роща от порубок,
Душа — от судного огня…
In late autumn
Dedicated to K.F. and I.D.
The grove was sick from logging,
Soul – from a dream wounded.
We walked in forest: you and me,
And your sheepskin coat, tanned,
Bushes friendlily ruffled –
From late autumn gray-haired,
Far from spring kidneys,
In spring – young princes,
In autumn – big ones.
Already starred fireflies
In the fields’ sky at night.
There was snow enough.
Crackled felt boots in snow,
We walked, and to run we wanted
Under the reckless arc.
I love with arc talkative
To mess up the sleepy wilderness of woods!
On troika grumpy and quick
To break the bark of road puddles!
Eh-ma… In my playful soul
Lives happy demon – Destroy.
Eh, soul’s demon, find, enjoy,
Find exit from the pranks!
For the show give promises!
But demon wept in powerlessness,
And pitiful his order was.
And we went, farther, farther,
Among bushes and flaggy stumps,
Striving to leave from noisy falseness
Breathing freer but sicker.
Dusky upon the stump you had sat
Of stump eaten by the worm…
From felling the grove moaned,
Soul – from the judgment flame…
Пока
Я верю в Бога потому,
Что никогда Его не видел.
А тот, кто видел, смерть тому:
Он жизнь свою возненавидел.
Мы знаем много — оттого
Мы больше ни во что не верим.
И верим в Бога своего,
Пока Его мы не измерим!..
While
I believe in God because
Him I never have sighted.
And that, who saw, to him is death:
His own life he had hated.
We know a lot – for that
In nothing we believe.
And we believe in our God,
While we don’t measure him!..
Пока проходит поезд
Я в поле. Вечер. Полотно.
Проходит поезд. Полный ход.
Чужая женщина в окно
Мне отдается и берет.
Ей, вероятно, двадцать три,
Зыбка в ее глазах фиоль.
В лучах оранжевой зари
Улыбку искривляет боль.
Я женщину крещу. Рукой
Она мне дарит поцелуй.
Проходит поезд. Сам не свой,
Навек теряя, я люблю.
While train passes
I’m in the field. Canvas. Evening.
The train comes. Full progress.
Another woman in window
Gives herself to me and takes.
She’s, probably, twenty-three years old,
Blurry is the violet of her eyes.
In rays of sunrise orange
Pain is bent by the smile.
I baptize the woman. With the hand kisses
She to me gives.
Train comes. I’m not mine,
Losing forever, I love.
Поклонница
Приехала из Петрограда
Поклонница и — вот досада! —
Блуждает целый день вдоль сада,
Неинтересна и суха.
Мне пишет пламенные письма.
Пойди, Барбос, старушку высмей,
Полай, кусни!.. Встречался ты с ней?
А я — подальше от греха:
Боюсь, не удержусь и резко
Наговорю ей, не без блеска,
Что в море, право, больше плеска,
Чем в письмах, пошлых и тупых…
Что эти письма и букеты
Мешают мне писать сонеты,
И что лишь для того и лето,
Чтоб летом отдохнуть от них…
Избрала б цензора иль гуся
И поклонялась им, не труся,
А у меня — моя Маруся,
И я давно ее жених.
Fan
Arrival from Petrograd
Fan and – here’s chagrin! –
All day along the garden we wander,
Dry and not interesting.
We write fiery letters.
Come, Barbos, make fun of the crone,
Bark, bite!.. Did you meet with her?
And I – further away from sin:
I fear, I will hold on and sharply
I’ll talk to her, not without shine,
That in the sea, straight, without splashes,
That without letters, numb and dumb…
Thus these bouquets and letters
Force me to write sonnets,
And what is for you and summer,
That to in the summer from them rest…
The censure choked the goose and
Bent to him, not being a coward,
And in me – Marussia mine,
And I her groom for a long time.
Полдень первого дня
Е.И. Поповой-Каракаш
Море оперного цвета
Шелковело вдалеке.
Роза жаждала расцвета,
Чтоб увясть в твоей руке.
Море было так небесно,
Небо — морево. Суда
В отдаленьи неизвестно
Шли откуда и куда.
И в глаза взглянула зорко
Встреченная на молу
Ласковая черногорка,
Проносившая смолу.
Было солнечно слепяще.
Вновь поэтом стал я весь.
Было так ненастояще,
Как бывает только здесь!
Noon of first day
To E.I. Popova-Karakash
Sea of opera color
Rustled in the distance like silk.
Rose thirsted for blossoming,
In your hand to wilt.
The sea was so heavenly,
Heaven – of sea. Vessels
Unknown in the distance
Went there and here.
And in eyes vigilantly peered
The met on the pier
Montenegrin tender,
Bearing resin.
It was blinding with sun.
I became a poet again.
It was unreal,
How it is only here!
Половцова-Емцова
Я помню вечер, весь свинцовый,
В лучах закатного огня,
И пальцы грезящей Емцовой,
Учившей Скрябину меня.
Играла долго пианистка,
И за этюдом плыл этюд.
А я склонился низко-низко,
И вне себя, и вне минут.
Так властно душу разубрала
Неизъяснимая печаль…
А после Вагнера играла
И пели пальцы, пел рояль.
Да, пело сердце, пели пальцы
Ее, умеющие петь.
И грезы, вечные скитальцы,
Хотели, мнилось, умереть.
Деревня тихо засыпала.
Всходило солнце из волны.
Мне в душу глубоко запала
Игра в ночь белую весны.
Polovtsova-Emtsova
I remember the leaden evening
In rays of sunset flame,
And dreaming Emtsova’s fingers,
Teaching to me Skryabin.
Long played the pianist,
And swam etude after etude.
I low-low bowed,
Out of myself, and out of minutes.
Thus masterfully took the soul apart
The inexpressible sadness…
And after Wagner played
And like a piano sang the fingers.
Ah, sang the heart, sang the fingers
Of her, able to sing.
And dreams, eternal wanderers,
Wanted, I thought, to be deceased.
Quietly the village is sleeping.
From the waves arose the sun.
Into my soul fused deeply
The game of the white spring in the night.
Полонез «Бравура»
Расцвел камин костром пунцовым,
Расцвел костром.
Целую долго я лицо Вам,
Под серебром.
Вы пунцовеете, маркиза,
Цветком костра.
Изящна грезовость эскиза
И так остра.
Хотите спелого дюшеса,
Как Ваша грудь?
Люби поэта, поэтесса,
И строфы сгрудь.
Подайте, нимфы и сирены,
Вина, вина, —
Светлей под винные рефрэны
Волшба звена.
Бряцайте, грезовые звенья,
Сплетаясь в цепь,
Пылайте, красные поленья,
Как лес, как степь.
Беги, испытанный прозаик,
В провалы ниш:
Ты не поймешь души мозаик
И осквернишь.
Целую страстно я лицо Вам, —
Гроза и гром!
Расцвел камин костром пунцовым,
Расцвел костром.
Polonaise “Bravura”
The fireplace bloomed with a crimson flame,
Bloomed with a bonfire.
I kiss you for long in the face,
Under the silver.
Marquisa, you turn crimson
With flower of flame.
The sketch is elegantly dreamy
And so keen.
Do you want the ripe duchess,
Like your chest?
Love the poet, poetess,
Stanzas with breast.
Give, nymphs and sirens,
Wine, wine –
Lighter under the wine refrains
Magic of the tie.
Shout out, dreamy links,
Twining in chain,
Burn, the red logs,
Like forest, like steppe.
Run, tested ghost,
Into niche divides:
You won’t know the mosaic of the soul
And will defile.
I passionately kiss your face –
Lightning and thunder!
With crimson flame blooms fireplace,
Blooms with the bonfire.
Полонез «Титания»
(«Mignon», ария Филины)
Зовусь Титанией, царицей фей,
Я, лунокудрая нимфея – ночь!
Мой паж, сообщник мой, немой Морфей,
Соткал июнь,
Вуаля лунь;
Но только дунь, –
Прочь!
Благоуханная, как детский сон,
И легковейная, как мотылек,
Порхаю всюду я, и, вознесен
Моим крылом,
Мир стал орлом;
Взмахну жезлом,
Лёт!
Со свитой эльфовой сажусь в челнок
На хрупких крылышках, к Земле летя,
Я из дурман-травы плету венок,
И на лету
Всю волю ту
В него вплету
Я!
Polonaise “Titania”
“Mignon,” aria of Filina
I call myself Titania, queen of fairies,
I, a moon-curly nymph – night!
My page, my accomplice, dumb Morpheus,
Weaved June,
Voila Harrier
Not only blow –
Be gone!
Fragrant, like dream of childhood,
And, like a moth, lightweight,
I flutter everywhere and I’m uplifted
With my wing,
World became eagle;
I’ll wave with a rod,
Flight!
With elven retinue I sit in boat
On fragile wings, flying to Earth,
From dope-grass I weave a garland,
And in the summer
All my willpower
I will weave
Into him!
Полусонет (Под стрекотанье ярких мандолин)
Под стрекотанье ярких мандолин
Цвела мечта, моя фата-моргана.
Балькис, Мадлэн, Мирэлла, Вандэлин
Проплыли в даль — как бархат струн органа.
А вот еще — Луиза и Мюргит,
Лилит, Робер, Агнеса, Сандрильона…
У палевых, олуненных ракит
Они стеклись ко мне для котильона.
Но подожди, чей призрак это? Тих
Спокойный шаг в безмолвии долины.
В его очах поет ключистый стих
И заглушает стрекот мандолины.
Средь призраков нетленной красоты, —
Ты, автор их, прекраснее всех — ты.
Half-sonnet (Under the chirping of bright mandolins)
Under the chirping of bright mandolins
Dream bloomed, like Fata Morgana.
Balqis, Madeleine, Mirell, Vandelin
Swam far off – like velvet of springs of organ.
And here still – Morgit and Louise,
Lilith, Robert, Agnes, Sandrillion…
At far-off, moonlit willows
They merged with me for the cotillion.
But whom will you wait, whose wraith? Quiet
Is your calm step in valley’s silence.
In his eyes sings the keyed poem
And drowns out the chirping of mandolins.
Among the beauty’s ghost imperishable, -
You, its author, more beautiful than all.
Пора безжизния
Кончается октябрь, бесснежный и туманный.
Один день — изморозь. Тепло и дождь — другой.
Безлистый лес уснул гнилой и безуханный,
Бесцветный и пустой, скелетный и нагой.
На море с каждым днем все реже полотенца:
Ведь Осень, говорят, неряха из нерях…
И ходят две сестры — она и Инфлюэнца,
Две девы старые, — и топчутся в дверях.
Из скромных домиков их гонят: кто — дубиной,
Кто — жаркой банею, кто — ватным армяком;
Кто подогадливей, их просто гонит хиной,
Легко тягающейся с крепким тумаком…
Пора безжизния!.. И даже ты, телега,
Не то ты ленишься, не то утомлена…
Нам грязь наскучила. Мы чистого ждем снега.
В грязи испачкала лицо свое луна…
It’s time for lifelessness
Foggy and snowless, October ends.
One day – frost. Another – warmth and rain.
The leafless forest sleeps rotten and earless,
Skeletal and nude, empty and colorless.
On sea every day still rarer are the towels:
The autumn, they say, is slobbiest of slobs…
And walk two sisters – she and Influenza,
Two old maidens – and trampling in the doors.
From humble homes they chase: Who – with hot bath,
Who – with Armenian cotton wool, who – with a club:
Who is more agile, they’re simply by bark chased,
Competing lightly with strong cuff.
Time of lifelessness!.. And cart, even thou,
You are not lazy, you’re not tired…
We’re bored of dirt. We await clean snow.
In dirt the moon its face has dirtied…
Полусонет (Твои горячие кораллы)
Твои горячие кораллы
Коснулись бледного чела,
Как сладострастная пчела, —
И вот в душе звучат хораллы.
Моя тоска меня карала,
И я не пел, и петь не мог.
Но ты сняла с души забрало
И с песни рыцарской — замок.
Без жизни жизнь и сон без сна
Теперь окончены. Весна
Моей любви поет и трелит…
Спеши вдыхать весны цветок,
Спеши! И радости поток
Нас захлестнет, но не разделит!
Half-sonnet (Your hot corals)
Your hot corals
Touch the brow that’s pale,
Like a bee voluptuous, -
And here sound chorals in the soul.
I was punished by sorrow,
And I didn’t sing, and sing I could not.
But you took from my soul
And from knight’s song – a lock.
Life without life and sleep without sleep
Are now finished. The spring
Of my love sings and trills…
Hurry to inhale the flower of the spring,
Hurry! And joy’s stream
Will overwhelm but not separate us!
Поль Бурже
Как должного ему я не воздам,
Как я пройду своей душою мимо
Того, кем нежно, бережно хранима
Благая сущность девствуюших дам?
Сквернит мужская черствость часто храм
Душ, на земле взыскавших серафима,
Есть тонкий аромат в удушье дыма
Так называемых «мещанских» драм.
Как будто обыватель без души?..
И как его ты, критик, ни круши,
Блажен, в душе найти сумевший душу.
И если, кончив том, вздохнешь: «Уже?..»
Я думаю, я правды не нарушу,
Признав твой возглас честью для Бурже!
Paul Bourget
However I can repay to him my debt,
Like I walk past my soul
Him, who is tenderly, gently kept
By benign essence of virgin girls?
The male coarseness defiles the shrine
Of souls, seeking on earth seraphs,
There’s thin aroma in smoke’s asphyxia
Of so-called “bourgeois” dramas.
As if soulless is philistine?..
And however you, critic, destroy him,
He’s blessed, soul in his soul finding.
And if, ending tome, you sigh: “Already yet?..”
I think, the truth I don’t violate,
Accepting challenge with honor for Bourget!
Полянка шустрой белки
Над озером полянка,
Полянка шустрой белки.
Там фея и вакханка
Затеяли горелки.
Строга, надземна фея,
Вакханка — как чертенок.
И ветерок, арфея
Над озером, так звонок.
Вокруг полянки — сосны,
Под соснами прохлада,
А в ней спесиво-косны,
Как бы из шоколада,
Грибы, что ледовыми
Зовутся знатоками,
И над полянкой — имя
Поэта, точно знамя!..
Meadow of quick squirrel
Over the lake there’s meadow,
Meadow of quick squirrel.
There fairy and a Bacchant
Started the burners.
Fairy is strict, above ground,
Bacchant – like a demon.
And the wind
Of harp on lake, thus is ringing.
Around meadow – pines,
Under the pines the cold,
And in it arrogantly-inert,
As if from chocolate.
The mushrooms that are called
Icy experts,
And over meadow – name of poet,
Like a banner!..
Полярные пылы (снеговая поэма)
Влюбленная в Северный Полюс Норвегия
В гордой застыла дремоте.
Ленивые лоси! вы серебро-пегие,
Ледяное пламя поймете…
И там, где сливается с снегом медведица,
Греза ее постоянна…
Бледная в экстазе, сомнамбулой светится
Так же? как д’Арк Иоанна.
Не быть Северянке любовницей полюса:
Полюс — бесплотен, как греза…
Стремленья об иглы лесов укололися…
Гаснет ее ариозо…
Морей привидения — глыбы ледяные —
Точат насмешливо лязги…
И марева сыплют пророчества рдяные
Волнам в сердитой припляске…
Дух Полюса чутко тревожит элегия, —
Она воплощается в ноте…
И гордо вздыхая обманом, Норвегия
Вновь застывает в дремоте.
Polar ashes (snow poem)
Norway in love with Northern Pole
In the proud dozing froze.
Lazy moose! You’re silver-piebald,
You will understand the flame of ice…
And there, where merged with snow the she-bear,
Her dream is constant…
Pale in ecstasy, lights like sleepwalker
The same? Like Joan of Arc.
Severyanka can’t be lover of poles:
The pole – ethereal, like a dream…
Aspirations are stung by forest needles…
Her arioso dims…
Ghost of seas – the icy floes –
Laughingly sharpen the clangs…
And delirious sing the red prophesies
In severe dancing the waves…
Spirit of North sensitively troubles the elegy, -
Again it’s embodied in note…
And proudly breathing deceit, Norway
Again in sleep has grown cold.
Пора кончать
Пора кончать! Пожалуй, слишком
Вы далеко уже зашли
И алым предались излишкам
Для удобрения земли!..
Пора кончать! Ведь кроме смерти,
Жизнь существует на земле…
В аду ублажены все черти,
Глумясь на ваших тел золе…
Пора кончать! Воздвигни знамя!
«Любовь и жизнь!» — зажги на нем.
Пора кончать! Иль кончит с нами
Готовый грянуть Божий гром!
Пора кончать! Остановитесь!
Довольно бога искушать!
Вот сходит с неба белый витязь
И молит вас: «Пора кончать!»
It’s time to end
It’s time to end! Perhaps, overly
Far away you had gone,
And surplus scarlet appeared
For fertilization of the ground!..
It’s time to end! Besides death,
Life exists on earth…
Devils are happy in hell,
Sneering at your body’s ash…
It’s time to end! Erect the banner!
“Love and life!” – after him light it up,
It’s time to end! With us will end the
Ready to burst thunder of God!
It’s time to end! Stop here!
Enough of tempting God!
The white knight descends from heaven
And prays to you: “It’s time to end!”
Портниха
Ты приходишь утомленная, невеселая, угаслая,
И сидишь в изнеможении, без желаний и без слов…
Развернешь газету — хмуришься, от себя ее отбрасывая;
Тут уже не до политики! тут уже не до балов!
Светлый день ты проработала над капотом мессалиновым
(Вот ирония! — для женщины из разряда «мессалин»!).
Ах, не раз усмешка едкая по губам твоим малиновым
Пробегала при заказчице, идеал которой — «блин»…
В мастерской — от вздорных девочек — шум такой же, как на митинге,
Голова болит и кружится от болтливых мастериц…
Не мечтать тебе, голубушка, о валькириях, о викинге:
Наработаешься за день-то, к вечеру — не до цариц!
Dressmaker
You come exhausted, unhappy, faded,
And you sit in exhaustion, without wishes or words…
You’ll open the newspaper – you frown, throwing it away;
There’s no time for politics! There’s no time for balls!
The light day you have worked on hood of messaline
(Here’s irony! – for woman from category “Messaline”!).
Ah, not once on your raspberry lips caustic grin
Ran nearer a customer, whose ideal – is “damn”…
In the workshop – from absurd girls – is same noise as in a rally,
Head hurts and spins from gossipy craftswomen…
Not for you to dream, my dear, of Vikings, of Valkyries:
You’ll work through the day, and in evening – no time for queens!
Портрет
О, золотистые каштаны
Твоих взволнованных волос,
Вы говорите мне про страны,
В которых быть не довелось!
Твой стан… твой стан! Одно движенье,
Едва заметное, слегка, —
И вот уж головокруженье,
И под ногою — облака…
Я пью твой голос. Он живящий
Затем, что был в твоих устах,
Невероятное сулящий,
Дающий больше, чем в мечтах…
Твои уста… В них полдень Явы,
В них тайна русского огня.
Ах, созданы они для славы
И — через славу — для меня!
Твой взгляд восторженно встревожен.
Он нежен, вкрадчив, шаловлив.
Ты та, кем я облагорожен,
Кем счастлив я и кем я жив!
Portrait
Oh, golden chestnuts
Of your excited hair,
You talk to me about countries,
In which we will be never!
Your flock… your flock! One movement,
Barely noticeable, a bit, -
And dizziness here,
And clouds under feet…
I drink your voice. It is living
Because it was upon your lips,
The improbable promising,
Giving more than in dreams…
Your lips… In them the noon of Java,
In them the secrets of the Russian flame.
Ah, were they made for glory
And - for me - through fame!
Your look is excitedly alarmed.
It’s tender, playful, insinuating.
You are the one with whom I am ennobled,
How happy am I and as whom I live!
Портрет Даринки
Вас. Вит. Шульгину
Я хожу по дворцу в Цетинье —
Невзыскательному дворцу,
И приводит меня уныние
К привлекательному лицу.
Красотою она не блещет,
Но есть что-то в ее глазах,
Что заставит забыть про вещи,
Воцарившиеся в дворцах.
Есть и грустное, и простое
В этом профиле. Вдумчив он.
В этом профиле есть такое,
Что о нем я увижу сон.
Гид назвал мне ее. Не надо!
Мне не имя — нужны глаза.
Я смотрю на деревья сада.
Я смотрю, и в глазах — слеза.
Portrait of Daria
For Vas. Vit. Shulgin
I walk in palace in Cetinje –
Undemanding palace,
And attracts me despondence
To the attractive face.
With beauty she does not shine,
But there is something in her eyes,
That will force to forget about things,
Enthroned in palaces.
There is the simple and the woeful
In this profile. Thoughtful is he.
There is such in this profile,
That I do not see a dream.
Guide called her to me. No need!
To me not name – eyes are needed.
I look at the garden of trees.
I look, and – tear in the eyes.
Подарок по средствам
Она противостатна мне. Она
Совсем не то, чего ищу я в деве.
Но лишь при ней душе поют деревья
И только с ней мне жизнь моя нужна.
Ей не понять стилистики изыскной
Лианно-обольстительных секстин,
Ни Врубеля внеразумных картин, —
Ей не понять — убоженке мне близкой…
Ее мирок — не космос чувств моих,
А просто — буржуазная улыбка.
Она — моя любимая ошибка,
Сознательно мной вложенная в стих…
Она мила своею простотою,
Душевною опрятностью мила.
Пусть я велик, пускай она мала,
Но я, — признаться ль вам? — ее не стою!.
Gift by means
She’s antistatic to me. She
Is not at all what I seek in women.
But before her soul the trees sing
And only with her my life is needed.
She won’t understand the exquisite stylistics
Of the seductive sextins,
Not Vrubel of irrational paintings, -
She won’t be understood – by poor woman dear to me.
Her world – is not the cosmos of my feelings,
And simply – a smile bourgeois.
She – is my error dear,
Consciously by me put in the poems…
She is dear with her simplicity,
With the neatness of the soul dear.
May I be great, may she be little,
But I – will I admit to you? – am not worthy of her!..
Посвящение
Тебя не зная — всюду, всюду
Тебя искал я, сердцем юн:
То плыл на голубую Суду,
То на нахмуренный Квантун…
Мне много женских душ дарило
Свою любовь, свою печаль…
В них не найдя тебя, ветрило
Я поднимал — и снова в даль!
Так за второй встречалась третья…
Но не было меж них тебя…
Я не отчаивался встретить
Тебя, владычица моя!
Тогда, бесплотная доныне,
Прияла ты земную плоть:
Весной, в полях, под небом синим,
С тобой нас съединил господь.
Твой первый взгляд явил мне чудо
(Он — незабвенный амулет!):
И ты меня искала всюду,
Как я тебя, пятнадцать лет!
Найти друг друга, вот — отрада!
А жизнь вдвоем — предтеча тьмы…
Нам больше ничего не надо:
Лишь друг вне друга — вместе мы!
Dedication
Not knowing you – everywhere, everywhere
I looked for you, in heart young:
Or swam on the blue Sudha,
Or on the grim Kwantung.
Many women’s souls gave me
Their love, their sadness …
Not finding you among them, I lifted
Sail – and again and into distance!
After the second met the third…
But you were not among them…
Thus I despaired
Of meeting you, my darling!
You, until now ethereal,
The flesh of earth did accept:
In spring, under blue sky, in fields
The lord will with you unite.
Your first glance to me wonder revealed
(It – unforgettable amulet!):
And you looked for me everywhere,
As I for you, fifteen years!
To find each other, here – happiness!
And to love together – forerunner of darkness.
We don’t need anything any longer:
Just one from one – we are together!
Послание Борису Правдину о его коте «Бодлэр»
Прекрасно озеро Чудское…
Языков
Ваш кот Бодлэр мне кажется похожим
На чертика, на мышку и крота.
Даст сто очков всем смехотворным рожам
Смешная морда Вашего кота.
Нет любознательней и нет ручнее,
Проказливей и веселей, чем он.
Моя жена (целуется он с нею!)
Уверена, что он в нее влюблен…
О нем мы вспоминаем здесь с тоскою
И лишь о нем поэтова мечта…
О, как прекрасно озеро Чудское,
Создавшее подобного кота.
Message to Boris Pravdin about his cat Baudelaire
The Chudskoye Lake is beautiful…
Yazukov
Your cat Baudelaire to me appears
Like devil, mole and mouse.
Will give hundred points to all ridiculous faces
The laughable face of your puss.
There is none more curious and tamer,
More mischievous than him and happier.
My wife (he kisses her!)
Is certain that he is in love with her.
Of him we here recollect with angst
And about it is dream of a poet…
Oh, how beautiful is Chudskoye Lake,
Having created the similar cat.
После «Онегина»
Сегодня утром после чая,
Воспользовавшись мерзлым днем,
«Онегина» — я, не скучая,
Читал с подъемом и огнем.
О, читанные многократно
Страницы, юности друзья!
Вы, как бывало, ароматны!
Взволнован так же вами я!
Здесь что ни строчка — то эпиграф!
О, века прошлого простор!
Я современности, как тигров,
Уже боюсь с недавних пор.
И если в пушкинское время
Немало было разных «но»,
То уж теперь сплошное бремя
Нам, современникам, дано…
Конечно, век экспериментов
Над нами — интересный век…
Но от щекочущих моментов
Устал культурный человек.
Мы извращеньем обуяны,
Как там, читатель, ни грози:
И духу вечному Татьяны
Мы предпочтем «душок» Зизи!..
After “Onegin”
After tea today morning,
Using the frozen day,
“Onegin” – and I, not sorrowing,
Read with the rise and the flame.
O, many times read
Pages, friends of my youth!
You are, as you were, fragrant!
I am thus excited by you!
Here every line – is epigraph!
O, space of century foregone!
The modernity, like tigers,
I fear since recent times.
And if in the times of Pushkin
There was a lot of different “but’s,”
Now is the solid burden
Given to you, contemporaries…
Of course, century of experiments
Is above us – interesting time…
But from the tickling moments
The cultured man is tired.
We are obsessed with perversion,
Don’t threaten there, the reader:
And to Tatyana’s eternal soul
We prefer “Souls” of Zizi!..
Последние зеленые листки
На эстляндском ли берегу, восемнадцатого ноября,
У Балтийского в сизый цвет моря выкрашенного,
Над вершинами гор и скал — я над крышами иду, паря,
В бездну тучи летят песка, шагом выкрошенного.
Что за пламенная мечта, увлекающая, словно даль,
Овладела опять душой? чего выскочившая
И вспорхнувшая снова ввысь, возжелала ты, птица-печаль,
В это утро, как малахит, все заиндевевшее?
Цель бесцельных моих шагов — не зеленые ли вы, листки,
Уцелевшие от костлявой, — сочувствующие, —
Той, что осенью все зовут, покровительницы чар тоски,
Той, чьи кисти — шалобольные, безумствующие?..
Last green leaves
On the Estonian shore, on eighteenth of November,
By Baltic sea in grey colour painted,
Over tops of mountains and rocks – I above roofs go, soaring,
With crumbled step into abyss of cloud flies’ sand.
What fiery dream, fascinating, like distance,
Mastered again the soul? What popped up
And fluttered above, did you wish, bird-sadness,
In this morning, all frosty, like malachite?
Aim of my aimless steps, - aren’t you green, leaves,
Survivors of the bony, - compassionate, -
You, that are called autumn, conquerors of charm of angst,
That whose brushes – are insane, mad?..
Ты влилась в мою жизнь, точно струйка Токая
В оскорбляемый водкой хрусталь.
И вздохнул я словами: «Так вот ты какая:
Вся такая, как надо!» В уста ль
Поцелую тебя иль в глаза поцелую,
Точно воздухом южным дышу.
И затем, что тебя повстречал я такую,
Как ты есть, я стихов не пишу.
Пишут лишь ожидая, страдая, мечтая,
Ошибаясь, моля и грози.
Но писать после слов, вроде: «Вот ты какая:
Вся такая, как надо!» — нельзя…
You poured into my life, like such a stream
Into crystal by vodka offended.
And inhaled I with words: “such you may be:3
All is such, as is needed!”
I’ll kiss you on the lips or on the eye,
I breathe the youthful air exactly.
And because I met you as such
As you are, I am poems not writing.
They write awaiting, suffering, dreaming,
Erring, praying and thundering.
But to write after words, “Such art thee:
All, such as needed” – is not allowed.
Потемкин
Его я встретил раза два в гостиной
У Сологуба в грешный год войны,
Когда мы были пьяны и гнойны
Своей опустошенностью гордынной…
Американцем он казался: длинный,
Проборчатый — как янки быть должны —
В сопровождении своей жены —
Красавицы воистину картинной.
О чем он пел? Кому он отдал рань
Своей души? Простецкая герань
К цветам принадлежит, что ни скажите…
Над пошлостью житейскою труня,
Незлобивость и скромность сохраня,
Посильно он рассказывал о быте…
Potyomkin
I met him twice in the living room
In sinful wartime year at Sologub,
When we were drunk and purulent
With its devastation proud…
He seemed an American: long,
Picky – as the Yanks must be,
With his wife’s accompaniment –
Truly picturesque are the beauties.
Of what he sang? To what he’d given
His soul’s start? Prosthetic geranium
To flowers belongs, whatever you may tell…
Joking over living baseness,
Keeping good-naturedness and shyness,
He told of life as much as possible.
Похоронная ирония
Мы помолимся, когда придем на вынос:
Господи! Спаси нас, Господи, спаси нас!
И подумаем, склоняясь над могилой:
Господи! Помилуй, Господи, помилуй!
И о жизни мы помыслим в нашем тайном:
Господи! Подай нам, Господи, подай нам!..
Funeral irony
We will pray when we come to take out:
God! Save us, save us, God!
And we’ll think as over the grave we bend:
God! Have mercy on us, have mercy on us, God!
In your secret to all life we’ll give thought:
God! Give to us, give to us, God!..
Похороны
1
Страна облачается в траур —
Великий поэт опочил…
И замер от горя преемник,
Чей гений певец отличил.
Театры беззвучны, как склепы;
На зданиях — черный кумач;
Притихли людей разговоры;
Бесслезен их искренний плач.
Лишилась держава пророка,
Устала святая звезда,
Светившая темному миру
Путь мысли, любви и труда.
Унылы холодные зори,
И мглисты бесцветные дни,
А ночи, как горе, глубоки,
Как злоба, жестоки они.
Рыдают воспетые ветры,
Поют панихиду моря,
Листву осыпают деревья
В июне, как в дни сентября.
2
Сияет торжественно лавра,
Но сумрачны лики икон;
Выходит старейший епископ
Из врат алтаря на амвон.
Выходит за ним духовенство, —
Оно в золоченой парче.
Кадило пылает в лампаде,
Лампада мерцает в свече.
Толпой окруженный народа,
Подходит к собору кортэж;
Но где же стенанья и слезы,
И скорбные возгласы где ж?
В толпе и природе затишье —
Ни жалоб, ни воплей, ни слез:
Когда умирают поэты,
Земное под чарами грез.
Несут светлоокие люди
Таинственный гроб к алтарю,
И славят церковные хоры
Загробного мира зарю.
Над гробом склонился преемник —
Безмолвен, как строгий гранит —
С негреющим солнцем во взоре
И лунною сенью ланит.
Он смотрит на первую маску:
Смерть шутит жестоко и зло…
Он видит — как лилии руки,
Он видит — как мрамор чело.
3
Что смолкли церковные хоры?
Что, в диве, склонилась толпа? —
С небес светозарною дымкой
Сквозь купол струится тропа.
По этой тропе лучезарной
Снисходит поющий эдем;
То звуки нездешних мелодий!
То строфы нездешних поэм!
Очнулся скорбящий наследник,
Он вещую руку простер;
И солнце зажглося во взоре,
И вспыхнула речь, как костер.
— Живи! — он воскликнул; и тотчас
Поднялся из гроба поэт;
Он был — весь восторг вдохновенья,
Он был — весь величье и свет!
Он принял от ангела лиру
И молвил, отбросив аккорд,
Земною кончиною счастлив,
Загробным рождением горд:
— О, люди друг другу не верят…
Но лгать им не станет мертвец:
Я песней тебя короную,
И ты — мой наследник, певец!..
4
Когда же расплылось виденье, —
Как жизнь, неразгаданный гроб
Хранил в себе прах, еще юный,
И ждал его червь-землекоп.
От чар пробужденная лавра
Не знала, — то чудо иль сон?..
То знал коронованный песней,
Но тайну не вытаит он.
Бряцала ли лира в соборе,
Спускался ль заоблачный мир,
И кто был преемник поэта —
Пророк или просто факир?..
Funeral
1
The country goes into mourning –
A great poet is deceased.
And heir has frozen from sorrow,
Whose genius singer distinguished.
Like crypts theaters are noiseless;
The black flag on the buildings;
Went silent the people’s speeches;
Their sincere killer is tearless.
The country lost its prophet,
Got tired the holy star,
Lighting in the dark world
The way of thought, love and labor.
Cold dawns had chilled,
And hazy are colorless days,
And nights, like sorrow, deep,
Like spite, cruel are they.
Weep the glorified winds,
Funeral to the sea they sing,
Leaves showered the trees
Like in September, in June.
2
Solemnly shines the laurel,
But dusky are faces of icons;
Comes out the old bishop
From gates of altar to pulpit.
Clergy leaves after him, -
It is in a golden brocade.
Censor in lamp is aflame,
Like a candle shines lamp.
Surrounded by crowd of people,
Motorcade approaches the cathedral;
But where are moaning and tears,
And mournful exclamations, where?
Quiet in nature and crowd –
No complaint, no tears, no screams:
When the poets die,
Earthly under charm of dreams.
Light-eyed people bear
Secret coffin to the altar,
And glory the church choirs
The dawn of life after.
Over coffin the heir bends –
Silent, like strict granite -
In sight with not warming sun
The canopy of the moon lights.
He looks at the first mask:
Cruelly and evilly jokes death…
He sees – like lilies the hands,
He sees – like marble the forehead.
3
Why quieted the church choirs,
Why, crowd bent wonderful?
With luminous smoke from the skies
Through cupolas flows the trail.
On this trail radiant
The singing Eden descends;
The sounds of foreign melodies!
The lines of foreign poems!
The grieving heir woke up,
The wise arm stretched out;
And sun burned in sight,
And speech like bonfire broke out.
“Live,” he exclaimed; and at once
From coffin the poet rose;
He was – inspiration’s delight,
He was – all light and greatness!
He accepted the lyre from the angel
And muttered, throwing the chord,
That of his earthly fate he is happy,
Of post-mortal birth, proud;
O, people won’t one another believe…
But the dead one will them be deceiving:
With song I crown thee,
And you – my heir, singer!
4
When blurred the vision, -
Like life, the unresolved coffin
Keeps in itself ash, still young,
And waits the digger-worm.
Laurel awakened from charms
Knew not, - dream or miracle?..
But knew with song crowned,
And will not melt secretly.
In cathedral rattled the lyre,
Descending into the world empyrean,
And who was the poet’s heir –
Prophet or simply a fakir?
Почему бы не встречаться…
Почему бы не встречаться
Нам с тобой по вечерам
У озер, у сонных речек,
По долинам, по борам?
Отчего бы нам не грезить
От заката до зари?
Это что-то вроде счастья,
Что ты там ни говори!
Why Not To Meet
Why not to meet
For me and you in the evenings
By lakes, by rivers sleepy,
By forests, by valleys?
Why not to dream
From sunset to sunrise?
It is like happiness something,
That you will not tell us!
Почтальон
То по шоссе, для шины колком,
То по тропинке через лëн,
То утрамбованным просëлком
Велосипедит почтальон.
Он всем знаком. Он старый Перник.
Он служит здесь тридцатый год.
Письмо от Щепкиной-Куперник
Он мне в окно передает.
Я приглашаю на террасу
Его, усталого, зайти,
Чтоб выпить хересу иль квасу
И закусить в его пути.
Он входит очень деликатно
И подвигает стул к столу.
А море благостно-закатно,
Подобно алому стеклу.
Сосредоточенно и ровно
Он пьет токайское вино.
Что пишет мне Татьяна Львовна?
Но, впрочем, кажется, темно.
Mailman
On the highway, that tire did prick,
Through the flax on the trail,
On the compacted track
Went mailman on a bicycle.
He knows all. He’s old Pernik.
He serves thirtieth year.
Through the window he gives me
Shepkin-Kupernik’s letter.
I invite him on terrace
For him to come tired,
To drink sherry or kvas
And in his way to bite.
He comes very delicately
And brings chair to the table.
And blissfully-sunset is the sea,
Like the glass of scarlet.
Concentratedly and evenly
He drinks Tokay wine.
What does Tatyana Lvovna write to me?
But, it appears, it’s dark.
Почти газелла
И розы, и грезы, и грозы — в бокалы!
Наполним бокалы — осушим бокалы!
Звените, как струны, как лунные струны,
С напитком ледяным, бокалы!
Плещите, как моря седые буруны,
Плещите нектаром, бокалы!
Вскрутите восторгов волшебные руны,
Со льдом раскаленным бокалы!
И вспыхнут в крови огневые Перуны,
Когда испарятся бокалы!..
Almost gazelle
In shot glasses – roses, and dreams, and thunders!
We’ll fill the shot glasses – we’ll dry the shot glasses!
Ring, like strings, like moon’s strings,
With icy drink, shot glasses!
Splash, like gray sea waves,
Splash with nectar, shot glasses!
Twist delights’ magical runes,
With red-hot ice shot glasses!
And will flare up in blood fiery Perunes,
When will evaporate the shot glasses!
Поэза «egо» моего
Из меня хотели сделать торгаша,
Но торгашеству противилась душа.
Смыслу здравому учили с детских дней,
Но в Безразумность влюбился соловей.
Под законы все стремились подвести, —
Беззаконью удалось закон смести.
И общественное мненье я презрел,
В предрассудки выпускал десятки стрел.
В этом мире только я, — иного нет.
Излучаю сквозь себя огни планет.
Что мне мир, раз в этом мире нет меня?
Мир мне нужен, если миру нужен я.
Poem of my “ego”
They wanted to make me into a trader,
But trading was repellent to the soul.
They taught common sense since early years,
But in love with Foolishness was nightingale.
All under the law strove to bring, -
With lawlessness the law away was swept.
And I despised the people’s oblivion,
With prejudice ten arrows were let out.
In this world only I, - can’t be another.
Radiate from me the planet’s fires.
What for me is the world, that in this world there’s no me?
I don’t need the world, if the world does not need me.
Поэза «Невтерпеж»
Терзаю ли тебя иль веселю,
Влюбленности ли час иль час презренья, —
Я через все, сквозь все, — тебя люблю.
3. Гиппиус
Чем дальше — все хуже, хуже,
Все тягостнее, все больней,
И к счастью тропинка уже,
И ужас уже на ней…
И завтрашнее безнадежней,
Сегодняшнее невтерпеж:
Увы, я мечтатель прежний,
За правду принявший ложь.
Ты мне про любовь молчала,
Чужого меня не любя.
Надеялся я сначала,
Что трону потом тебя.
Но в месяцы дни стекались,
Как в реки текут ручьи,
И чуждыми мы остались, —
Не ведал твоей любви…
То в нежности, то в исступленьи,
Желая любовь вкусить,
Решался на преступленье,
Готовый тебя умертвить…
Мы пламенно отдавались,
Единым огнем горя,
Но чуждыми оставались,
Друг другу в глаза смотря.
И в месяцы дни стекались,
Как реки текут в моря.
Poem “I can’t wait”
Whether I torment or amuse you,
Whether it is hour of love or hour of contempt,
Past all this, through all this – I love you.
Z. Gippius
All father – worse and worse,
All more burdensome, more painful,
And narrower is the trail to happiness,
And there is horror on that trail…
And more hopeless is tomorrow,
Unbearable as of today:
Alas, I am a dreamer former,
Accepting as the truth a lie.
About love you have been quiet,
Not loving another me.
I hoped from the start,
That I will then be touching thee.
But days into months flowed,
Like into river flow the streams,
And strangers we remained, -
Your love I had not seen…
In tenderness, or in frenzy,
Wishing of love to taste,
On crime she decided,
Ready to put you to death…
We gave away in flames,
Burning with one fire,
But strangers we remained,
Looking each other in the eye.
And into months poured days,
Like rivers pour in the sea.
Поэза 'Villa mon repos'
Мясо наелось мяса, мясо наелось спаржи,
Мясо наелось рыбы и налилось вином.
И расплатившись с мясом, в полумясном экипаже
Вдруг покатило к мясу в шляпе с большим пером.
Мясо ласкало мясо и отдавалось мясу.
И сотворяло мясо по прописям земным.
Мясо болело, гнило и превращалось в массу
Смрадного разложенья, свойственного мясным.
Poem “Villa mon repos”
Meat ate meat, meat ate asparagus,
Meat ate fish and the wine poured.
And having paid for meat, in half-meat carriage
Suddenly rolled to the meat in a large-feathered hat.
Meat caressed meat and to meat gave itself.
And under prescriptions of the world did meat create.
Meat was ill, rotted and turned into a mass
Of stinking decay, characteristic of meat.
Поэза алых туфель
Ало-атласные туфли были поставлены на стол,
Но со стола поднимались и прижимались к губам.
Создал сапожник-художник, а инженер вами хвастал.
Ало-атласные туфли глаз щекотали гостям.
Ало-атласные туфли, вы наподобие гондол,
Помните температуру требовательной ноги?
Ало-атласные туфли, сколько купивший вас отдал
Разума и капитала — знает один Ибрагим…
Ало-атласные туфли с дымчатым кроличьим мехом
Грелись кокетно в ладонях и утопали в коврах,
Топали в пламенном гневе, то содрогались вы смехом,
Вас на подносах носили на вакханальных пирах.
Плавали бурно в шампанском, кушали пряные трюфели,
Аэропланом взлетали, били мужчин по щекам,
Ало-атласные туфли, ало-атласные туфельки!
Вы, чьи носки к молодежи! чьи каблуки — к старикам!
Poem of scarlet shoes
Scarlet-satin shoes were placed on the desk,
But from the table they stood up and the lips pressed.
Shoemaker-artist made, and engineer to you boasted.
Scarlet-satin shoes tickled eyes of guests.
Scarlet-satin shoes, you are like a boat,
Do you remember temperature of leg imposed?
Scarlet-satin shoes, how much your buyer returned
Reason and capital – only Ibrahim knows.
Scarlet-satin shoes with smoking rabbit’s fluff
Warmed coquettishly in palms and drowned in carpets,
Drowned in fiery rage, shuddered with laugh,
They carried you on trays to Bacchanal feasts.
Sang violently in champagne, ate spicy truffles,
Flew up in an airplane, beat men on cheeks,
Scarlet-stain shoes, scarlet-satin shoes!
You, whose high heels – to old men! Whose socks to the youth!
Поэза безнадежия
Я чем-то подавлен, я чем-то стеснен.
Нет слов подходящих для звончатых песен.
И май в этот год уж не прежне чудесен.
И жизнь — полуявь, полубред, полусон.
Я чем-то обижен, я как-то устал,
Мне так одосадели мелкие люди…
Мечтал о безлюдьи, как будто о чуде:
Никто из них милого мне не сказал!
Как горько от зависти, лести, интриг,
От всех подражаний! от всех посвящений!
От их увенчаний развенчан мой гений!..
Мне тяжко: я их беспощадно постиг. —
Незваная свита терзала весь год
Своими заботами, сплетнями, грязью…
Ах, есть ли ей равные по безобразью
Духовных надежд, меркантильных забот?!..
Какие-то гаденькие толмачи,
Мечты толкователи, лексионеры…
О как безнадежно бездарны и серы:
Их чувства — лягушки, их песни — грачи!
Я ими расстроен, я смят, угнетен.
Мне надо лечиться безлюдьем все лето.
Апатия, леность, усталость. Поэта
Во мне убивают, и близок мой сон…
…Маруся! Маруся! услышь, помоги! —
Ведь только в тебя упоительна вера…
Но вижу в руках твоих сталь револьвера,
А там, за тобою, не видно ни зги…
Poem Of Hopelessness
I’m depressed by something, I’m cramped by something,
For the ringing songs no fitting words.
And may in this year not formerly – wonderful,
And life – half-wake, half-sleep, half-madness.
I’m insulted by something, I somehow went tired,
I was disgusted by little people…
I dreamed of peoplelessness, as of wonder:
No one of them the sweet did tell!
How bitter from envy, from flattery, from intrigue,
From all imitation! From all beginnings!
From all crownings my genius is debunked!
I reached them without mercy, it’s heavy to me.
Uncalled retinue tormented all year
With its worries, dirt, gossips …
And, are they equal to ugliness
Hope of spiritual, mercantile worries?
Some vile interpreters,
Traders of dreams, lecturers…
O how hopelessly they are gray and mediocre:
Their feelings – frogs, their songs – starlings!
I am upset by them, and crumpled, depressed.
I must cure with desolation all summer.
Apathy, laziness, tiredness. The poet
They kill in me, and my sleep is near…
Marussia! Marussia! Help, hear! –
Only in you is intoxicating belief…
But in your hands I see steel of your revolver,
And there, behind you, nothing is seen…
Поэза без названия
Князь взял тебя из дворницкой. В шелка
Одел дитя, удобное для «жмурок»…
Он для тебя-не вышел из полка,
А поиграл и бросил, как окурок.
Он роскошью тебя очаровал
И одурманил слабый ум ликером.
И возвратилась ты в родной подвал,
Не осудив любовника укором.
Пришел поэт. Он стал тебе внимать
И взял к себе в убогую мансарду,
Но у него была старуха-мать,
Язвившая за прежнюю кокарду.
И ты ушла вторично в свой вертеп,
А нищий скальд «сошел с тоски в могилу».
Ты не могла трудом добыть свой хлеб,
Но жить в подвале стало не под силу.
И ты пошла на улицу, склонясь
Пред «роком злым», с раскрытым прейскурантом.
И у тебя в мечте остался — князь
С душой того, кто грел тебя талантом.
Poem Without A Name
Prince took you as janitor. The kids
Are dressed in silk, convenient for “blind man’s buff.”
He did not leave for you from regiment,
But played and stopped, just like a cigarette butt.
With the luxury he had you charmed
And dimmed the weak mind with liqueur.
And, lover not with reproach having judged,
You returned into own cellar.
The poet came. To heed you he began,
And took for himself the pitiful mansard.
But he had had a mother-hag,
Caustic for the previous cockade.
And to nativity scene you came second,
The poor poet “got off to grave in angst”.
With labor you could not obtain your bread,
But to live in the cellar you had no strength.
And, bowing, you went into the street,
Before “evil fate,” with open price-current
And dream was left to you – the prince
With soul of one who had warmed you with a talent.
Поэза без слов
Съёженная рябина ржаво-красного тона…
Пальчиками голубика с нежной фиолью налета…
И ворожба болота…
И колдовство затона…
И немота полета…
И крутизна уклона.
Мыши летучей, карей… Месяца позолота…
А вдалеке — две скрипки, арфы и виолончели,
И долгота антрактов, и в долготе окарины,
Трели любви соловьиной,
Палевые качели,
Pas голубой балерины,
Призраки Ботичелли
И нагота сплетенных Ингрид и фейной Эльгрины.
Poem without words
Shrunken mountain ash tone of rusty-red…
With fingers blueberry with tender violet raid…
And swamp’s develry…
And backwater’s sorcery…
And flight’s muteness…
And slope’s steepness.
Bats, brown… Gilding of moon…
And afar – two harps, cellos and violins,
And length of intermissions, and ocarinas in length,
Trills of love of nightingales,
Fawn swings,
Pas of blue ballerina,
Botticelli’s ghosts
And nudeness of Ingrid intertwined with fairy Elgrina.
Поэза белой сирени
Белой ночью в белые сирени,
Призраком возникшие, приди!
И целуй, и нежь, и на груди
Дай упиться сонмом упоений,
И целуй, и нежь, и утруди…
Белой ночью белые приветы,
Ласк больных, весенних полусны,
И любовь, и веянье весны,
И полутемени, и полусветы,
И любовь, и чувства так лесны!..
Эта ночь совсем, совсем живая!
В эту ночь приди ко мне, приди!
И судьбу свою опереди!
А сирень цветет, слегка кивая!
А любовь растет, легка, в груди!
Poem of white lilac
White night in white lilac,
Appearing ghostly, come!
And kiss, and caress, and on chest
Let’s get drunk with host of raptures,
And kiss, and caress, and make it hard…
White hellos of white night,
Caress the sick, half-song in spring,
And love, and breath of spring,
And half-darkness, and half-light,
And love, and feelings of the wood!..
This night is at all completely alive!
In this night come to me, come!
Get ahead of the fate!
And lilac blossoms, lightly bowing!
And love will crow, light, in chest!
Поэза благословения [Poem of blessing]
Я не сочувствую войне
Как проявленью грубой силы.
Страшны досрочные могилы
И оскорбительны вдвойне.
К победе красная стезя,
И скорбь на ней — исход конечный.
Безразумной и бессердечной
Войне сочувствовать нельзя.
Но есть великая война —
Война народной обороны:
Отбросить вражьи легионы
Встает пронзенная страна.
Когда отечество в огне,
И нет воды, лей кровь, как воду…
Благословение народу!
Благословение войне!
Poem of blessing
For war I do not feel sorry
As crude strength’s manifestation.
Fearful are the graves early
And twice insulting.
In the victory there is red path,
And sorrow for her – outcome endless.
I cannot be compassionate
To war thoughtless and heartless.
But there is the great war –
The war of people’s defense:
To throw off enemy hordes
The pierced homeland stands.
When homeland is aflame,
And there’s no water, pour blood, like water…
Blessing to the men!
Blessing to the war!
Поэза бывшему льстецу
Как вы могли, как вы посмели
Давать болтливый мне совет?
Да Вы в себе ль, да Вы в уме ли?
Зачем мне ваш «авторитет»?
Вы мелкий журналист и лектор,
Чья специальность — фельетон,
Как смели взять меня в свой спектор?
Как смели взять свой наглый тон?
Что это: зависть? «порученье»?
Иль просто дурня болтовня?
Ничтожества ли озлобленье
На светозарного меня?
Вы хамски поняли свободу,
Мой бывший льстец, в искусстве тля,
И ныне соблюдая моду,
Поносите Вы короля!
Прочь! Прочь! а ну Вас к Николаю!
Работайте на экс-царе!
Я так пишу, как я желаю, —
Нет прозы на моем пере!..
А Вы, абориген редакций,
Лакей газетных кулаков,
Член подозрительнейших фракций,
Тип, что «всегда на все готов»…
Вы лишь одна из грязных кочек
В моем пути, что мне до них?
И лучшая из Ваших строчек —
Все ж хуже худшей из моих!
Не только Ваш апломб пигмея, —
Апломб гигантов я презрел,
И вот на Вас, льстеца и змея,
Свой направляю самострел!
Да ослепит Вас день весенний,
И да не знают Вас века!
Вы — лишь посредственность, я — гений!
Я Вас не вижу свысока!
Poem to past flatterer
How could you, how did you dare
To give me gossipy advice?
You in your self, you in your brain?
What for is authority of yours?
You’re petty journalist and lector,
Whose specialty is – feuilleton,
How dare they take me in spectrum?
How dare they take their cheeky tone?
What is this: envy? “Order”?
Or stupid talk simply?
Is the nonentity bitter
For the radiant me?
You boorishly understood freedom,
My former flatterer, smoldering in art,
And now observing fashion,
You vilify the tsar!
Away! Away! You go to Nicholas!
You work for the former tsar!
Thus I write, this I wish, -
There is no prose in my feather!..
And you, aborigine of editions,
Lackey of newspaper fists,
Member of suspicious factions,
Type that “for all is ready always”…
From dirty tussocks you alone
In my way, what for me to them?
And the best of your lines –
Worse than the worst of mine!
Not only your pygmy’s aplomb –
I despised giants’ aplomb,
And on you, flatterer and serpent,
I’ll direct my crossbow!
And the spring day will blind you,
And don’t know you for centuries!
You – mediocrity, I – genius!
From above I don’t see thee!
Поэза верной рыболовке
Идем ловить форелей на пороги,
В леса за Aluoja, к мызе Rant.
Твои глаза усмешливы и строги.
Ты в красном вся. Жемчужно-босы ноги.
И меж двух кос — большой зеленый бант.
А я в просторной черной гимнастерке,
В узорной кепке, в русских сапогах.
Не правда ль, Tuu, если взоры зорки,
Сегодня здесь, а завтра мы в Нью-Йорке.
И некая тревожность есть в ногах?
Остановись у криволапой липы
И моментально удочку разлесь:
Форелей здесь встречаются все типы,
У обезводенных так сиплы всхлипы,
А иногда здесь бродит и лосось…
И серебро, и золото, и бронза!
Широкие и узкие!.. Итак,
Давай ловить восторженно-серьезно,
По-разному: плечо к плечу и розно,
Пока домой нас не погонит мрак.
Придя домой, мы рыб свернем в колечки,
И сварим их, и сделаем уху.
А после ужина, на русской печке,
Мы будем вспоминать о нашей речке
И нежиться на кроличьем меху…
Poem Of Faithful Fishing
We go to catch the trouts on the porches,
In forests after Aluoja, to May Rant.
Sarcastic but strict are your eyes.
You are all beauteous. Pearly-bare are your feet.
And among two braids – the big green band.
And I with spacious black blouse
In patterned cap, in Russian boots.
Is it not true, Tiiu, the eyes are sharp,
Today we’re here, tomorrow in New York.
And in the legs certain panic?
Stopped at the crooked linden
And momentarily to sprawl the fishing rod:
All types meet the trout here,
From dehydrated come the sobs,
And sometime here wanders the salmon…
And silver, and the gold, and the bronze!
Wide and thin!.. Thus,
Let’s catch delightfully-seriously,
On equal: shoulder in shoulder and differently,
Like darkness at home would not chase us.
Coming home, we will turn fish into rings,
And we’ll boil, and we’ll into soup them turn.
And, on a Russian stove, after dinner
We will remember about our river
And bask upon the rabbit fur…
Поэза весеннего ощущения
От тоски ты готова повеситься,
Отравиться иль выстрелить в рот.
Подожди три оснеженных месяца, —
И закрутит весна хоровод.
Будут петь соловьи о черемухе,
И черемуха — о соловьях.
Дай-то бог револьверу дать промахи
И веревке рассыпаться в прах.
Будут рыб можжевеловой удочкой
Подсекать остриями крючка.
Будет лебедь со снежною грудочкой
Проплывать по реке, так легка.
Будут почки дышать влагой клейкою,
Зеленеть и струить аромат,
И, обрадованные лазейкою,
Ливни шейку твою обструят.
Зачеремушатся, засиренятся
Под разливной рекою кусты.
Запоют, зашумят, завесенятся
Все подруги твои, как — и ты.
Зазвенит, заликует, залюбится
Все, что гасло зимой от тоски.
Топором все сухое обрубится,
Смело сочное пустит ростки.
Чем повеситься, лучше загрезиться.
Не травись и в себя не стреляй.
Как-нибудь перебейся три месяца,
Ну, а там недалеко и май!
Poem of Feeling of Spring
You are ready from gloom to suicide,
Hang yourself, or shoot in the mouth.
Wait a while - and the spring will come to your side
After just three more snowy months.
Nightingales of the cherry will whistle,
Full of nightingales cherry will stand.
May go past you the shot from the pistol
And the rope fall apart in your hands.
With the fishing rods made of redwood
People will catch the fish on the hook,
And the swan with white breast and white feathers
Will swim lightly upon the lake.
Mounds will breathe with dampness and drown,
Will send redolence and be green,
And your neck, as it gives a way down,
Will become pouring with rain.
And the bushes under flooding river
Into lilac and cherry will bloom.
Noisy, singing, the spring will deliver
All your girlfriends and also - you.
And will love, and will bloom, and will spring again
All that dimmed in the winter from gloom.
All the dry will be cut by axe-wielding hand
And the juicy will bravely bloom.
Do not kill yourself, do not hang your head,
Rather let your fantasy play.
We will live through these months however we can,
And soon afterwards - it is May!
Поэза влияний Сreme d’Еpinne Vinete
Соловьи поют сиреньи мотивы
Из бокалов зеленых весны,
И гудящие локомотивы
На ажуре весны так грузны…
Вся весна соловьится, пьянея,
Как и я, как и ты, как и все.
И у жертвенника Гименея
Мир, брачуясь, приникнул к росе…
На душе так светло соловьисто, —
Вся она — аромат, звон и свист!
И от этого вешнего свиста
Соловьится сирень — аметист…
Poem of influence of Сreme d’Еpinne Vinete
Nightingales sing the lilac motives
From the spring’s glasses green,
And humming locomotives
So heavy on the openwork of spring…
Spring is full of nightingale, drunk,
Like me, like you,
Like all, and at altar of Hymen
World, getting married, leaned to dew…
It’s bright – nightingale-like in the soul, -
It is – aroma, ringing and whistle!
And spring whistle from this
Nightingale-like is lilac – amethyst…
Поэза вне абонемента
Я сам себе боюсь признаться,
Что я живу в такой стране,
Где четверть века центрит Надсон,
А я и Мирра — в стороне;
Где вкус так жалок и измельчен,
Что даже, — это ль не пример? —
Не знают, как двусложьем Мельшин
Скомпрометирован Бодлэр;
Где блеск и звон карьеры — рубль,
А паспорт разума — диплом;
Где декадентом назван Врубель
За то, что гений не в былом…
Я — волк, а Критика — облава!
Но я крылат! И за Атлант —
Настанет день! — польется лава —
Моя двусмысленная слава
И недвусмысленный талант!
Poem without subscription
I myself fear to acknowledge,
That I live in such a land,
Where Nadson rules for centuries,
And I and Myrrha – on the side;
Where taste is pitiful and changing,
What even, - is it not the example?
They don’t know how in two syllables Melshin
Compromised Baudelaire;
Where shine and sound of career – ruble
And passport of reason – degrees;
Where a decadent is called Vrubel
For that in past he was not genius.
I am wolf, and Critic is raid!
But I am winged! And after Atlas –
Will be day! – the lava pours –
My ambiguous fame
And talent unambiguous!
Поэза возмездия
Моя вторая Хабанера
Взорвалась, точно динамит.
Мне отдалась сама Венера,
И я всемирно знаменит!
То было в девятьсот девятом…
Но до двенадцатого — дым
Все стлался по местам, объятым
Моим пожаром золотым.
Возгрянул век Наполеона
(Век — это громогласных дел!)
Вселенского Хамелеона
Душа — бессмертный мой удел.
Издымлен дым, и в льстивый танец
Пустился мир, войдя в азарт.
Я — гениальный корсиканец!
Я — возрожденный Бонапарт!
На острова Святой Елены
Мне не угрозен небосклон:
На мне трагические плены,
Зане я сам Хамелеон!
Что было в девятьсот девятом,
То будет в миллиард втором!
Я покорю миры булатом,
Как покорял миры пером.
Извечно странствуя с талантом
На плоской лосскости земной,
Был Карлом Смелым, был я Дантом,
Наполеоном — и собой.
Так! будет то, что было, снова —
Перо, булат, перо, булат…
Когда ж Земли падет основа —
О ужас — буду я крылат!..
Poem of vengeance
My second Habanera
Like dynamite did explode.
Venus gave herself to me,
And I’m famous all around the world!
It was in year nineteen nine…
But before twelfth – the smoke
All were creeping to places, embraced by
My fire of gold.
Rose up the century of Napoleon
(Century – of deeds loud!)
Of universal chameleon
Soul – my deathless lot.
Smoky is smoke, and in flattering dance
The world set off, going into delight
I – am a Corsican genius!
I – reincarnated Bonaparte!
On the Saint Helen’s island
The sky me does not threaten:
On me are tragic prisons,
I am a chameleon in them!
What happened in nineteen nine,
Will be in millionth!
I will conquer world with steel of damask,
Like with feather conquering the earth.
Eternally wandering with talent
Over the glossiness of flat earth,
To be Charles the Brave, to be Dante,
With you – Napoleon.
Thus! What will be again what has happened –
Feather, damask steel, feather, damask steel…
When will fall the Earth’s basis –
O horror – I will be winged!..
Поэза возмущения
Культурнейший монарх культурной части света!
Оратор и мудрец! философ и солдат!
Внемли моим словам свободного поэта,
Гремящим, как набат!
Я говорю тебе, чья «гордая» корона
Иного ослепить способна невзначай:
Ты — варвар! ты тиран! ты — шут Наполеона!
Пред богом отвечай!
Виню тебя за то, что ты, нахмурив брови,
Воздвиг в своей стране гоненье на славян;
Виню тебя за то, что ты возжаждал крови,
Гордыней обуян!
Виню тебя за то, что мысль направил косо,
Чем запятнал себя и всю свою семью;
Виню тебя за то, что сбросил, как с откоса,
Германию свою!
Предатель! мародер! воитель бесшабашный!
Род Гогенцоллернов навек с тобой умрет…
Возмездия тебе — торжественный и страшный
Народный эшафот!
Так вот она страна Бетховена и Канта,
Плюющая в глаза славянским матерям!..
Так вот культурный центр и мощи, и таланта,
Короновавший Срам!
О, Гёте, оживи! Воскресни, светлый Шиллер!
Кричите из гробов, всеобщие друзья:
— Вильгельм, постой! в стране, где немцами мы жили
Разбойничать нельзя!
Poem of indignation
The cultured monarch of most cultured place on earth!
Orator and sage! Philosopher and soldier!
Heed my words of the free poet,
Like alarm bell, Thunder!
I tell you that, like “proud” crown,
Can by chance another one blind:
You – barbarian! You – tyrant! You’re – jester of Napoleon!
Answer before God!
I fault you that, you, frowning the brows,
Enacted chasing of Slavs in your land:
I fault you that you thirsted blood,
With the proud one overwhelmed!
I fault you that, having askew directed the thought,
You tarnished yourself and your family;
I fault you that, having thrown, as if from slope,
Your Germany!
Traitor! Marauder! Reckless warrior!
Hohenzolleen type will die with you forever…
Your vengeance – triumphant and fearsome
People’s scaffold!
Thus here is land of Bethoven and Kant,
Spitting into the eyes of Slavic mothers!..
Thus here cultural center and might, and talent,
The shame, frowning!
O, Goethe, live! Resurrect, Schiller luminous!
Shine out of coffins, universal friends!
Wilhelm, stop! In land, where we lived as Germans
It is not allowed to be bandits!
Поэза голубого вечера
Мы ехали с тобою в бричке
Широкою и столбовой.
Порхали голубые птички,
Был вечер сине-голубой.
Из леса выбежала речка
И спряталась, блеснув хвостом.
О речка, речка-быстротечка!
О призрак, выросший кустом!
Плясали серые лисички
На задних лапках pas de grace.
Мы ехали с тобою в бричке
И бредили, — который раз.
Навстречу нам ни человека!
Безлюдье мертвое и тишь.
И только хата дровосека,
Да разве ель, да разве мышь.
Смотрю: глаза твои синеют,
И бледный лик поголубел,
И только губы весенеют —
Затем, что я их алость пел…
Не по желанью, — по привычке
Нам надо двигаться с тобой,
А потому мы ездим в бричке
Проселочной и столбовой.
Poem of blue evening
I went with you in a chaise
Wide and of pillar.
Fluttered the blue birds,
Blue was the evening.
River ran out through the thicket
And hid, with tail having flashed.
Or river, fleeting-river!
O ghost, growing with bush!
Sang the grey chanterelles
On back paws pas de grace.
I rode with you in the chaise
And we were in time delirious.
For them not a man to greet!
Desertion is dead and quiet.
And only the woodcutter’s hut,
Really the fir, really the mouse.
I look: blue are your eyes,
And has turned blue the pale face,
And only spring on the lips –
For this that their scarlet I sang…
Not by wish – by habit
To move with you we need,
And then in chaise we will ride
Pillar and country road.
Поэза детства моего и отрочества
1
Когда еще мне было девять,
Как Кантэнак — стакана, строф
Искала крыльчатая лебедь,
Душа, вдыхая Петергоф.
У нас была большая дача,
В саду игрушечный котэдж,
Где я, всех взрослых озадача,
От неги вешней мог истечь.
Очарен Балтикою девной,
Оласкан шелестами дюн,
Уже я грезил королевной
И звоном скандинавских струн.
Я с первых весен был отрансен!
Я с первых весен был грезэр!
И золотом тисненный Гранстрэм —
Мечты галантный кавалер.
По волнам шли седые деды —
Не паруса ли каравелл? —
И отчего-то из «Рогнеды»
Мне чей-то девий голос пел…
И в шторм высокий тенор скальда
Его глушил — возвестник слав…
Шел на могильный холм Руальда
Но брынским дебрям Изяслав.
Мечты о детстве! вы счастливы!
Вы хаотичны, как восторг!
Вы упояете, как сливы,
Лисицы, зайчики без норк!
2
Но все-таки мне девять было,
И был игрушечный котэдж,
В котором — правда, это мило? —
От грез ребенок мог истечь…
В котэдже грезил я о Варе,
О смуглой сверстнице, о том,
Как раз у мамы в будуаре
Я повенчался с ней тайком.
Ну да, наш брак был озаконен,
Иначе в девять лет нельзя:
Коробкой тортной окоронен,
Поцеловал невесту я.
3
Прошло. Прошло с тех пор лет двадцать,
И золотым осенним днем
Случилось как-то мне скитаться
По кладбищу. Цвело кругом.
Пестрело. У Комиссаржевской
Благоухала тишина.
Вдруг крест с дощечкой, полной блеска
И еле слышимого плеска:
Варюша С. — Моя жена!
Я улыбнулся. Что же боле
Я сделать мог? Ушла — и пусть.
Смешно бы говорить о боли,
А грусть… всегда со мною грусть!
4
И все еще мне девять. Дача —
В столице дач. Сырой покров.
Туман, конечно. Это значит —
Опять все тот же Петергоф.
Сижу в котэдже. Ряд плетеных
Миньонных стульев. Я — в себе,
А предо мною два влюбленных
Наивных глаза. То — Бэбэ.
Бэбэ! Но надо же представить:
Моя соседка; молода,
Как я, но чуточку лукавит.
Однако, это не беда.
Мы с ней вдвоем за файв-о-клоком.
Она блондинка. Голос чист.
И на лице лазурнооком —
Улыбка, точно аметист.
Бэбэ печальна, но улыбит
Свое лицо, а глазы вниз.
Она молчит, а чай наш выпит,
И вскоре нас принудит мисс,
Подъехав в английской коляске,
С собою ехать в Монплезир,
Где франтам будет делать глазки,
А дети в неисходной ласке
Шептать: «но это ж… votre plaisire?..»
5
Череповец! пять лет я прожил
В твоем огрязненном снегу,
Где каждый реалист острожил,
Где было пьянство и разгул.
Что ни учитель — Передонов,
Что ни судеец — Хлестаков.
О, сколько муки, сколько стонов,
Наивно-жалобных листков!
Давно из памяти ты вытек,
Ничтожный город на Шексне,
И мой литературный выдвиг
Замедлен по твоей вине…
Тебя забвею. Вечно мокро
В твоих обельменных глазах,
Пускай грядущий мой биограф
Тебя разносит в пух и прах!
6
О, Суда! голубая Суда!
Ты, внучка Волги! дочь Шексны!
Как я хочу к тебе отсюда
В твои одебренные сны!
Осеверив свои стремленья,
Тебя с собой перекрылив
К тебе, река моя, — оленья
За твой стремительный извив.
Твой правый берег весь олесен,
На берегу лиловый дом,
Где возжигала столько песен
Певунья в тускло-золотом.
Я вновь желаю вас оперлить,
Река и дева, две сестры.
Ведь каждая из вас, как стерлядь:
Прозрачно-струйны и остры.
Теките в свет, душой поэта,
Вы, русла моего пера,
Сестра-мечта Елисавета
И Суда, греза и сестра!
Poem of my childhood and teens
1
When I was only nine years old
Like Cantenac – the glass, the stanzas
The winged swan sought
Soul, Peterhoff inhaling.
We had a large house,
In garden the toy house,
Where I, puzzling all the grown-ups,
Could expire in the spring bliss.
Fascinated by Baltic maiden,
Caressed by rustle of the dunes,
Of the royal I dreamed
And of ringing of Scandinavian strings.
From the first springs I was entranced!
I was a dreamer from the first springs!
And embossed with gold Granstrem –
The gallant cavalier of dream.
On waves went the gray-haired granddads –
For sail or caravel?
And voice of some girl
Sang me something from “Rogned”…
And in high storm the tenor of the skald
Deafened him – the glory’s herald…
And went to grave hill of Ruald
Izyaslav on Brynsky wilds.
Dreams of childhood! You are happy!
Like delight you are in chaos!
Like plums you will be intoxicated,
Foxes, bunnies, without holes!
2
But still I was only nine,
And the toy cottage there had been,
In which – truth, is it fine? –
The child could expire in the dreams…
In cottage I dreamed of Vara,
Of the dark peer, of that,
How once with mother in boudoir
I secretly her did wed.
Well, was legal our wedding,
It can’t be otherwise at nine;
With the cake box crowned,
I kissed the bride.
3
It passed. It passed from that time twenty years,
And on the autumn day of gold
It happened for me to wander
The cemetery. Around it bloomed.
Colorful. At Kommissarzhev
Fragrant was the quiet.
Suddenly cross with board, full of shining
And splashes barely heard:
Varyusha S. – wife of mine!
I laughed. What the more
Could I do? You left – and go.
It’s laughable to speak of pain,
And sorrow… always with me sorrow!
4
And still I am nine. House –
In dacha capital. Damp is veil.
Fog, of course. It means this:
The same Peterhof again.
I sit in cottage. Row of wicker
Minion chairs. I – in myself,
And before me two enamored
Naïve eyes. You – Babe.
Babe! But you need to introduce:
Young like me, my neighbor;
But a little bit deceiving, once
It is not despair.
I’m with her together at five.
She is blonde. Clear is the voice.
And on the face azure-eyed –
A smile, like amethyst.
The babe is sad, but will smile
Her face, lowering the eyes.
She’ll drink your tea, she is silent,
And soon the miss will force us,
Having arrived in English chariot,
You must go to Monpleisir
Where they will make eyes for the dandies,
And children in non-original tenderness
Whisper: “but what is this… votre plaisire”?..
5
Cherepovets! For five years I lived
In your dirty snow,
Where sharpened every realist,
Where there was drunkenness and orgies.
Any teacher – Peredonov,
Any judge – Hlestakov.
O, so many moans, so many torments,
Naively-pitiful leaflets!
Long since you poured from memory,
Sheksna, the nothing town,
And my extension literary
By your fault is slowed down…
I will forget you. It’s wet eternally
In your deprived eyes,
Let my coming biographer
Carry you in fluff and dust!
6
O, Suda! The Suda blue!
You, granddaughter of Volga! Sheksna’s daughter!
How I want from here to you
In approved dreams of yours!
Having its aspirations severed,
Blocking you with yours
To you, my river – the deer
After your ambitious twist.
Your right shore is covered in forests,
A purple home upon the shore,
Where burned many songs
The singer in dim-gold.
Again I wish to feather you,
River and maiden, sisters two.
Each from you, like a sterlet:
Sharp and transparent.
Flow into light, with soul of a poet,
You, beds of my feather,
Sister-dream Elizabeth
And Suda, dream and sister!
Поэза для беженцев
В этой маленькой русской колонии,
Здесь спасающей от беззаконий
Свои бренные дух и тела,
Интересы такие мизерные,
Чувства подленькие, лицемерные,
Ищут все лишь еды и тепла.
Все едят — это очень естественно,
И тепло в наше время существенно —
С этим спорить не будет никто.
Но ведь, кроме запросов желудочных
И телесных, есть ряд мозгогрудочных,
Кроме завтраков, дров и пальто.
Есть театр, есть стихи, есть симфонии.
Есть картины, и, если в Эстонии
Ничего нет такого для вас,
Соотечественники слишком русские,
Виноваты вы сами, столь узкие,
Что теряете ухо и глаз.
Если здесь, в деревушке, подобного
Ничего не найти, кроме сдобного
Хлеба, можно давать вечера
Музыкально-поэзо-вокальные,
Можно пьесы поставить лояльные
И, пожалуй, плясать до утра.
Можно вслух проштудировать Гоголя
(Ах, сознайтесь, читали вы много ли
Из него в своей жизни, друзья!..).
Можно что-нибудь взять из Некрасова,
Путешествие взять Гаттерасово,
Если Нитцше, допустим, нельзя…
Но куда вам такие занятия,
Вызывающие лишь проклятия, —
Лучше карты, еда и разврат!
Лучше сплетни, интриги и жалобы,
Что давно-де войскам не мешало бы
Взять для ваших удобств Петроград!..
Poem to Refugees
In these miniature Russian colonies
Those who are hiding from lawlessness
Their sinful bodies and souls,
Interests are so pitiful
Feelings vicious and hypocritical:
They seek only food and warmth.
They all eat - it is only appropriate,
And the warmth in our time is important too,
Nobody will argue with that.
But apart from the warmth and the victuals
There are needs mental and spiritual,
Besides breakfast and wood and coat.
There is theater, symphony and poems,
There are paintings, and if in Estonia
There is no such delight,
My compatriots, Russian terribly,
It's your fault that you see things narrowly,
And you lose your hearing and sight.
If you'll find nothing like this within this land
And this village except the wheat bread,
Maybe at nights we will perform
Shows of music and poems, and vocalists
We will give majestic performances
And perhaps we will dance until dawn.
Maybe we'll declaim aloud Gogol's thought
(Fess up: you did not read a lot
Of his work in your life, dear friends).
Maybe take something from Nekrasov
And to know travels of Hatteras, if
Nietzsche, for one, the powers forbid.
But what are such pursuits to you
Calling nothing but curses out of you
Better revelry, maps and food!
Better gossip, intrigue and constant complaints
That for long the army should have advanced
For your sake to retake Petrograd.
Поэза для Брюсова
Вы, чьи стихи как бронзольвы,
Вы поступаете бесславно.
Валерий Яковлевич! Вы —
Завистник, выраженный явно.
Всегда нас разделяла грань:
Мы с вами оба гениальцы,
Но разных толков. Ваша брань —
Уже не львы, а просто зайцы…
Различны данные у нас:
Я — вдохновенностью экватор,
И я осоловил Парнас,
Вы — бронзовый версификатор!
И свой у каждого подход
Все к тем же темам мирозданья,
У каждого свой взгляд, свой взлёт,
Свои мечты, свои заданья.
Вы — терпеливый эрудит,
И Ваше свойство — всеанализ.
Я — самоучка-интуит, —
Мне непонятна Ваша зависть!
Но чем же, как не ею, чем
Я объясню нападки Ваши
На скудость тем, моих-то тем!
На лейт-мотивность, мая краше!
Не отвечаю никому:
Достойных нет. Но Вам отвечу,
Я вам отвечу потому,
Что верю в нашу снова встречу.
Я исто смел. Я исто прям.
Вас ненавидят много трусов.
Но я люблю Вас: вот я Вам
И говорю, Валерий Брюсов.
Не вы ль приветили меня
В те дни, когда еще бутылки
Журчали, весело звеня,
Как Фофанов приветил пылкий?
Я Вам признателен всегда,
Но зависть Вашу не приемлю…
Прояснись, каждая звезда,
Ты, озаряющая землю!
Poems for Bryusov
You, whose poems are lions of bronze,
You behave without glory.
Valeriy Yakovlevich! You are envious –
As expressed clearly.
The edge divided us always:
Geniuses are you and me,
But different senses. Your scolding –
Already not lions, bunnies simply…
Different are our records:
I – inspiration’s equator,
And I stunned Parnasus,
You – versifier in bronze.
And each one has an approach
To the creation’s themes,
Each has his glance, flight is for each,
Its tasks, its dreams.
You – patient erudite,
And all-analysis is your entity.
I – self-taught intuit.
I do not understand your envy!
But with what, if not you, with what
Your attacks will I explain
For poverty to those, those my own!
For leitmotif, prettier than May!
But I answer no one:
None are worthy. But to answer you,
I will answer you for the reason
That I believe in our meeting anew.
I’m brave truly. I’m straight truly.
By many cowards you are hated.
But I love you: this for ye
I speak, Brusov Valeriy!
Did you not greet me
In those days, when murmured
The bottles, ringing joyfully,
As greeted Fofanov ardent?
And I am grateful to you forever,
And will not your envy accept…
Clear up, every star,
You that shone on the land!
Поэза для лакомок
Berrin, Gourmets, Rabon, Ballet,
Иванов, Кучкуров и Кестнер
Сияли в петербургской мгле —
Светил верхушечных чудесней…
Десертный хлеб и грезоторт
Как бы из свежей земляники —
Не этим ли Иванов горд,
Кондитер истинно-великий?..
А пьяновишни от Berrin?
Засахаренные каштаны?
Сначала — tout, а нынче — rien:
Чтоб левых драли все шайтаны!
Bonbons de violletres Gourmets,
Пирожные каштанов тертых —
Вкушать на яхтенной корме
Иль на bеаumоndе’овых курортах.
Мечтает Grace, кого мятеж
Загнал в кургауз Кисловодска:
«О, у Gourmets был boule de neige»,
Как мятно-сахарная клецка…
И Нелли к Кестнеру не раз
Купить «пастилок из малины»
Заехала: забыть ли вас?
Вы таяли, как трель Филины!
И ты прославлен, Кучкуров,
Возделыватель тортов «Мокка»!
Ах, не было без них пиров
От запада и до востока…
А Гессель? Рик? Rabon? Ballet?
О что за булочки и слойки!
Все это жило на земле.
А ныне все они — покойки!
Poem for gourmand
Berring, Gourmets, Ballet, Rabon,
Ivanov, Kuchkurov and Kestner
In Petersburg’s darkness shined –
Gave light with apical more full of wonder…
Dessert bread and pie
And like from fresh strawberry –
Not with this is Ivanov proud,
Truly-great confectionary?..
And drunken cherries from Berrin?
The sugared onto chestnuts?
At first – tout, but now – rien:
Thus tore the left all the shaitans!
Bonbons de violletres Gourmets,
Cakes of the chestnuts grated –
To eat on the aft of yacht
Or on beaumonde’s resorts.
Dreams Grace, whom mutiny
Chased into Kislovodsk tavern:
“O, Gourmets was boule de neige,”
Like milk and sugar dumplings.
And Nelly to Kestner not once
To buy “raspberry lozenges”
Came: you to forget?
Like an owl’s quaver you did melt!
And you are gloried, Kuchkurov,
“Mokka” pies’ cultivator!
And, it was not without our feasts
From the West to the East…
And Gessel? Rik? Rabon? Ballet?
Of what are buns and pastries?
All this lived in the world,
And now they are all – chambers!
Поэза для Мадлэны
Мадлэна здесь. Мадлэна рядом. —
Сегодня видели ее…
Но нет! душа моя не рада,
И сердце холодно мое.
В волненьи не брожу по саду,
Сирень восторженно не рву,
Я только чувствую досаду
И больше прошлым не живу.
Как флер полей, как в море пена,
Как обольстившие слова,
Растаяла моя Мадлэна,
И для души уже мертва…
Прозрел: о, в прошлом все пустое!
Мечта, ты стала инженю…
Меня не трогает былое:
Я настояшее ценю!
Когда назад четыре года
Ее я встретил в первый раз,
Всю жизнь, всю юность, всю свободу
Я ей вручил без громких фраз.
Не отвергая, не приблизив,
Любя другого, но в тоске,
Она шутя бросала вызов
Мне, грезившему вдалеке.
Она брала меня за сердце
И, нежно сердце теребя,
Его колола, чтоб вертеться
Меня заставить, — не любя.
Изнемогал. Изнемогая,
Молил прижать иль отшвырнуть.
Ее игра четыре мая
Мою испытывала грудь.
Ее игра четыре лета
Из жизни вырвала моей.
Но славою стихи поэта
Обязаны, быть может, ей.
Благодарю. Но — просветленный —
Крушу безжалостно Мечту,
В свою Последнюю влюбленный,
В которой Сбывшуюся чту!
Poem for Madelaine
Madelaine is here. Madelaine is near. –
Today we had sought her…
But no! Not joyful is my soul
And my heart is cold.
In excitement in the garden I don’t wander,
Rapturously the lilac I don’t tear,
Only I feel annoyance
And I do not live in the past.
Like sea foam, like flair of fields,
Like seductive words,
My Madelaine did melt,
And is for the soul dead…
I see: empty is the past!
Dream, that an ingenue became…
I was not touched by the past:
I appreciate today!
When for four years behind us
I met her at first greeting,
All life, all beauty, all liberty
I gave to her without loud phrases.
Not rejecting, not breathing closer,
Loving another, but in sorrow,
Jokingly challenge she threw to me,
Dreaming distantly.
By the heart she took me
And, fiddling with heart tenderly,
Her bells, that to be spinning
Not loving - she abandoned.
Exhausted. Exhausted all the way,
Prayed to press or throw away.
On fourth of May her game
Experienced my chest.
Her game four years
From my life did tear.
But with glory verses of the poem
Are required of her, maybe.
I thank you. But pitilessly –
Enlightened – I crush the dream,
In love with my Last One,
In which I honor Coming One!
Поэза Дмитрию Дорину
Я перечитываю снова
Твои стихи, — и в ореол
Давно угасшего Былого
Взлетел «Тоскующий Орел»!
Ах, чувствам нет определенья…
Чего до слез, до муки жаль?
Какое странное волненье!
Какая странная печаль!
Твои стихи! — они мне милы!
На редкость дороги они!
Моя известность не затмила
Того, что помним мы одни!
И если не совсем умелы
Твои смущенные стихи,
Что мне до этого за дело,
Раз сердцу моему близки?!..
Ведь в них и Фофанов, и Пудость,
Твоей застенчивости «аль»,
И внешних лет святая скудость,
Которую-то мне и жаль…
Пусть мой порыв нелеп и вздорен, —
Я не стыжусь его; я рад,
Что где-то жив мой грустный Дорин,
Меня волнующий собрат.
Poem to Dmitri Dorin
I read again your poems
And in the nimbus
Of the long-gone Past
Flew «Sorrowful Eagle»!
Ah, there is no definition for feelings…
What’s lacking to tears, to torments?
What a strange worry!
What a strange sadness!
Dear to me are your poems!
They are to rarity dear to me!
Did not eclipse my renown
That, which remember only we!
And if not especially skillful
Is your poetry embarrassed,
What to that is my business,
That they’re near to my spirit?!..
In them Fofanov, and Poorness,
The “m” of your meekness,
And external years’ holy poverty,
Which is pitied by me.
May my impulse be absurd and ridiculous –
I’m not ashamed of it; I am glad, since
Somewhere lives my sorrowful Dorin,
My exciting sibling.
Поэза доверия
Верю небу! Верю морю!
Верю ночи! Верю дню!
Никого не опозорю!
Ничего не оскверню!
Верю солнцу! Верю смерти!
Верю вере и любви!
Каждой грезе! каждой жертве!
Слову вечному: «Живи»!
Верю в радость и страданье!
Верю в фабрику! в стихи!
Верю в строгое молчанье
И в вульгарное «хи-хи»!
Все приемлемо, все нужно, —
Это каждому скажи,
Как мне северно, как южно
Верить этой общей лжи.
Poem of trust
I trust the sea! I trust the sky!
I trust the night! I trust the day!
I will disgrace no one!
I will defile nothing!
I trust the sun! I trust the death!
I trust the faith and love!
Of each dream! Of each sacrifice!
To the eternal world, “Live”!
I trust the joy and suffering!
I trust in factory! In poems!
I trust in the silence strict
And in the vulgar “hoh-hoh”!
All is accepted, all’s required –
Thus say to each one,
For me like in the north, like in the south
It’s to believe this common lie.
Поэза доказательства
Все то, что раньше было б диким,
Теперь естественно вполне:
Стать пред решением великим —
Быть иль не быть — пришлось и мне.
Но так как дух «не быть» не может,
И так как я — певучий дух,
Отныне выбор не тревожит:
«Быть» выбрал из решений двух.
Poem of proof
All that has previously been wild,
Now is natural fully:
Before a grand decision to stand –
To be or not to be – is necessary for me.
But since the spirit cannot “not be,”
And since I am – spirit that sings,
Now the choice does not worry:
From two choices I chose “to be.”
Поэза дополнения
Для ободрения ж народа,
Который впал в угрозный сплин…
…Они возможники событий,
Где символом всех прав — кастет.
В своей «Поэзе истребленья»
Анархию я предсказал.
Прошли три года, как мгновенье, —
И налетел мятежный шквал.
И вот теперь, когда наука
Побита неучем рабом,
Когда завыла чернь, как сука,
Хватив искусство батогом,
Теперь, когда интеллигента
К «буржую» приравнял народ,
И победила кинолента
Театр, прекрасного оплот,
Теперь, когда холопу любо
Мазнуть Рафаэля смолой, —
Не вы ль, о футуристы-кубо,
Происходящего виной?
Не ваши ль гнусные стихозы
И «современья пароход»
Зловонные взрастили розы
И развратили весь народ?
Не ваши ли мерзостные бредни
И сумасшедшая мазня
Забрызгали в Москве последний
Сарай, бездарностью дразня?
Ушли талантливые трусы
А обнаглевшая бездарь,
Как готтентоты и зулусы,
Тлит муз и пакостит алтарь.
А запад — для себя гуманный!.. —
С презреньем смотрит сквозь лорнет
На прах ориентальной, странной
Ему культуры в цвете лет.
И смотрит он не без злорадства
На поэтических вампук,
На все республичное царство,
Где президентом царь Бурлюк.
Куда ж деваться вам от срама,
Вы, русские низы и знать?
…Убрав царя, влюбиться в хама,
А гражданина вон изгнать?!..
Влюбиться в хама может хамка,
Бесстыжая в своей гульбе.
Позор стране, в поджоге замка
Нашедшей зрелище себе!
Позор стране, в руинах храма
Чинящей пакостный разврат!
Позор стране, проведшей хама —
Кощунника — меж царских врат!..
Poem of addition
For encouragement of people,
Which fell into a thundering spleen…
They – make possible events,
Where knuckle is symbol of all rights…
Poem of Extermination
In my “Poem of Extermination”
Anarchy I did foretell.
Three years, like moment, have gone –
And swooped in a rebellious squall.
And now, when the science
By anignorant slave is beat,
When multitude, like bitch, has howled,
Grabbing the art with a whip,
Now, when the intelligent
To “bourgeois” directs the people,
And the film has conquered
Theater, citadel of the beautiful,
Now, when the serf likes
To smear Rafael with resin –
Not you, o futurist-samurais,
With guilt of what’s happening?
Not yours are the vile poems
And “contemporary steamboat”
Fowl-smelling grew the roses
And all people did corrupt?
Not on all of your vile ravings
And your insane scribblings
Splashed in Moscow the final
Shed, teasing with mediocrity?
Have left the talented cowards
And mediocrity impudent,
Like Hottentots and the Zulus,
Altar defiles and muses corrupts.
And west – for the self humane!
Looks through lorgnette with contempt
On dust of to him oriental,
Strange culture in bloom of years.
And he looks without sadism
On the poetic cliche,
For all the republic’s kingdom
Where Burluk became president.
When from shame to disappear,
You, Russian peasants and nobility?
Throwing off king, to love a boor,
And to banish the citizen?!..
She-boor can in boor be enamored,
Shameless in her festivities.
Shame to the land, in arson of palace
Finding for her the pageantry!
Shame to the land, in temple’s ruins
Repairing infamous perversion!
Shame to the land, having spent the boor –
Blasphemer – amid gates of tsar!
Поэза душевной боли
Из тусклой ревельской газеты,
Тенденциозной и сухой,
Как вы, военные газеты,
А следовательно плохой,
Я узнаю о том, что в мире
Идет по-прежнему вражда,
Что позабыл весь мир о мире
Надолго или навсегда.
Все это утешает мало
Того, в ком тлеет интеллект.
Язык богов земля изгнала,
Прияла прозы диалект.
И вот читаю в результате,
Что арестован Сологуб,
Чье имя в тонком аромате,
И кто в словах премудро-скуп;
Что умер Леонид Андреев,
Испив свой кубок не до дна,
Такую высь мечтой прореяв,
Что межпланетьем названа;
Что Собинов погиб от тифа
Нелепейшею из смертей,
Как яхта радости — от рифа,
И как от пули — соловей;
Что тот, чей пыл великолепен,
И дух, как знамя, водружен,
Он, вечно юный старец Репин
В Финляндии заголожен.
Довольно и таких известий,
Чтоб сердце дало перебой,
Чтоб в этом благодатном месте
Стал мрачным воздух голубой.
Уходите вы, могикане,
Последние, родной страны…
Грядущее, — оно в тумане…
Увы, просветы не видны…
Ужель я больше не увижу
Родного Федор Кузмича?
Лицо порывно не приближу
К его лицу, любовь шепча?
Тогда к чему ж моя надежда
На встречу после тяжких лет?
Истлей, последняя одежда!
Ты, ветер, замети мой след!
В России тысячи знакомых,
Но мало близких. Тем больней,
Когда они погибли в громах
И молниях проклятых дней…
Poem of pain in soul
From the dull Revellian newspaper,
Dry and tendentious,
Like you, military newspaper,
And bad for this,
I learn, that in the world
Animosity continues as in past,
That world would forget about the world
Forever and for all times.
But this consoles barely
Him, in whom is intellect.
The language of gods earth has chased away,
Accepted prose’s dialect.
And here I read in outcome,
That Sologub has been arrested,
Whose name in refined aroma,
And who is wisely-stingy in words;
That Leonid Andreyev is deceased,
To the bottom his cup drinking,
Having blared such height with a dream,
That is called interplanetary;
That Sobinov died of typhus
The stupidest of deaths,
Like yacht of joy – from a reef, and
Like of bullet – nightingale;
That he, whose fervor is grand,
And spirit, like flag, erected,
He, eternally old young man Repin,
In Finland is naked.
There are enough of such news,
That interruption gave the heart,
That in this blessed place
Blue air became dark.
Mohicans, be gone,
The last, of native land…
Looking – it is in fog…
Alas, unseen are the gaps…
Do I no longer see
The Fyodor Kuzmich dear?
I won’t bring face impulsively
To his face, as of love I whisper?
Then what for was my hope
In meeting these heavy years?
Wear off, the last cloth!
You, wind, cover my trace!
Thousands of acquaintances in Russia,
But few close. And more since,
When they died in thunder
And lightning of accursed days.
Поэза издалека
Ты ледовитыми глазами
Полгода цепенишь меня…
За синелистными лесами
Живет меня добавный я…
Он полон тем, чем я пустею…
Во мне, чем он опустошен…
Он ждет тебя, как лесофею,
Ты ждешь его, как лесосон…
Весна сменяется весною,
И осень — осенью. А я
И ты, живущая со мною,
Все чтим добавного меня…
Poem from afar
You with your icy eyes
For half a year have been numbing me.
Behind the blue-leaved woods
Lives my additive…
He’s full of that, with which I’m empty…
In me, with what ruined is he…
He waits for you, like forest fairy,
You wait for him, like forest dream…
Spring changes with the spring,
Autumn – with autumn. And we,
You, with me living,
Honor the additional me…
Поэза истины
В ничем — ничто. Из ничего — вдруг что-то,
И это — Бог.
В самосозданье не дал Он отчета, —
Кому б Он мог?
Он захотел создать Себя и создал,
Собою прав.
Он — Эгоист. И это так же просто,
Как запах трав.
Бог создал свет, но не узнали люди,
Как создан свет.
И поэтично ль грезит нам о чуде,
И Бог — поэт!
И люди все — на Божие подобье:
Мы — богодробь.
И если мы подвластны вечной злобе,
Отбросим скорбь:
Не уничтожен Богом падший ангел,
Не умерщвлен.
Он — в женщине, он в бешеном мустанге, —
Повсюду он.
Так хочет Бог. Мечты Его пречисты.
И взор лучист.
Природа, Бог и люди — эгоисты:
Я — эгоист!
Poem of truth
In nothing – nothing. From nothing – suddenly something,
And this – God.
He gave no report in self-creation, -
To whom he could?
He wanted to create Himself and created,
Ruling himself.
He – egoist. And it’s so simple,
Like grass’s smell.
God made the light, but people didn’t recognize,
How created was the light.
And poetic is our dream of wonder,
And God – poet!
And all people – in divine likeness:
We – fraction of the Lord.
And if we’re subject to eternal malice,
Sorrow we’ll throw off:
Not destroyed by God is fallen angel,
Not killed.
He – in woman, on rabid mustang, -
Everywhere is he.
Thus God desires. His dreams are clean.
And radiant gaze.
Egoist – nature, God and people:
I’m an egoist!
Поэза истребления
Меня взорвало это «кубо»,
В котором все бездарно сплошь, —
И я решительно и грубо
Ему свой стих точу, как нож.
Гигантно недоразуменье, —
Я не был никогда безлик:
Да, Пушкин стар для современья,
Но Пушкин — Пушкински велик!
И я, придя к нему на смену,
Его благоговейно чту:
Как он — Татьяну, я Мадлэну
Упорно возвожу в Мечту…
Меж тем как все поэзодедьцы,
И с ними доблестный Парнас,
Смотря, как наглые пришельцы —
О, Хам Пришедший! — прут на нас,
Молчат в волшбе оцепенений,
Не находя ударных слов,
Я, среди них единый гений,
Сказать свое уже готов:
Позор стране, поднявшей шумы
Вкруг шарлатанов и шутов!
Ослы на лбах, «пьеро»-костюмы
И стихотомы… без стихов!
Позор стране, дрожащей смехом
Над вырожденьем! Дайте слез
Тому, кто приравнял к утехам
Призывы в смерть! в свинью! в навоз!
Позор стране, встречавшей «ржаньем»
Глумленье надо всем святым,
Былым своим очарованьем
И над величием своим!
Я предлагаю: неотложно
Опомниться! И твердо впредь
Псевдоноваторов — острожно
Иль игнорирно — но презреть!
Для ободрения ж народа,
Который впал в угрозный сплин,
Не Лермонтова — «с парохода»,
А бурлюков — на Сахалин!
Они — возможники событий,
Где символом всех прав — кастет…
Послушайте меня! поймите! —
Их от сегодня больше нет.
Poem Of Extermination
I was exploded by this “kubo,”
In which all is mediocre, -
And I decidedly and rudely
Like a knife whet my poem.
Gigantic misunderstanding, -
Faceless I had never been:
Yes, Pushkin is old for contemporaries,
But Pushkin – great as Pushkin!
And I, to exchange him coming,
Honor him reverently:
How he – Tatiana, I – Madeleine
Persistently leading to a dream…
Between them all are poets,
And with them is brave Parnassus,
Looking, as cheeky aliens –
O, coming Ham! – rod for us,
They’re silent in stupor’s magic,
Not finding words with which to beat,
And I, only genius among them,
Am ready to tell them already:
Shame to country, raising noises
Around jesters and charlatans!
Donkeys on foreheads, “piero”-costumes
And verses… without poems!
Shame to country, trembling with laughter,
Over degeneration! Give the tears
To him, who equated with pleasures
Call to death! To pigs! To manure!
Shame to country, with “neighing” meeting
Mockery of all that is sacred,
With one’s past enchantment
And over one’s greatness!
I suggest: urgently
Come to your senses! Solidly henceforth
Pseudo-innovators – carefully
Or ignored – not to despise!
For encouragement of people,
Which fell into a thundering spleen,
Not Lermontov – “from the steamboat,”
And Burliuks – to Sakhalin!
They – make possible events,
Where knuckle is symbol of all rights…
Listen to me! Understand! –
Of them today there are none.
Поэза их оправдания
С тех пор, как Эрик приехал к Ингрид в ее Сияиж,
И Грозоправа похоронили в дворцовом склепе,
Ее тянуло куда-то в степи,
В такие степи, каких не видишь, каких не знаешь.
Я не сказал бы, что своенравный поступок мужа
(Сказать удобней: не благородный, а своенравный)
Принес ей счастье: он был отравный, —
И разве можно упиться счастьем, вдыхая ужас!..
Она бродила в зеркальных залах, в лазурных сливах,
И — ах! нередко! над ручейками глаза журчали…
Из них струился алмаз печали…
О, эта роскошь не для утешных, не для счастливых!..
Разгневан Эрик и осуждает он Грозоправа:
— Такая жертва страшнее мести и ядовитей.
Поют поэты: «Любовь ловите!»
Но для чего же, когда в ней скрыта одна отрава?
Ведь есть же совесть на этом свете — цариц царица,
Любви эмблема, эмблема жизни! ведь есть же совесть!..
И ей подвластна и Ингрид, то есть
И королева должна послушно ей покориться.
Но стонет Ингрид: «В твоей кончине не виновата, —
Я разлюбила и эту правду тебе открыла,
Не изменила и не сокрыла
Любви к другому. Я поступила, о муж мой, свято!»
В такие миги с его портрета идет сиянье,
Сквозит улыбка в чертах угрюмых, но добродушных.
Он точно шепчет: «Ведь мне не нужно,
Чтоб ты страдала, моя голубка, — утишь страданья.
Не осуждаю, не проклинаю, — благословляю
Союз твой новый и боле правый, чем наш неравный,
Твой Эрик юный, твой Эрик славный
Весне подобен, как ты, царица, подобна маю…»
Тогда любовью и тихой скорбью царицы выгрет
Подходит Эрик, раскрыв объятья, к своей любимой
И шепчет с грустью невыразимой:
— Мы заслужили страданьем счастье, о друг мой Ингрид! —
Poem of their justification
Since the time when Eric came to Ingrid
And Grozoprav was buried in palace crypt,
She was somewhere in steppe lured,
In such steppes that you don’t know, do not see.
I would not have said that wayward action of your husband
(More convenient: not noble, but wayward)
Brought us happiness: it was poisonous, -
And how, inhaling horror, can I get drunk on happiness!..
She wandered on mirror halls, on plums of azure,
And – ah! Frequently! Over the river murmured eyes…
From them flowed the diamond of sadness…
O, this luxury is not for comforting, not for happy ones!..
Eric is enraged and judges Grozoprav:
This sacrifice is scarier and more toxic than vengeance.
Poets sing: “Catch the love!”
But for what, then in her are hidden poisons?
There is conscience in the world – queen of queens,
Emblem of love, emblem of life! There is the conscience!..
And subject to her is Ingrid, that
Is, and must obediently to her queen submit.
But moans Ingrid: “Of your end I’m not guilty, -
I stopped loving and the truth for you opened,
Did not betray and had not hidden
Love to another. I acted sacredly, my husband!”
In such moments there is shining from his portrait,
Smile seems through in features gloomy but kind.
And whispers: “I don’t need
That you suffer, my dear – calm down your suffering.
I don’t judge, I don’t curse – I bless
Your new and union more rightful, like our unequal one,
Your Eric young, your Eric glorious
Is similar to spring, like you, like May, queen…”
Then with love and quiet sorrow of queen warmed
Comes Eric, opens embraces, to his beloved
And whispers with inexpressible woe:
“We have earned happiness with suffering, my friend Ingrid!”
Поэза королеве
Моя ль душа, — душа не короля?
В ней в бурю, — колыханье корабля.
Когда же в ней лазорие и штиль,
Моих стихов классично-ясен стиль.
Тенденциозной узости идей,
Столь свойственных натуре всех людей,
Не признаю, надменно их презрев,
В поэзии своей ни прав, ни лев…
Одно есть убежденье у меня:
Не ведать убеждений. Не кляня,
Благословлять убожество — затем,
Дабы изъять его навек из тем…
Я не люблю людей, но я им рад,
Когда они мне рады — вот мой взгляд.
Не верю им и гордо, свысока,
Смотрю на них, к тому ж издалека.
Вступать в ряды людей — не мой удел,
Но вот я строй омаршить захотел, —
И я пою, движение любя;
Они идут, чем тешу я себя.
А стоит мне сильнее захотеть, —
И будут люди вечно жить и петь,
Забыв про смерть, страдания и боль:
Ведь я поэт — всех королей король!
Poem to queen
My soul – a king’s spirit?
In it, the ship’s swaying to storm.
When in it is azure and quiet,
Classical-clear is style of my poems.
Tendentious narrowness of ideas,
By nature of all men,
I don’t recognize, arrogantly despising,
In poetry not right, no left…
I have one conviction:
Not to have convictions. Not cursing,
To bless the squalor – then,
To remove it forever from the topics…
I don’t like people, but I am glad with them,
When they are happy with me – there’s my glance.
I don’t trust them proudly, from up high,
I look at them, from the distance.
To join rows of people – not my fortune,
But to trample the building, I wanted,
And I sing, the movement loving;
They walk, themselves amusing.
And it costs me to stronger to wish, -
And people will eternally live and sing,
Forgetting suffering, pain and death:
I am a poet – king of all kings!
Поэза к Европе
Вильгельм II, германский император,
Хотел давно Европу покорить.
Он подал знак, — и брат пошел на брата,
Рубя сплеча. Живи, кто может жить!
А жить теперь — вопрос самозащиты:
Кто хочет жить, будь доблестным бойцом!
Да будут вечной славою покрыты
Идущие на недруга с мечом!
Запомните, идущие от клена,
От рыбных рек, от матери-сохи:
Кощунственно играть в Наполеона, —
Им надо быть! — вот в том-то и грехи.
Да, тяжело забыть сестру и брата,
Уют семьи и таинства любви…
Он должен пасть, германский император,
Вильгельм II: кто хочет жить, живи!
Poem to Europe
Wilhelm II, German emperor,
Longed to conquer Europe for long time.
He gave a sign – and brother came against brother,
Chopping from shoulder. Live, who can be alive!
And life now – the question of self-defense:
Who wills to live, be a courageous warrior!
And may be covered with eternal glory
Coming with sword at the foe!
Remember, coming from maple
From fish rivers, from mother-fields:
It’s blasphemous to play Napoleon, -
They need to be – in this are sins.
Yes, it’s hard to forget sister and brother,
Coziness of family and mystery of love…
He must fall, the German emperor:
Wilhelm II: Live, who wants to live!
Поэза к смерти
Именем Божьим тебе запрещаю войти
В дом, где Господь повелел жизни жить и цвести,
Именем Божьим тебе запрещаю я, смерть!
Мало ли места тебе на обширной земле —
В стали кинжальной и пушечном емком жерле?
Именем Божьим тебе запрещаю я, смерть!
Эй, проходи, проститутка! не стой у дверей!
Льдяным дыханьем своим дом поэта не грей!
Именем Божьим тебе запрещаю я, смерть!
Poem to Death
In name of the Lord I forbid you to come
Into the house where Lord willed for life to bloom
In name of God I forbid you, death!
Is there not enough for you in the world
In cannon's maw and in the steel of the sword?
In name of God I forbid you, death!
Go, go far away, whore! Do not stand at the door!
Do not warm poet's home with your icy breath!
In name of God I forbid you, death!
Поэза лесной опушки
Ты бродила на опушке леса, —
Девушка без крови и без веса, —
В синей с белым воротом матроске,
С персиковым шарфом вкруг прически.
Накорзинив рыжики и грузди,
С тихим смехом, в чуть веселой грусти,
Кушала лиловую чернику,
Брал тебя туман в свою тунику.
Так, от полдня вплоть до повечерья,
Ты со взором, чуждым суеверья,
На опушке леса проблуждала
И меня глазами колдовала…
Poem of edge of forest
You wandered in the edge of wood, -
Girl there without weight and without blood, -
With blue and white collar sailor suit,
With a peach scarf, the hairdo around.
The mushrooms having basketed,
With quiet laugh, with joy in woe,
I ate the purple blueberry,
Into your tunic you took the fog.
Thus, from noon until the evening,
You with height, with another sight,
On the edge of wood you wandered
And you conjured me with your eyes…
Поэза летней встречи
Я шел по берегу реки
Тропинкой в центре склона.
Ромашки — точно мотыльки,
И все вокруг зелено.
На повороте, на крутом,
Как будто из Жюль Верна,
Возникла в уровень с кустом
Хорошенькая серна.
И этой встречею врасплох
Захвачены мы стали,
Из губ ее метнулся вздох —
Испуга ли? — печали?
Спустя мгновенье, — как стрела,
Она неслась обратно.
Ужель душа моя была
И серне непонятна?…
Poem of summer meeting
I went along the river shore
On trail in center of the hill.
Daisies – just like moths,
And all around, green.
Upon a sharp turn,
As if from Jules Verne,
The pretty chamois
Appeared on level with bush.
And with this meeting by surprise
We had been seized,
From her lips darted breath –
Of fear? – Of sadness?
In a moment, - like an arrow,
Back she was carried.
Had not my soul
Been to unfathomable chamois?
Поэза лунных настроений
Как в сказке… Как в сказке… Луна голубеет.
Луна серебреет…
Прозрачная тишь…
Как в сказке… Как в сказке… Луна голубеет.
И лес скелетеет…
Зачем ты молчишь?
Как в сказке… Как в сказке… Луна голубеет.
Не дышит, не веет
Озерный камыш…
Как в сказке… Как в сказке… Луна голубеет.
Поля осенеют…
О чем ты грустишь?
Как в сказке… Как в сказке… Луна голубеет.
И в луни светлеет
Изгорбленность крыш…
Как в сказке… Как в сказке… Луна голубеет.
И лик твой бледнеет…
Что в сердце таишь?
Как в сказке… Как в сказке… Луна голубеет.
Подняться не смеет
Летучая мышь…
Как в сказке… Как в сказке… Луна голубеет.
Мне хочется ласки!..
Откликнись! Пойми ж!
Poem of moon moods
Like in fairy tale… Like in fairy tale… Moon went blue.
Silver goes The moon…
Silence see-through…
Like in fairy tale… Like in fairy tale… Moon went blue.
And forest skeletonized…
Why are you quiet?
Like in fairy tale… Like in fairy tale… Moon went blue.
The chestnut on the pond
Does not breathe, does not blow…
Like in fairy tale… Like in fairy tale… Moon went blue.
Fields will be overshadowed…
Why are you sad?
Like in fairy tale… Like in fairy tale… Moon went blue.
And in the moon
Shines the hunchback of roofs…
Like in fairy tale… Like in fairy tale… Moon went blue.
And your face went white…
What do you hide in your heart?
Like in fairy tale… Like in fairy tale… Moon went blue.
The bat
To rise dares not…
Like in fairy tale… Like in fairy tale… Moon went blue.
I want tenderness!..
Understand! Give response!
Поэза майских дней
Какие дни теперь стоят!
Ах, что это за дни!
Цветет, звенит, щебечет сад,
Господь его храни!
И нет кузнечикам числа,
Летящим на восток,
Весна себя переросла,
И рост ее — жесток…
У моря, в липовой тени,
Стада на берегу.
Я не могу в такие дни
Работать, не могу!..
Ах, что же делать мне с собой?
Я весь сплошная лень:
В такие дни я сам не свой,
Ведь в эти дни — сирень!
Безволно море. Синегладь.
А небо — как оно.
Нельзя ни грезить, ни желать,
Чего-то не дано…
Чего-то жду, кого-то жду…
Так страстно жду весь день…
Сирень, сирень в моем саду!
В моем саду — сирень!
Цвети, звени, пылай, мой сад,
Господь тебя храни!
Какие дни теперь стоят!
Ах, что это за дни!
Poem Of Days Of May
What days now stand!
Ah, what is it for the days!
The garden blooms, twitters, rings,
Keep it Lord!
To grasshoppers here is no count,
As to the east they are flying.
The spring herself has outgrown,
And cruel is her growth.
By the sea, in linden’s shade,
On the shore she did stand.
I cannot labor
On such days, I cannot!
Ah, what for me to do with you?
I am the full sloth:
In such days I’m not my own,
Lilac – not in these days!
Quiet is the sea. Smoothed-blue.
And sky – like the sea.
Nothing to wish, nothing to dream.
Something is not given.
I wait for something, I wait for someone…
Thus passionately I wait all day long…
Lilac, lilac in new garden!
Lilac in garden of mine!
Bloom, shine, flame, my garden,
Lord keep thee!
What days now stand!
Ah, what days are these!
Поэза маковых полей
Снова маки в полях лиловеют
Над опаловой влагой реки,
И выминдаленные лелеют
Абрикосовые ветерки…
Ты проходишь мореющим полем,
Фиолетовым и голубым,
К истомленным усладам и болям,
Одинаково близким своим…
Как серебряные черепахи,
В полднелень проползают серпы…
Сколько бодрости мягкой во взмахе
Струнно-млеющей девьей стопы!
На златисто-резедной головке
Пылко-красный кумачный платок,
А в головке так много обновки,
И в душе — обновленный поток!
Розовеют лиловые маки,
Золотеет струистый опал,
И луна возжигает свой факел,
Отравив зацветающий бал…
Poem of poppy fields
Again poppies turn purple in fields
Over the river’s opal wetness,
And cherish the almonded
Apricot winds…
You pass the searing fields,
Blue and violet,
To the exhausted with pain and delight,
Your ones equally beloved…
Like silver tortoises,
In noon crawl the sickles…
How much tender cheerfulness in the swing
Of string-flickering feet of maiden!
On head of reseda and gold
Is your handkerchief fiery-red,
And so much new clothes on the head,
And in soul – a renewed tide!
Grow pink the poppies violet,
Turns gold the flowy opal,
And the moon its torch lights up,
Having poisoned the blooming ball…
Поэза маленького преувеличения
Луна чуть звякала,
А Ингрид плакала:
Ей нездоровилось. Душа болела.
Близка истерика…
Нет дома Эрика…
Кровь гордогневная в щеках алела.
О, совершенное
И неизменное
Блаженство тленное планеты этой!
Не плачь же, гордая,
Будь в горе твердая,
На одиночество свое не сетуй.
Есть тайны в жизни, —
И как их выяснить?..
Ведь не попался король в измене!
Но возмутительно,
Но оскорбительно,
Что разогнул он на миг колени!
Что миги краткие
Не пьет он сладкие
Уста любимые, уйдя куда-то!..
Что есть биение
В разъединении
Что — пусть мгновение! — но вот одна ты!
А жизнь поэзилась:
Ей с детства грезилась
Любовь бессмертная: быть вместе вечно.
Да, в разлучении
Всегда мучение…
О, я сочувствую тебе сердечно!
Poem of little exaggeration
Moon barely rang,
And Ingrid wept:
She was not feeling well. The soul was sick.
Near are the hysterics…
There was no home for Eric…
Proud and angry blood in cheeks was red.
O impeccable
And unchangeable
Perishable bliss of this planet!
Don’t cry, proud one,
Be harsh on the mountain,
Of your loneliness don’t complain.
There are secrets in life –
And how to figure them out?..
The king did not get caught in changes!
But outrageously,
But insultingly,
As you straightened out for a moment the knees!
That brief moments
He sings on the sweet
Beloved lips, having gone someplace!
That there’s palpitation
In disconnections
That – let moment! – but here are you alone!
And life poised:
She since childhood dreamed
Of immortal love: be together eternally.
Yes, in divorce
There is torment always…
Oh, to you I am sorry sincerely!
Поэза маленькой дачи
Граммофон выполняет под умелой рукою
Благородно и тонко амбруазный мотив.
Я внемлю Тетраццини с мимолетной тоскою:
Тетраццини — в деревне, где безбрежие нив!..
Разве могут быть где-то и толпа, и эстрада?
Разве может даваться элегантный концерт?
Сердце бьется спокойно, сердце сельнему радо,
Сердцу здешнему чужды и Вильгельм, и Альберт…
Как поверю я в город? Как поверю я в войны?
Как поверю в театры? Как поверю в толпу? —
Если плещется море бирюзово-спокойно
И луна намечает золотую тропу?
Я — в Эстляндии светлой, с воплощенной мечтою!
У меня есть поэзы; мне незримо поют
Тетраццини и ветер… Потому-то не стоят
Все заботы земные дачи маленькой — Крут!
Poem of little dacha
Gramophone performs under skillful hand
Noble and refined motive of ambroise.
I listen to Tetraccini with brief angst:
Tetraccini – in the village, where fields are shoreless!.
Can be somewhere the crowd and the stage?
Can be given the elegant concert?
Heart beats calmly, heart is glad,
Alien to heart are Wilhelm and Albert…
How I’ll believe in city! How in wars I’ll believe?
How I’ll believe in theaters? How I’ll believe in crowd? –
If azure-calm splashes the sea
Ane moon marks trail of gold?
I – in luminous Estonia, with embodied dream!
I have poems; to me invisibly sing
Tetraccini and wind… Thus do not count
All earthly worries of little dacha – Krut!
Поэза моего бесправия
Только в силу своей человечности,
Не любя, о любви не сказав,
Проявляешь ты столько сердечности,
Что всегда пред тобой я неправ.
Я неправ непонятной жестокостью,
Что порою нежданно томим,
Роковою духовной безокостью, —
Я неправ всем бесправьем своим!
И в минуты затмения гневного,
Даже в эти минуты любя,
Перед солнцем лица королевного
Я тускнею, разволив себя…
Огради меня от упоенности
Разрушенья невинных вещей
Всей святыней своей невлюбленности,
Всей премудростью ясной своей!
Я неправ мотыльковой беспечностью,
Тщетным бешенством, гневным огнем…
Идеальною всечеловечностью
Ты спасаешь меня день за днем.
День за днем истомленно усталая,
Ускользающая светотень,
Ты, откашливаясь кровью алою,
Незакатный готовишь мне день…
Поклоняюсь твоей бронзокудрости
И дышу лишь твоею душой!
Что же, сдержанную по премудрости,
Удержало с тяжелым со мной?
Молодая, смеюнья, здоровая
(Ты горда: ты здорова для всех!..)
Жизнерадостная, вечно новая,
По тебе истоскуется Грех!
Или мало тропинок пленительных
Вдоль ручьев, сквозь сирень, в трелях птиц?..
И возможностей умокружительных
В роскоши деловитых столиц?..
Есть вопросы, понятные вечности,
А не людям, рабам пред судьбой…
Только в силу своей человечности
Ты всегда остаешься собой!
Poem of my lawlessness
Only in strength of her humanity,
Not loving, not having spoken of love,
You exhibit so much cordiality,
That before you I’m not right.
I’m not right with incomprehensible cruelty,
We unexpectedly languish with time,
With fateful blindness spiritual, -
With all my lawlessness I am right!
And in minutes of wrathful eclipse,
But these minutes loving,
Before the sun of royal face,
Having lost control of myself, I dim…
Fence me from rapture
Of innocent things’ destruction
With out of love falling shrine,
With the clear wisdom of mine!
I’m not right with moth’s carelessness,
With vain rabies, with angry flames…
With ideal pan-humanity
You save me day after day.
With day after day exhausted and tired,
Illusive lightning,
You, coughing scarlet blood,
Ready for me day without sunset…
I bow before your bronze curls
And but your soul breathe!
What, with wisdom reserved,
Was kept heavy with me?
Young, laughing, healthy
(You are proud: you’re healthy for all!..)
Eternally new, cheerful,
Sin for you yearns!
Or a few captivating trails
Past streams, through lilacs, with birds’ trills!..
And the mind-blowing possibilities
In luxury of business capitals?..
There’s questions, understandable to eternities,
And not to people, slaves before fate…
Only in strength of your humanity
You will always remain!
Поэза моей светозарности
Когда мне пишут девушки:
«Его светозарности»,
Душа моя исполнена
Живой благодарности.
Ведь это ж не ирония
И не пародия:
Я требую отличия
От высокородия!
Пусть это обращение
Для всякой бездарности…
Не отнимай у гения
Его Светозарности!
Poem of my luminosity
When girls write to me:
“His luminosity,”
My soul is fulfilled
With life gratitude.
This is not irony
And not parody:
I demand differences
From high birth!
Let it be an appeal
To any mediocrity…
Don’t take away from genius
His luminosity.
Поэза моих наблюдений
Я наблюдал, как день за днем
Грубела жизнь, и вот огрубла.
Мир едет к цели порожнем,
Свои идеи спрятав в дупла.
Я наблюдал — давно! давно!
За странным тяготеньем к хамству
Как те, кому судьбой дано
Уменье мыслить, льнут к бедламству.
Я наблюдал, как человек
Весь стервенеет без закона,
Как ловит слабых и калек
Пасть легендарного дракона.
Я наблюдал, — во всем, везде, —
Восторги перед силой грубой,
И как воскрылия к звезде
Задерживались тяжкой шубой…
Я наблюдал, как вечный зверь
Младенца грыз, прокравшись в ясли…
Зверели люди, и теперь
В их душах светочи погасли.
Чего ж ты ждешь, пророк, Илья?
Греми из всех своих орудий!
Не люди — люди, или я —
Не человек, раз люди — люди!..
Poem of my observations
I watched, how day after day
The life was rude, and here it coarsened.
The world goes to the coarse aim,
Hiding its thoughts in a hollow.
I saw – long! Long!
To rudeness the strange gravity
Like those, to whom is given by fortune
Capacity to thought, cling to insanity.
I watched, as the man
Gets bitchy without law,
How catches weak and the handicapped
The legendary dragon’s jaw.
I watched, - in all, everywhere, -
Delights before the rude power,
And how resurrection to the stars
And are delayed with coat of fur.
I watched, as beast eternal
Chewed the baby, sneaking into daycare...
People became beasts, and in their souls
Again the lights have blurred,
What do you await, Elijah?
From all your guns Thunder!
Not people – people, or myself –
Since people – people, man!..
Поэза новая на старый лад
Что значит — одну любить?
Что значит — с одною жить?
Зачем же так много дев,
И в каждой есть свой напев?
И этих напевов рой
Не может пребыть в одной…
Кто любит напевы все,
Тот предан одной красе.
Краса не в одной — во всех.
В одной только часть утех.
Чтоб всю красоту впитать,
Нельзя уставать искать.
Стремиться от сна ко сну…
Всех — значит любить одну.
New poem to old harmony
What does it mean – one to love?
What does it mean – with one to live?
Why are there so many maidens,
And in each one her own refrain?
And the swarm of these refrains
Cannot in one remain be…
Who loves these refrains,
Is devoted to beauty.
Beauty not in one – in everyone.
Pleasure only in one part.
All this beauty to absorb,
You cannot stop searching.
Aspire from sleep to sleep…
To all – it means to love one.
Поэза нови прозаической
Ах, люди живут без стихов,
Без музыки люди живут,
И роскошью злобно зовут
Искусную музыку строф.
Ах, люди живут без икон,
Без Бога в безбожной душе.
Им чуждо оттенков туше, —
Лишь сплетни, обжорство и сон.
И даже — здесь, в доме моем, —
В поэта кумирне святой, —
И здесь тяготятся мечтой,
Стремясь обеззвучить мой дом…
Увы, даже дома и то
Сочувствия мне не найти…
И некуда вовсе уйти;
Ведь грезы не любит никто.
Теперь лишь один спекулянт, —
«Идеец», мазурик, палач, —
Плоды пожинает удач,
Смотря свысока на талант.
Черствеют и девьи сердца,
Нет больше лиричности в них, —
Наряды, танцульки, жених…
Любовь — пережиток глупца…
Жизнь стала противно-трезва,
И жадность — у всех идеал.
Желудок святыню попрал,
Свои предъявляя права.
Художник для всех — человек
Ленивый, ненужный, пустой,
О, трезвый, рабочий, сухой,
В искусство не верящий век!
Poem of new prosaic
Ah, people live without poems,
Without music people aren’t alive,
And with luxury spitefully are calling
The artistic music of lines.
Ah, people live without icons,
Without God in a soul godless.
The touch of shades is alien, -
Just gluttony and sleep and gossips.
And maybe – here, in my home, -
In a poet’s holy icon, -
And here be burdened with a dream,
They strive to render my home without sound…
Alas, even for the home
I cannot find compassion…
And there is nowhere to go:
Dreams are not loved by anyone.
Now there is just one profiteer, -
Prig, executioner, “idealist,” –
The fruit of success reaps,
Looking down to the talent.
Become stale the hearts of maidens, -
There is no lyricism in them, -
Attires, dancers, groom… and
Love – relic of a stupid man…
Life became disgustingly-sober,
And greed – everyone’s ideal,
The stomach on the shrine trampled,
Presenting my rights all.
Artist to all – is a person
Lazy, empty, useless,
O, sober, dry, working,
Century in art not having faith!
Поэза новых штрихов
— Выпьем за наших любимых-ненавистных! —
сказал мне как-то Бальмонт
Цветет сирень, благоухая,
Томя, и нежа, и пьяня.
Какая радость! грусть какая
Сегодня в сердце у меня!
То я горю, то сладко гасну.
Всем отвечаю невпопад.
О, как невыносимо-страстно
Меня терзает аромат!
Я в исступленьи! я до боли
В ноздрях вдыхаю целый день,
Меня лишающие воли
Цветы под именем — Сирень!
Как призрачно! как белолистно!
Последней белой ночи мрак…
Любимая! ты — ненавистна!
Ты вражий друг! Ты дружий враг!
Poem of new strokes
Let’s drink to our loved-hated ones! –
Said to me sometime Balmont
Blossoms the lilac, fragrant,
Tormented, tender and drunk.
What joy! What chest
Will be today on the heart!
Either I burn or I dim sweetly.
I answer to all out of place.
O, how passionately-unbearably
The aroma torments!
I am in frenzy! I in torment
In nostrils the whole day inhale,
Of the will me robbing
Are flowers with Lilac’s name!
How ghostly! How white-leaved!
Darkness of the final white night…
You are hated, beloved!
You friend enemy! You enemy friend!
Поэза не для печати
Федору Сологубу
Остритесь, ядовые иглы!
Плетись, изысканный тернец!
Мы зрить Антихриста достигли,
Свой оголгофили конец.
Грядет иллюзно опобеден,
Как некогда Христос, Протест,
И он исстраждал, чахл и бледен
Жених незачатых невест…
Наш эшафот — не в Палестине
У плодоструйных жирных вод,
А в отелесенной пустыне
В столице Культры эшафот.
Moderne-Голгофа измельчала:
Не три креста, а миллиард,
Но там и здесь — одно начало,
Одно заданье и азарт.
Мы, двойственные изначально,
Растерянно даем вопрос:
«Антихрист у Христа опальный, —
Не псевдонимный ли Христос?»
Poem not for print
To Fyodor Sologub
Be sharp, poisonous needles!
Weave, exquisite thorn!
We reached the Antichrist,
Making in Golgotha our end.
He comes illusorily conquered,
Like Christ, Protest sometime
And he suffered, pale and stunted,
The unconceived groom of brides…
Our scaffold – not in Palestine
By fruit jetting fatty waters,
And in the hotel desert
In culture capital, scaffold.
Moderne-Golgotha was crushed:
Not three crosses, but billion.
But here and there – single start,
One task and passion.
We, dual at first,
Give question absent-mindedly:
“Antichrist at Christ disgraced, -
Is Christ not pseudonymous?”
Поэза октябрьского полдня
С крыш падая, тают бриллиантики,
И солнце осталило стекла,
Сирень еще держит листву…
Мороз закрутил ее в бантики,
Но к полдню, — двенадцати около, —
Разъёжась, глядит в синеву.
Подстрижены к маю акации,
И коврики тлеют листовые,
Их тоны темнеют, увяв…
Ветшают к зиме декорации
Природы, чтоб в дни лепестковые
Облечься в фантазную явь…
Poem of October noon
Falling from roofs, melt little diamonds,
And sun left the glass,
Lilac still holds the foliage…
Frost twisted it into bows,
But at noon – around twelve, -
Unraveling, into blue peers.
Acacias are trimmed in May,
And the leaf carpets smolder,
Their tones, withered, grow dimmer…
The decorations fall into disrepair
Of nature, that in days of petals
You will clothe yourself in fantasy’s apparel…
Поэза об Эстонии
Как Феникс, возникший из пепла,
Возникла из смуты страна.
И если еще не окрепла,
Я верю, окрепнет она:
Такая она трудолюбка,
Что сможет остаться собой.
Она — голубая голубка,
И воздух она голубой.
Всегда я подвержен надежде
На этих утесах, поверь, —
В Эстляндской губернии прежде,
В республике Эсти теперь
Где некогда бился Калевич,
Там может ли доблесть уснуть?
О, сказочный принц-королевич
Вернется к любимой на грудь!
Давно корабли вдохновений
Качнул к побережью прилив:
Их вел из Поэзии гений
Со сладостным именем — Лийв.
Запомни: всегда вдохновенна
Мелодий ее бирюза.
У Ridala, Suots’a и Еnnо
Еще не закрылись глаза…
И вся ты подобна невесте,
И вся ты подобна мечте,
Эстония, милая Эсти,
Оазис в житейской тщете!
Poem About Estonia
Like phoenix rising from the ashes,
Country appeared out of unrest.
And if she has not gotten stronger,
She will get stronger, I have faith:
She is so hard-working,
That she can herself still be,
She – is a blue dove,
And blue air is she.
All time I am exposed to hope
On these cliffs, believe, -
In Estland province as for former,
In Est republic presently
Where once fought Kalevich,
May then can go to sleep the valor?
Oh, fairly tale prince
Returns to chest of the beloved.
For long the inspiration’s boats
Rocked the tide to the coast:
The genius from Poems did lead
In sweetness of the name - Liyv.
Remember: inspired forever
Turquoise of her melodies.
In Ridala, Suots’a и Еnnо
Still not opened the eyes…
And all you are like a bride,
And you are like a dream,
Estonia, my dear Esti,
Oasis in world’s vanity!
Поэза оправдания
Я — Демон, гений зла. Я Богом пренебрег!
За дерзостный Мой взлет Бог возгордился мною,
Как перлом творчества, как лучшею. мечтою,
Венцом своих забот, венцом своих тревог.
Я — Демон, гений зла. Я Богом пренебрег!
Но я Его люблю, как любит Он Меня:
Меня ожизнил Бог, экстазом осиянный!
И ныне Я Его приветствую «Осанной»!
Я Демон, гений тьмы, пою Поэта дня
И я Его люблю, как любит Он меня!
Меня вне Бога нет: мы двое — Эгобог.
Извечно Мы божим, но Нас не понимали.
О, человечество! В подсолнечной эмали
Начертаны слова, как упоенья вздох:
«Нет Бога вне меня! Мы двое — Эгобог!»
Poem of justification
I’m – Demon, genius of evil. I neglected God!
Of my daring flight the God was proud,
Like pearl of creativity, thus best dream,
Garland of your worries, garland of alarms.
I’m – Demon, genius of evil. I neglected God!
But I love Him, how He me loves:
God revived me, alit with ecstasy!
And now “Hosanna” I greet him!
I’m Demon, genius of darkness, day’s poet I sing,
And I love you, like he loves me!
There’s no me aside of God: we two – ego God.
Eternally we are by God, but we’re not understood.
O, humanity! In enamels of sunflower
Inscribed are words, thus sigh of rapture:
“There is no God for me! We two – ego God!”
Поэза отказа
Она мне прислала письмо голубое,
Письмо голубое прислала она.
И веют жасмины, и реют гобои,
И реют гобои, и льется луна.
О чем она пишет? что в сердце колышет?
Что в сердце колышет усталом моем?
К себе призывает! — а больше не пишет,
А больше не пишет она ни о чем…
Но я не поеду ни завтра, ни в среду,
Ни завтра, ни в среду ответ не пошлю.
Я ей не отвечу, я к ней не поеду, —
Она опоздала: другую люблю!
Poem Of Rejection
She had sent me a blue letter,
She sent me a letter blue.
And blow jasmines, and fly oboes,
And fly oboes, and pours moon.
Of what she writes? What sways in heart?
What sways my tired heart inside?
Calls to itself – and more does not write,
And does not about anything write…
But I won’t go on Wednesday or tomorrow,
Not tomorrow not on Wednesday will I return the answer.
I won’t come to her, I won’t answer her, -
She is late, I love another!
Поэза оттенков
Есть в белых ночах лиловость,
Лиловость в белых ночах.
В нежных очах — суровость,
Суровость в твоих очах…
В фиалке бывает бледность,
Бледность в лиловом цветке.
В златоприческе — медность,
Медь в золотом волоске.
Есть что-то в весне старушье,
Как вешнее есть в былом.
В душе у тебя — бездушье,
Душа — в бездушьи твоем!
Poem of shades
In the white nights there’s purple,
Purple in white nights.
In tender eyes – sternness,
Sternness in your eyes…
Violet, there is paleness there,
Paleness in purple flower.
In golden hairstyle – copper,
Copper in gold hair.
There’s something in spring of old lady,
Like spring in the past.
In your soul – soullessness,
Soul – in soullessness of yours!
Поэза отчаянья
Я ничего не знаю, я ни во что не верю,
Больше не вижу в жизни светлых ее сторон.
Я подхожу сторожко к ближнему, точно к зверю.
Мне ничего не нужно. Скучно. Я утомлен.
Кто-то кого-то режет, кто-то кого-то душит.
Всюду одна нажива, жульничество и ложь.
Ах, не смотрели б очи! ах, не слыхали б уши!
Лермонтов! ты ль не прав был: «Чем этот мир хорош?»
Мысль, даже мысль продажна. Даже любовь корыстна.
Нет воплотимой грезы. Все мишура, все прах.
В жизни не вижу счастья, в жизни не вижу смысла.
Я ощущаю ужас. Я постигаю страх.
Poem of Despair
I know nothing, I trust in nothing,
I no longer in life see its brighter side.
I approach my friend as if he were a lion
I need nothing else. I am bored and tired.
Someone knifes someone, smothers another..
Everywhere, cheating, lying and greed.
Would eyes not see and would ears not hear!
Lermontov! Weren't you right - "what in world is good?"
Even thought is corrupt, even love is deceiving.
There's no fulfilled dream. All is smoke and mirrors.
I see no joy in living, see in life no meaning.
I'm feeling horror. I master fear.
Поэза о барашках
По дороге над морем, ясным утром весенним,
В Духов день лучезарный — в молодой! в молодой! —
Шли в сосновую рощу, дорогая, с тобой.
Нежно нежилось море голубым сновиденьем,
Вековою медузью, устрицевым томленьем, —
Нежно нежилось море, упиваясь собой.
Нам встречались то дачи, то блондинки-эстонки,
Строголицые девы с жуткой старью в глазах.
И барашки в пятнашки не играли в волнах,
А резвились на воле, так ажурны и тонки,
Как рожденные в море… Отчего, — ах! — ребенки
Не родятся барашковыми в городах?..
Оттого, что там город. Оттого, что здесь поле.
Оттого, что здесь море. Оттого, что здесь свет.
Ах, вы очень культурны, но души-то в вас нет:
Вы не знаете горя, вы не знаете боли,
Что в столице лишились этой шири и воли,
Что подснежник мудрее… чем университет!
Poem about lambs
On the road above lake, on clear spring morning,
Radiant in days of spirits – young one! young one! –
I went with you, my dear, into grove of pine trees.
Tenderly basked the sea in blue dreams.
With century-old jellyfish, with oysters’ languor, -
Tenderly basked the sea, with self revelling.
We meet dachas and blonde-Estonians,
Stern-faced maidens with awful age in the eyes.
And the lambs did not play tag in the waves,
And frolicked in freedom, thus open and thin,
Like ones born in the sea… What for – ah! – children
Like lambs aren’t born in the cities.
Because there is city. Because there are fields.
Because there is sea. Because there is light.
Ah, you’re very cultured, but you don’t have a soul:
You don’t know sorrow, you don’t know agony,
That was deprived of freedom and expanse in capital,
That a snowdrop is wider… than university.
Поэза о Бельгии
Кто знает? — ты явь или призрак?
Ты будешь ли? есть ли? была ль?
Но лик твой прекрасный нам близок,
В котором восторг и печаль…
Волшебница! ты златодарна:
Твоих городов карусель,
Под строфы Эмиля Верхарна
Кружа, кружевеет Брюссель…
Не верим — не можем! не смеем! —
Что в брызгах снарядовых пен,
Смертельно ужаленный змеем,
Сгорел бирюзовый Лувэн…
И чей это шёпот, crescendo
Сверлящий умы и сердца,
О бегстве народа в Остендэ,
Где будет начало конца?..
О, город прославленных устриц
И пепельно-палевых дюн,
И волн, голубеющих шустриц, —
О, город, трагичный канун!..
Ужель затерялась тропинка,
Тропинка туда, под уклон,
В укромный приют Мэтерлинка,
Дающего сладостный сон?..
Дождя светозарные нити
Сулят плодородье опять…
Помедлите, нежно усните, —
Не надо, не стоит бежать!..
Нам нужно дружнее сплотиться,
Прияв твой пленительный плен,
О Бельгия, синяя птица
С глазами принцессы Малэн!..
Poem about Belgium
Who knows? You or the wraith?
You will be? Are? Were in the past?
But near is your beautiful face,
In which there are sadness and delight.
Sorceress! You’re gold-given:
Your cities’ carousel,
Under the stanzas of Emile Verhaeren
Circling, laces Brussels…
We don’t trust – we don’t dare! We can’t!
That in the splashes of shell foams,
Deadly stung by a snake,
The azure Louven was burning…
And whose is whisper, crescendo
Drilling into hearts and minds,
About people’s escape in Ostend,
Where will be start of the end?
O, city of oysters famous
And ash-fawn dunes,
And new and nimble waves,
O, city, tragic evening!
The trail got lost,
The trail there, incline beneath,
In Meterlink’s cozy comfort,
Giving the sweet dreams?..
The radiant threads of rain
Promise fertility again…
Go slow, go to sleep tenderly –
To run there is no need, no need!..
We need to friendlily unite,
Accepting your captivating prison,
O Belgium, the blue bird
With eyes of princess Malene!
Поэза о вальдшнепе и зайчике
Синеглазый вальдшнеп и веселый зайчик,
Маленький кусайчик,
Весело играя, бегали в столовой,
Гас закат лиловый.
Вальдшнеп длинноклювый зайчикова цвета
Сожалел, что лето
Он уже отбегал, бегая, отлетил,
Милую не встретил…
А лукавый зайчик, шерсткою как вальдшнеп,
Думал, что-то дальше
Осенью-зимою будет с ним такое:
Жизнь или жаркое…
Но в дверях столовой, на ковровом тигре
Появилась Ингрид,
И ее любимцы, и ее питомцы
Вновь познали солнце!
И легко подпрыгнув, бросился к ней зайчик,
Ласковый кусайчик,
А за ним и вальдшнеп поспешил к хозяйке
На спине у зайки…
Poem about woodcock and hare
Blue-eyed woodcock and happy hare,
A little bite,
Happily played, ran in cafeteria,
Dimmed the purple sunset.
Long-beaked woodcock pitied hare’s color,
So that in the summer
He ran away, flew away as he ran,
Did not meet dear one…
And sly hare, with wool like a woolcock,
Thought, that further on
In autumn-winter will be with him so:
Life or the hot…
But in cafeteria’s doors, on tiger of carpet
Ingrid came along,
And her lovers, and her pets
Sang the sun again!
And lightly jumping, threw at her hare,
A tender bite,
And after him to mistress hurried
On back of the rabbit…
Поэза о веранде
Не ваша ли веранда, Лина,
Где розовеет lieberlong,
Закутанная вся сиренью,
Мне навевает настроенье —
Цитировать из «Ванделина»,
Сзывая слушателей в гонг?
Внемли, тенистая веранда,
Душисто красочным стихам,
Поэме истинной и чистой.
Пусть некий голос соловьистый,
Который нежно любит Сканда,
Звучит с тебя по вечерам.
Poem about veranda
Not your veranda, Lina,
Where grows the lieberlong pink,
All wrapped in lilac,
Mood invokes me –
To quote from “Vandelina,”
To gong calling listeners?
Understand, shady veranda,
The fragrant colorful poems,
Poem clean and full of verity.
Let any nightingale’s voice,
Which tenderly loves Skanda,
Sound from you on evens.
Поэза о Гогланде
Иногда, в закатный час, с обрыва,
После солнца, но еще до звезд,
Вдалеке Финляндского залива
Виден Гогланд за семьдесят верст.
Никогда на острове я не был,
Ничего о нем я не слыхал.
Вероятно: скалы, сосны, небо,
Да рыбачьи хижины меж скал.
Обратимся, милая, к соседям,
К молчаливым хмурым рыбакам,
На моторной лодке мы поедем
Далеко, к чуть видным берегам.
Я возьму в волнистую дорогу
Сто рублей, тебя, свои мечты,
Ну, а ты возьми, доверясь Богу,
Лишь себя возьми с собою ты!..
Вот и все. Нам большего не надо.
Это все, что нужно нам иметь.
Остров. Дом. Стихи. Маруся рядом.
А на хлеб я раздобуду медь.
Poem about Gogland
Sometime, in sunset hour, from the precipice
After the sun, but not before stars,
Gogland is seen for seventy versts
In the Finnish bay afar.
On the island I had never been,
Nothing about it I had heard.
Probable: Rocks, pines, heaven,
And fishermen’s huts among the rocks.
Let us turn, my dear, to the neighbors,
To the silent gloomy fishermen,
On the motor boat we will travel
Far, to shores barely seen.
I will take into the wavy road
You, your dreams, hundred rubles,
But, and you take, trust in God,
Only take yourself with you!..
That is all. We need nothing any longer.
That is all, that we must need.
Island. Home. Poems. Marussia is near.
And I’ll get copper for the bread.
Поэза о гуннах
Смешна пангерманизма мания,
В неё поверит лишь профан.
С ушами влезешь ты, Германия,
В просторный русский сарафан!
С тобой, Россия, Англо-Франция:
Утроенная, ты стройна.
Ома́товит весь лоск германца
Отечественная война.
А ты, культурник века нашего,
Универсальный неогунн,
Чья дипломатия апашева,
Кровавых жаждешь ты лагун!
Да сгинет наглая Вильгельмия —
Разбойническая страна!
И да воскликнет мир в веселии:
«Германия прекращена!»
Poem about Huns
Funny is pan-Germanism’s mania,
In it believed the ignoramus.
You climb with ears, Germany,
Into simple Russian dress!
With you, Russia, Anglo-France:
Tripled, slim you are.
Will matte all the German’s gloss
The patriotic war.
And you, cultural worker of our century,
A universal neo-Hun,
Whose Apashev’s diplomacy,
You thirst for your bloody lagoons!
Will perish Wilhelmia impudent –
The robber country.
And in happiness the world will shout out:
“Has been terminated Germany!”
Поэза о знатной даме
Кто это ходит по улице в саке
Плюшевом желтом, беседуя с прачкой
О происшедшей на ярмарке драке?
— Знатная дама, дама с собачкой.
Кто это сплетничает так умело
В местной аптеке, охваченной спячкой,
О поэтессе, смеющейся смело?
— Знатная дама, дама с собачкой.
Кто это в спальне раскрывши оракул
Ищет, с кем муж изменяет: с полячкой
Или жидовкой, чтоб грешную на кол?
— Знатная дама, дама с собачкой.
Кто это день наполняет свой целый
Руганью, картами, храпом и жвачкой?
Кто это ходит все с ношею белой?
— Знатная дама, дама с собачкой.
Poem of noble lady
Who walks on the street in a coat
Of yellow plush, with laundress talks
About the fight that happened in the market?
A noble lady, lady with dog.
Who gossips thus skillfully
In local pharmacy, taken by doze,
About poetess, laughing bravely?
A noble lady, lady with dog.
Who in this bedroom discovering oracle
Will go, with whom husband will betray: A Polack
Or a Jewess, sinner on the pole?
A noble lady, lady with dog.
Who fills the day whole
With cards, snoring, gum and swear words?
Who goes on with a white burden?
A noble lady, lady with dog.
Поэза о Иоланте
Иоланта в брильянтах, Иоланта в фиалках,
Иоланта в муаре, Иоланта в бандо,
Иоланта в шантанах, Иоланта в качалках,
Иоланта в экспрессе, Иоланта в ландо!
Иоланта в идеях, Иоланта в болезнях,
Иоланта в страданьях, в кабаках и в нужде,
Иоланта в порывах и в восторженных песнях,
И в любви Иоланта! Иоланта везде!
Иоланта в Калуге, Иоланта в Сорренто,
Иоланта в Венере и во влаге цистерн,
В стилях, — в этих надмодных монументах моментам, —
В Rococo, в Renessans'e, в Louis XV и в Moderne!
Иоланта в варьянтах и контрастах религий,
Иоланта в метаньях, в заблужденьях, в труде,
В интервалах планетных, в каждом дне, в каждом миге,
И в тебе — Иоланта! Иоланта везде.
Иоланта в рокфоре, Иоланта в омаре,
Иоланта в Сотерне и в triple sec curasso,
Иоланта в Вольтэре, Иоланта в Эмаре,
В Мопассане, в Баркове, и в Толстом, и в Руссо!
Иоланта повсюду, Иоланта всеместна…
Что же это такое — Иоланта моя?
Ничего я не знаю, ничего не известно,
Но мне кажется, — это раздробленное «Я»!
Poem about Iolanta
Iolanta in diamonds, Iolanta in violets,
Iolanta in moire, Iolanta in bando,
Iolanta in cafés, Iolanta in chairs,
Iolanta in express, Iolanta in landau!
Iolanta in ideas, Iolanta in illness,
Iolanta in suffering, in need and in taverns,
Iolanta in fits and in excited songs,
And in love Iolanta! Iolanta everywhere!
Iolanta in Kaluga, Iolanta in Sorrento,
Iolante on Venus and in wetness of cisterns,
In styles – in these fashionable monuments moments, -
In Rococo, in Renaissance, in Louis XV and Moderne!
Iolanta in options and religions’ contrasts,
Iolanta in throwing, in delusions, in labor,
In planetary intervals, in each day, in each moment,
And in you – Iolanta! Iolanta everywhere.
Iolanta in Roquefort, Iolanta in lobster,
Iolanta in Sotern and in triple sec curasso,
Iolanta in Voltaire, Iolanta in Emar,
In Mopassan, in Barkov, in Tolstoy, in Rousseau!
Iolanta here, Iolanta immortal…
What then is this – Iolanta of mine?
I know nothing, nothing is to me known,
But it seems to me – this fragmented “I”!
Поэза о Карамзине
Известно ль тем, кто, вместо нарда,
Кадит мне гарный дым бревна,
Что в жилах северного барда
Струится кровь Карамзина?
И вовсе жребий мой не горек!..
Я верю, доблестный мой дед,
Что я – в поэзии историк,
Как ты – в истории поэт!
Poem about Karamzin
Is it known to them, who, in place of backgammon,
The smoke of the log censes me,
That in the northern bard’s veins
Pours the blood of Karamzin?
And not bitter is my fate!..
I believe, my grandfather valiant,
That I am – historian in poetry,
Like you – poet in history!
Поэза о людях
Разве можно быть долго знакомым с людьми?
И хотелось бы, да невозможно!
Все в людских отношеньях тревожно:
То подумай не так, то не этак пойми!..
Я к чужому всегда подходил всей душой:
Откровенно, порывно, надежно.
И кончалось всегда неизбежно
Это тем, что чужим оставался чужой.
Если малый собрат мне утонченно льстит,
Затаенно его презираю.
Но несноснее группа вторая:
Наносящих, по тупости, много обид.
И обижен-то я не на них: с них-то что
И спросить, большей частью ничтожных?!.
Я терзаюсь в сомнениях ложных:
Разуверить в себе их не может никто!
И останется каждый по-своему прав,
Для меня безвозвратно потерян.
Я людей не бегу, но уверен,
Что с людьми не встречаются, их не теряв...
Poem about people
Is it possible to be long acquainted with men?
I would have wanted, but I can’t.
All is anxious in relations of men:
Think so, and not so understand!..
I always came up to another with whole soul:
Sincere, impulsive, hopeful
And it always inevitably ended
That the alien remained alien.
If the little brother finely flatters me,
I secretly despise him.
But second group is more intolerable:
For foolishness, many insults bearing.
And I’m insulted at them: from them what
To ask, in large insignificant part?
I’m tormenting by lying doubts:
In self nobody can disappoint!
And each will be left right in his way,
Irrevocably lost for me.
I don’t run people, but I’m certain,
That, having lost them, men I meet…
Поэза о Майоренгофе
Я помню: в Майоренгофе,
Когда мне было семь лет,
Я грезил о катастрофе,
О встречах, которых нет.
Как верная мне вассалка,
Собака ходила за мной,
И грезилась мне «Русалка»,
Погибшая той весной.
Maman с генеральшей свитской
Каталась в вечерний час.
И нынешний Кусевицкий
Настраивал контрабас…
А я увлекался рьяно
Оркестром «дружка» своего:
О, палочка Булерьяна!
О, милый автограф его!
И это же самое море,
Когда мне было семь лет,
Мне пело, мечты лазоря,
О встречах, которых нет…
Poem about Mayorenhoff
I remember: in Mayorenhoff,
When I was only seven,
I dreamt of a catastrophe,
Of meetings that didn’t happen.
Like a vassal true to me,
Dog went after me,
And I dreamed of “Mermaid,”
In the spring dead.
Maman with wife of the general
Rode in hour of even.
And Kusevetsky contemporary
The double bass tuned…
And I was keenly interested
With orchestra of my “friend’s”:
O, stick of Bulerian!
Oh, dear autograph of his!
And the same sea,
When I was only seven,
Azuring dreams, sang to me,
Of meetings that didn’t happen.
Поэза о незабудках
Поет Июнь, и песни этой зной
Палит мне грудь, и грезы, и рассудок.
Я изнемог и жажду незабудок,
Детей канав, что грезят под луной
Иным цветком, иною стороной.
Я их хочу: сирени запах жуток.
Он грудь пьянит несбыточной весной;
Я их хочу: их взор лазурный чуток,
И аромат целебен, как простор.
Как я люблю участливый их взор!
Стыдливые, как томны ваши чары…
Нарвите мне смеющийся букет,
В нем будет то, чего в сирени нет,
А ты, сирень, увянь в тоске нектара.
Poem About Forget-Me-Nots
June sings, and heat of this song
Burns my chest, and dreams, and reason.
I’m tired and await forget-me-nots,
Children of ditches, who dream under moon
Of other flowers, of another land.
I want them: lilac smoke is awful.
With unrealizable dream he intoxicates the chest;
I want them: the azure gaze I feel,
And aroma is healing, like the space.
How I love their warm-hearted gaze!
Embarrassed, how your charms are languid…
Pluck for me the laughing bouquet,
In it will be, what in lilac is not there,
And you, lilac, wilt in melancholy nectar.
Поэза о поэзах
Когда у королевы выходит новый томик
Изысканных сонетов, кэнзелей и поэз,
Я замечал, что в каждом доме
К нему настражен интерес.
Идут ее поэзы десятками изданий
И служат украшеньем окниженных витрин,
Ее безумств, ее мечтаний —
В стихах чаруйный лабиринт…
Все критики, конечно, ей крутят фимиамы,
Как истые холопы, но курят невпопад,
И нет для Ингрид большей драмы,
Чем их рецензий сладкий «пат»…
Прекрасные поэзы от их похвал пошлеют,
Глупеют и мерзеют от фальши их похвал,
И гневом и стыдом алеет
Щек царских матовых овал…
А те, кто посмелее, с тенденцией «эсдеков»,
Бранить ее решались, но тоже не умно.
Читая этих «человеков»,
Царице все же хоть смешно.
Однажды Ингрид Стэрлинг (о, остроумья сила!)
Всем ядно отомстила — в редакцию письмом,
В котором критиков просила
Забыть «ее творений дом».
«Не раз я разрешала бранить меня печатно,
Но только беспристрастно и лишь по существ
А ваша лесть мне неприятна:
Я тоже мыслю и живу…
Теперь я запрещаю всей властью королевы
Рецензии о книгах моих изготовлять:
Из вас бездарны те, кто „левы“,
А „правых“ трудно „олевлять“…
Еще одна причина бессмыслицы рецензий:
Чтоб разбирать большое — ах, надо быть большим!
Бездарь бездарна и при цензе,
Талант бездарностью душим!..
Чтоб отзыв беспристрастный прочесть под псевдонимом
Пришлось бы мне поэзы печатать, но зачем,
Когда трудом своим любимым
Я дорога свободным всем?
Да и сама всех лучше себе я знаю цену:
Стихи мои прекрасны без брани и похвал!
На сцену, молодежь, на сцену!
Смелей! — успех или провал!»
Poem About Poems
When queen releases the new tome
Of exquisite sonnets and poems,
I notice, how in every house
Alert to it is the interest.
Her poems go with tens of editions
And serves as decoration of book window shops,
Of her insanity, of her dreaming –
The peasant labyrinth in the poems…
All critics, certainly, twist her incense,
Like pure serfs, but smoke out of place,
And there is no greater drama for Ingrid,
Than their reviews’ sweet “stalemate”…
Beautiful poems from them will be sent praises,
They become dumb and frozen from their praises’ lies,
And with rage and embarrassment reddens
The cheeks’ oval of matte tsar’s.
And those, who are braver, with “democrats” tendency
Chose to scold her, but not intelligently.
Reading these “men,”
It was funny for the queen.
Once (o, strength of wit!) Ingrid Sterling
Vehemently revenged all – with in edition letter,
In which she asked the critics
To forget “the home of her creators.”
“More than once I allowed you to scold me in print,
But only impartially and only for living things
And your flattery is unpleasant to me:
I still live and think.
Now with power of the queen I forbid
Reviews of my book to fabricate:
From you ones ‘on the left’ are without talent,
And ‘ones on right’ are hard to ‘degenerate’…
One more reason for review’s thoughtlessness:
To take apart the big – ah, I must be big!
Mediocrity before qualification is talentless
Talent is strangled by mediocrity!..
To read under pseudonym the impartial answer
I might read poetry, but what for,
When with your beloved labor
I make free for everyone the road?
And I know my pride more than anyone else:
My poems are beautiful without scolding and praise!
To stage, the young ones, to the stage!
Braver! – failure or success!”
Поэза о поэтессах
Как мало поэтесс! как много стихотворок!
О, где дни Жадовской! где дни Ростопчиной?
Дни Мирры Лохвицкой, чей образ сердцу дорог,
Стих гармонический и веющий весной?
О, сколько пламени, о, сколько вдохновенья
В их светлых творчествах вы жадно обрели!
Какие дивные вы ведали волненья!
Как окрылялись вы, бескрылые земли!
С какою нежностью читая их поэзы
(Иль как говаривали прадеды: стихи…),
Вы на свиданья шли, и грезового Грэза
Головки отражал озерный малахит…
Вы были женственны и женски-героичны,
Царица делалась рабынею любви.
Да, были женственны и значит — поэтичны,
И вашу память я готов благословить…
А вся беспомощность, святая деликатность,
Готовность жертвовать для мужа, для детей!
Не в том ли, милые, вся ваша беззакатность?
Не в том ли, нежные, вся прелесть ваших дней?
Я сам за равенство, я сам за равноправье, —
Но… дама-инженер? но… дама-адвокат?
Здесь в слове женщины — неясное бесславье
И скорбь отчаянья: Наивному закат…
Во имя прошлого, во имя Сказки Дома,
Во имя Музыки, и Кисти, и Стиха,
Не все, о женщины, цепляйтесь за дипломы, —
Хоть сотню «глупеньких»: от «умных» жизнь суха!
Мелькает крупное. Кто — прошлому соперник?
Где просто женщина? где женщина-поэт?
Да, только Гиппиус и Щепкина-Куперник:
Поэт лишь первая; вторая мир и свет…
Есть… есть Ахматова, Моравская, Столица…
Но не довольно ли? Как «нет» звучит здесь «есть»,
Какая мелочность! И как безлики лица!
И модно их иметь, но нужно их прочесть.
Их много пишущих: их дюжина, иль сорок!
Их сотни, тысячи! Но кто из них поэт?
Как мало поэтесс! Как много стихотворок!
И Мирры Лохвицкой среди живущих — нет!
Poem about poetesses
How few poetesses! How many poems are written!
Where are days of Dzhadovsky? Where are days of Rostopchin?
Days of Myrrha Lohvistkaya, whose image is to my heart dear,
Poem of harmonical and blowing spring?
O, how much flame, o, how much inspiration
In their luminous creativity you greedily did obtain!
Of how many wondrous worries you had cogitation!
How did you grow wings, the earth’s wingless one?
Reading their poetry with what tenderness
(Or thus “poems” said the great-granddads)
You went to a meeting, and dreamy Grez’s
Head was reflected in lake malachite…
You had been feminine and feminine-heroic,
The queen became the love’s slave.
Yes, we were feminine and that means – poetic,
And I am ready your memory to bless…
And all helplessness, holy delicacy,
Readiness to sacrifice for husband and the kids!
Not for this, dear ones, is your sunlessness?
Not for this, tender ones, all beauty of your days?
I am all for parity, I am for equality, –
But lady-engineer? But lady-advocate?
Here in the words of woman – clear glorylessness
And sorrow of despair: to naïve one, sunset.
In name of the past, in name of Tale of Home,
In the name of Music, and Poem, and Brush,
Not all, o women, seek the diplomas, -
Be hundred of “stupid ones” – life is dry from “ones smart!”
The large shimmers. Who – rival to the past?
How simply woman? How woman-poet?
Yes, only Shepkina-Kupernik and Gippius:
Poet is the first; second is world and light…
There’s… there’s Akhmatova, and Capital, and Moravskaya…
But not enough? Like “no” sounds here “is,”
What pettiness! And how faceless are the faces!
And fashionable to have, but I must read.
There are many writing: There’s dozen, there is forty!
There are hundreds, thousands! But who is the poet?
How few poetesses! How many poems!
But Myrrha Lohvitskaya is deceased!
Поэза о сборке ландышей
Как бегали мы за ландышами
Серебряными втроем:
Две ласковые милые девушки, —
Две фрейлины с королем!
У вас были платья алые,
Алые платья все.
По колени юбки короткие,
Босые ноги в росе.
У вас были косы длинные,
Спускавшиеся с висков
На груди весенне-упругие,
Похожие на голубков…
У вас были лица смелые,
Смеющиеся глаза,
Узкие губы надменные,
И в каждой внутри — гроза!
У вас были фразы вздорные,
Серебряные голоски,
Движения вызывающие,
И ландышевые венки!
Все было вокруг зеленое,
Все — золото, все бирюза!
Были лишь платья алые,
В которых цвела гроза.
Я помню полоски узкие
Меня обжигавших уст…
Как чисто звенели ландыши,
Запрятанные под куст.
Как нежно слова эстийские
Призывели над леском!
Как быстро сменялись личики
Перед моим лицом!..
Ах, это у моря Финского,
От дома за десять верст, —
Веселые сборы ландышей,
С восхода до самых звезд!
Ах, это в пресветлой Эстии,
Где любит меня земля,
Где две босоногие фрейлины, —
Две фрейлины короля!
Poem of gathering of lily of the valley
How we ran after the lily of the valley
The silver three:
Two dear tender maidens, -
Two maids of honor with the king!
You had scarlet dresses,
All dresses scarlet.
Skirts are short till the knees,
In dew, bare feet.
You had braids that were long,
From temples descending
On chests elastic-spring,
Like doves appearing…
You had brave faces,
Eyes that were laughing,
Thin are the arrogant lips,
And in each entrail – lightning!
You had absurd phrases,
Silver voices,
Calling the movements,
And lily of the valley garlands!
It was green all around,
All – turquoise, all – gold!
There were just dresses scarlet,
In which thunder bloomed.
Thin stripes I’m recalling
Of me on the lips burning…
How clearly rang lilies of the valley,
Under a bush hidden.
How tenderly the Estonian words
Forest called over!
How quickly changed the faces
My face before!..
Ah, this at Finnish sea,
Away from home ten versts,
Happy gathering of lilies of the valley,
From sunrise to the stars!
Ah, this in before-light Estonia,
Where the land loves me,
Where two barefoot maids of honor, -
Two maids of honor to the king!
Поэза о солнце, в душе восходящем
В моей душе восходит солнце,
Гоня невзгодную зиму.
В экстазе идолопоклонца
Молюсь таланту своему.
В его лучах легко и просто
Вступаю в жизнь, как в листный сад.
Я улыбаюсь, как подросток,
Приемлю все, всему я рад.
Ах, для меня, для беззаконца,
Один действителен закон —
В моей душе восходит солнце,
И я лучиться обречен!
Poem about sun, rising in the soul
In my soul the sun rises,
Disadvantageous winter it does chase.
In the idolator’s ecstasy
I pray to my genius.
In its rays easily and quickly
I walk into life, like leafy garden.
I smile like a teenager,
I accept all, I am happy for everything…
Ah, for me, the one lawless,
Really the law is one –
In my soul the sun rises,
And I am doomed to be radiant!
Поэза о старых размерах
О вы, размеры старые,
Захватанные многими,
Банальные, дешевые,
Готовые клише!
Звучащие гитарою,
И с рифмами убогими —
Прекраснее, чем новые,
Простой моей душе!
Вы были при Державине,
Вы были при Некрасове,
Вы были при Никитине,
Вы были при Толстом!
О вы — подобны лавине!
И как вас ни выбрасывай,
Что новое ни вытяни, —
Вы проситесь в мой том.
Приветствую вас, верные,
Испытанно-надежные,
Округло-музыкальные,
Любимые мои!
О вы — друзья примерные,
Вы, милые, вы, нежные,
Веселые, печальные,
Размеры — соловьи!
Poem of Old Rhythms
O you the ancient rhymes and rhythms,
Seized on by many poets,
The banal, cheap, and puny ones,
Cliches overcooked and boiled!
You sound with the guitar strings,
With rhythms and rhyme impoverished,
Than all new things more beautiful
To my simplistic soul!
You were under Derzhavin,
You were under Nekrasov
You were under Nikitin,
And under Tolstoy too!
Oh you - just like an avalanche!
And though you were discarded,
And though new ones are written -
You burst into my book!
I greet you, my dear loyal ones,
The fully tried and tested ones,
The musical and flowerful
And most beloved by me!
Exemplary companions
You dear ones, you tender ones,
The happy and the sorrowful
The nightingale-like rhythms!
Поэза о том, чего, может быть, не было
С каждым днем, пятый месяц, ты все тоньше и тоньше,
Все нежней эта бледность, все острей этот взор…
Каждый день, пятый месяц, туалет свой не кончив,
Ты, ложась, изучаешь оттоманки узор…
И на нежные речи, и на нежные взгляды
Я не знаю иного отвечанья, как тишь —
Тишь цветущей запруды, тишь весенней прохлады,
Тишь, в которой ты столько уязвленья таишь…
А еще так недавно, в дни цветенья сирени,
В дни фиолевых флеров и лиловых сирен,
Ты, как белка пушиста, в золотом озареньи,
Мотыльчила по парку, напевая «Кармен»!..
Говорила так пылко, целовалась так славно,
Хохотала так звонко и смотрела светло!
Ты теперь еле дышишь… А еще так недавно
Было то, что, пожалуй, вовсе быть не могло!..
Poem Of What Was, May Be, Did Not Happen
With every day, fifth month, you’re thinner and thinner,
Still tenderer is the paleness, still sharper is sight.
Each day, fifth month, your toilet not having finished,
You, lying down, study the Ottoman design…
And on the tender sight and on the tender speeches
I do not know another answer like quiet –
Quiet are the blooming bonds, quiet are spring’s chills,
Silence, in which so much sting you hide…
And still not long ago, in lilac days’ bloom,
In days of purple lilac and violet grapes,
You, like a furry squirrel, in gold illumination,
Flew through the park, singing “Carmen”!
Fervently you had talked, kissed you gloriously,
Laughed so loudly and looked luminously!
You now do not breathe… And still recently
Was that which could not be, pitifully.
В ее руке платочек-слезовик,
В ее душе — о дальнем боль…
О, как ненужен подберезовик!
О, как несладок гоноболь!
И лес, не давший исцеления,
Она меняет на экспресс,
На мимолетность и движение
Она меняет тихий лес.
Как раздражают эти станции!
Олюденные поезда!
Как в город хочется Констанции!
Как ей наскучила езда!
Навстречу яркому и резкому
И скорбному наперекор,
Она по блещущему Невскому
Пускает пламенный мотор.
То в опере Консерватории,
То в блеске званых вечеров,
То в промельке пустой истории
Старается расслышать зов…
Все тщетно. Явно обесцелено.
Ни в чем забвенья не найти.
Страдать до смерти кем-то велено,
И к смерти все ведут пути!..
The tearful handkerchief is on her hands,
Pain for the distant one is in her heart…
Oh, how unneeded is the boletus!
O, how blueberry is not sweet!
And forest, healing not given,
She changes for the express,
For movement and fleetingness
She exchanges quiet forest.
How irritate these stations!
Trains with people filled!
How Constance wants to get into town!
How is boring to her the ride!
To meet the bright and the sharp,
And contrary to the mourning,
She on Nevsky bright
Lets in the fiery motor.
In opera of Conservatories,
In shine of called evenings,
In glimpse of empty history
Attempts the call to hear…
All is vanity. Clearly aimless.
I cannot anywhere find oblivion.
It’s willed by someone to suffer till death
And all the ways to death lead!
Поэза о тысяча первом знакомстве
Лакей и сен-бернар — ах, оба баритоны! —
Встречали нас в дверях ответом на звонок.
Камелии. Ковры. Гостиной сребротоны.
Два пуфа и диван. И шесть безшумных ног.
Мы двое к ней пришли. Она была чужою.
Он знал ее, но я представлен в этот раз.
Мне сдержанный привет, и сен-бернару Джою
Уйти куда-нибудь и не мешать — приказ.
Салонный разговор, удобный для аббата,
Для доблестной ханжи и столь же для гетер.
И мы уже не мы: Альфред и Травиата.
И вот уже оркестр. И вот уже партер.
Так: входим в роли мы совсем непроизвольно.
Но режет сердце мне точеный комплимент.
Как больно говорить! Как нестерпимо больно,
Когда предвидишь вот любой, любой момент!
Все знаем наперед: и будет то, что смято
Когда-то, кем-то, как и где — не все равно ль?
И в ужасе, в тоске, — Альфред и Травиата, —
Мы шутим — как тогда! Лелея нашу боль:
Poem About Thousand First Acquaintance
Lackey and St. Bernard – ah, two baritones!
Returning to the rings at the door us they meet.
Camelias. Carpets. The silver of the lounge room.
The couch and the pouf. And six noiseless feet.
We two had come to her. She had been another.
He knew her, but I am presented at this time.
My restrained hello, and to Joe the St. Bernard the order
Is to leave and not to intervene.
The saloon talk, convenient for abbey,
For courtesans and bigots brave.
And we are not here: Alfred and Traviata.
And here is orchestra. And here is the parterre.
Thus: we involuntarily come into roles.
But the heart cuts for me the whetted compliment.
How sick is it to speak! How unbearably painful,
When you foresee another, another moment!
We know it ahead: and will be that, which is crumpled
Sometime, by someone, when an where – is not it the same?
And in horror, and in angst – Traviata and Alfred, -
We joke – how then! Cherishing our pain.
Поэза о Фофанове
Возьмите «Фофанова» в руки
И с ним идите в вешний сад.
Томленье ваше, скуку, муки
Его напевы исцелят.
Себя самих не понимая,
Вы вдруг заискритесь, как Мумм.
Под «Майский шум» поэта мая
И под зеленый майский шум,
Пропев неряшливые строки,
Где упоителен шаблон,
Поймете сумерек намеки
И все, чем так чарует он.
Не будьте ж к мигу близоруки, —
Весна и солнце отблестят!
Берите «Фофанова» в руки
И с ним бегите в вешний сад!
Poem About Fofanov
Take “Fofanov” in your hands
And to spring garden walk with him.
Your languor, angst, torment
Heal the tunes of his will.
Not understanding yourselves,
Like Mumm you will shine.
Under “May noise” of poet of May
And under May’s green noise.
Singing the sloppy lines,
Where the pattern is ravishing,
You understand the dusk’s hints,
And all that he does enchant.
You won’t be short-sighted to the moment, -
Will shine the spring and sun!
Take “Fofanov” into your hands
And to spring garden with him run!
Поэза о Харькове
Я снова в нежном, чутком Харькове,
Где снова мой поэзовечер,
Где снова триумфально-арковы
Двери домовые — навстречу.
О Харьков! Харьков! букворадугой
Твоею вечно сердце живо:
В тебе нежданно и негаданно
Моя мечта осуществима.
О Харьков! Харьков! Лучший лучшего!
Цвет самой тонкой молодежи! —
Где я нашел себя, заблудшего,
Свою тринадцатую тоже.
Такая журчная и сильная,
В лицо задором запуская,
Мной снова изавтомобилена
Смеющаяся мне Сумская.
На восхищающем извозчике
Спускаюсь круто прямо к Поку.
Улыбки дамьи, шляпок рощицы
Скользят на тротуарах сбоку.
А вот и девочка графинина,
Одетая тепло-кенгурно,
Болтает с мисс (здесь это принято?):
«Maman им принята… „недурно“…»
Пусть афишируют гигантские
Меня афиши, — то ль не эра!
— Мартын! Сверни к ручьям шампанского
В гурманоазисах Проспэра.
Poem of Kharkiv
I am again in tender, sensitive Kharkiv,
Where is again my evening of poems,
Where again in triumphal arches
Meet the doors of homes.
Oh Kharkiv! Kharkiv! With letter rainbow
Of yours heart is alive eternally:
Unexpectedly with you
My dream has been fulfilled.
Oh Kharkiv! Kharkiv! Better than the best!
Color of most refined youth! –
Where I found myself, lost,
Is already thirteenth.
So gurgling and powerful,
With enthusiasm launching into face,
To me again from automobile
Sumskaya at me laughs.
On the admiring driver
Right into Pok they descend.
Smiles of dames, hats’ groves
Slide by on the sidewalk beside.
And here the girl of countess,
Warmly dressed,
Chats with miss (is all here accepted?):
“Maman accepted by them… ‘not bad’…”
Let giant posters advertise
Me, - it is not the era!
Martin! Roll up to champagne streams
In gourmetasis of Prospero.
Поэза о «Mignon»
Не опоздайте к увертюре:
Сегодня ведь «Mignon» сама!
Как чаровательны, Тома,
Твои лазоревые бури!
«Mignon»!.. она со мной везде:
И в бледнопалевых гостиных,
И на форелевых стремнинах,
И в сновиденьях, и в труде.
Ищу ли женщину, с тоской
Смотрюсь ли в давнее былое,
Кляну ль позорное и злое, —
«Mignon»!.. она везде со мной!
И если мыслю и живу,
Молясь без устали Мадонне,
То лишь благодаря «Миньоне» —
Грезовиденью наяву:
Но ты едва ли виноват,
Ея бесчисленный хулитель:
Нет, не твоя она обитель:
О, Арнольдсон! о, Боронат!
Poem about «Mignon»
Do not be late to “overture”:
Today is her self, Mignon!
How charming, Thomas,
Are your azure storms!
“Mignon”! She’s with me everywhere:
And in pale fawn living rooms,
And in the trout rapids,
And in labor, and in night dreams.
I seek the woman, with melancholy
Into the long-gone past I peer,
Do I the shame and evil swear, -
“Mignon”! She’s everywhere with me!
And if I live and I reason,
Praying to Madonna tirelessly,
Thus thank “Minion” –
Really to night dream:
But you barely have guilt,
Her detractor infinite:
No, it is not your tenement:
O, Arnoldson! O, Boronat!
Поэза последней надежды
Не странны ли поэзовечера,
Бессмертного искусства карнавалы,
В стране, где «завтра» хуже, чем «вчера»,
Которой, может быть, не быть пора,
В стране, где за обвалами — обвалы?
Но не странней ли этих вечеров
Идущие на них? Да кто вы? — дурпи,
В разгар чумы кричащие: «Пиров!»
Или и впрямь, фанатики даров
Поэзии, богини всех лазурней!..
Поэт — всегда поэт. Но вы то! Вы!
Случайные иль чающие? Кто вы?
Я только что вернулся из Москвы,
Где мне рукоплескали люди-львы,
Кто за искусство жизнь отдать готовы!
Какой шампанский, искристый экстаз!
О, сколько в лицах вдохновенной дрожи!
Вы, тысячи воспламененных глаз, —
Благоговейных, скорбных, — верю в вас:
Глаза крылатой русской молодежи!
Я верю в вас, а значит — и в страну.
Да, верю я, наперекор стихии,
Что вал растет, вздымающий волну,
Которая всё-всё сольет в одну,
А потому — я верю в жизнь России!..
Poem Of Last Hope
Not strange are poetry evenings,
The carnivals of deathless art,
In land where “tomorrow” is worse than “yesterday.”
To which, there maybe, there won’t be time,
In land, where after landslide – landslides?
But is not stranger than these evenings
Coming to them? For whom? – fools.
Shouting in heat of plague: “The feasts!”
Or straight the fanatics of gifts
Of poetry, goddess most azure!
Poet – always poet. But you! You!
Occasional or looking forward? Who are you?
I have returned from Moscow only,
Where people-lions applauded me,
Who are ready to give life for the arts!
What champagne, sparkling ecstasy!
What in trembling inspiration of faces!
You, thousands of inflamed eyes –
Incensed, mournful – in ye I’m trusting:
Eyes of wounded Russian youths!
I believe in you, and that means – in the land.
Yes, I believe you, across the elements.
That grows the shaft, uplifting the wave,
Which will merge in one,
And then – in Russia’s life I do trust!
Поэза правительству
Правительство, когда не чтит поэта
Великого, не чтит себя само
И на себя накладывает вето
К признанию и срамное клеймо.
Правительство, зовущее в строй армий
Художника, под пушку и ружье,
Напоминает повесть о жандарме,
Предавшем палачу дитя свое.
Правительство, лишившее субсидий
Писателя, вошедшего в нужду,
Себя являет в непристойном виде
И вызывает в нем к себе вражду.
Правительство, грозящее цензурой
Мыслителю, должно позорно пасть.
Так, отчеканив яркий ямб цезурой,
Я хлестко отчеканиваю власть.
А общество, смотрящее спокойно
На притесненье гениев своих,
Вандального правительства достойно,
И не мечтать ему о днях иных…
Poem To Government
Government, when it honors not the great
Poet, honors not itself
And puts upon itself the veto
On recognition and a shameful brand.
Government, calling into the army
The artist, under cannon and gun,
Reminds of the story of gendarme,
Having betrayed to executioner one’s child.
Government, depriving of subsidies
The writer, having come in need,
Shows up in an obscene appearance
And causes animosity in him.
Government, threatening with censure
The thinker, must fall shamefully.
Thus, having minted bright iamb with respite,
I mint the power bitingly.
And society, calmly staring
At oppression of its geniuses,
Is of the Vandals government worthy,
And not to dream for him of other days…
Поэза предвесенних трепетов
O.S.
Весенним ветром веют лица
И тают, проблагоухав.
Телам легко и сладко слиться
Для весенеющих забав.
Я снова чувствую томленье
И нежность, нежность без конца…
Твои уста, твои колени
И вздох мимозного лица, —
Лица, которого бесчертны
Неуловимые черты:
Снегурка с темпом сердца серны,
Газель оснеженная — ты.
Смотреть в глаза твои русалчьи
И в них забвенно утопать;
Изнежные цветы фиалчьи
Под ними четко намечать.
И видеть уходящий поезд
И путь без станций, без платформ,
Читать без окончанья повесть, —
Душа Поэзии — вне форм.
Poem of Pre-Spring Trepidation
O.S.
Faces blow with the spring wind
And melt, having become fragrant.
To bodies to merge it’s light and sweet
For the spring amusement.
I again feel laziness
And tenderness, endless tenderness…
Your lips, your knees
And breath of mimosa face –
The face, whose elusive features
Are completely featureless;
With pace of heart of chamois, snowgirl,
You – a snow-covered gazelle.
To look into your mermaid’s eyes
And to drown in them forgetfully;
Delicate violet flowers
Under them to mark precisely.
And to see the coming train
And without stations, without platforms,
To read story without an end –
Soul of Poetry – without form.
Поэза предупреждения
Я бессловно тебя застрелю,
Если ты… с кем-нибудь… где-то там…
Потому что тебя я люблю
И тебя никому не отдам.
Предаю себя в руки твои,
Твой защитник, твой раб и твой друг,
Лишь со мной неуходно живи,
Замыкая мой пламенный круг.
Если скучно тебе иногда,
Если хочется видеть людей,
Будь спокойна, тверда и горда,
О безлюдьи, дитя, не жалей:
Вспомни, сколько тревог и обид
В жизни ты получала от них,
Сколько сердце печали таит,
Сколько низких на свете и злых…
Презирала — и впредь презирай!
Не искала — и впредь не ищи!
В хлев людьми превращается рай…
Бойся их! избегай! трепещи!
А скучать… ах, нельзя не скучать,
Если хочется жить! — о, пойми:
В одиночестве лучше кричать,
Чем смеяться, болтая с людьми!
Болтовня перейти может в крик,
В крик не скуки, а горя и зла.
Как мне больно! — тебя я постиг,
Ты меня допостичь не могла…
Впрочем, делай, что хочешь, но знай:
Слишком верю в невинность твою.
Не бросай же меня! не бросай!
Ну, а бросишь — прости, застрелю.
Застрелю потому, что нельзя ж
Сжиться с мыслью, что гибнет мечта,
Что другому себя ты отдашь
И его поцелуешь в уста.
Если ж ты, от тоски изойдя,
Для земли беспробудно уснешь,
Ты прозреешь, невеста-дитя,
И меня в светлый рай призовешь!
Poem of warning
Wordlessly I will shoot you,
If you… somewhere there… with someone…
Because I love you
And won’t give you to anyone.
I give up myself in your hands,
Your defender, slave and friend,
Live with me, careless,
Closing my fiery round.
If you are sometimes bored,
If I want to see people,
Be calm, firm and proud,
The deserted people, child, do not pity:
Remember how many alarms and insults
From them in this life you received,
How much sadness the heart hides,
How many in this world are low and evil…
Despised – and henceforth despised!
Did not seek – and do not be seeking!
People turn heaven into a barn…
Fear! Tremble! Be escaping!
And to be bored… ah, can’t be bored,
If you want life – o, understand:
It’s better in loneliness to shout,
Than to laugh, chattering with men!
Chatter can turn into screams,
Scream not of boredom, but woe and anger.
How I am hurt! You I had reached,
But reach me you cannot.
Do what you want, but know:
In your innocence I too much believe,
Don’t throw me away! Don’t throw!
And, if you throw – I’ll shoot, forgive.
I will shoot, because I cannot
Get along with thought, that dream is deceased,
Because you’ll give yourself to another
And kiss him on the lips.
And if you, coming from sadness,
For earth will sleep soundly,
You will see, bride-baby,
And to light heaven will call me!
Поэза принцу лилии
Пользуясь любезным разрешеньем
Вашим — посещать Ваш дом без Вас,
Мы пришли со скромным подношеньем
Более для слуха, чем для глаз…
Я — поэт, и мне доступны страсти,
Алый притягательный графин:
Разделил его я на две части, —
Я повинен в этом не один…
Ведь моя возлюбленная тоже
Поэтесса, знающая страсть…
Ах, и ей, как мне, вино пригоже!
Ах, и ей его желанна сласть!
За здоровье Принца — Лильевзора
Пили бесподобный «Барбарис».
В результате: нет у Вас ликера,
Но — одна из ярких импровиз!
Poem to prince of lily
With kind permission
Of yours – without visiting your house,
We came with humble offering
More for hearing, than for eyes…
I’m – poet, and reachable to me are passions,
Scarlet jug I invite:
I separated it in two parts, -
Not alone I am guilty of it…
Also my beloved
Is poetess, knowing passion…
Ah, and to her, like to me, prettier is wine!
Ah, and her passion is wished!
For health of Prince – Lilyezora
Sang the “Barbary” unparalleled.
In result: You don’t have liqueur,
But – one from improvisation bright.
Поэза принцу сирени
Там, где моря влага синяя
Острошхерною косой
С прибережной полосой
Разграничена, сфинкс-Финния
Взор дарит своей красой.
Вы, пробравшийся в Финляндию
И попавший в Гельсингфорс,
Вы, отвергший «красный форс»,
Получаете гарантию,
Что из Вашей крови морс
Сатане не будет выделан,
С чем и поздравляю Вас
И целую много раз.
Бедный принц! как много видел он!
Сколько слышал страшных фраз!
Исцелитесь от уныния
На лужайках финских скал.
Помню ныне я бокал
За твое величье, Финния!
За полярный твой закал!
Poem to prince of lilac
There, where blue wetness of the sea
With a sharp-spit braid
With the coastal stripe
Bounded, sphynx-Finland
With its beauty gives sight.
You, in Finland having appeared
And gotten lost in Helsingfors,
You, having rejected “the red force,”
Receive a guarantee,
That juice made from your blood
Would not be made for Satan,
I congratulate you with what
And kiss you many times.
Poor prince! How much he did see!
How many fearsome phrases he heard!
Heal from despondency
On meadow of Finnish rocks.
Let me now lift up a glass
For your greatness, Finland!
For your polar temperament!
Поэза причины бодрости
Теперь в поразительной смене
Контрастных событий живешь.
Голодные ужасы в Вене
Бросают нас в холод и дрожь.
А то, что от нас на востоке,
Почти не подвластно уму,
Но веришь в какие-то строки,
Не зная и сам почему.
Над жизнью склонясь, как над урной,
Еще не ослабнул душой:
В республике миниатюрной
Налажен порядок большой.
Пускай мы в надеждах разбиты
И сброшены в бездну с горы —
Мы сыты, мы — главное — сыты,
И значит — для веры бодры.
Мы верим — не можем не верить! —
Мы ждем — мы не можем не ждать! —
Что мир воцарится в той мере,
Какая вернет — Благодать.
Poem of the Reason for Cheer
We live in astounded wonder
At change of contrasting events.
Vienna's horrors and hunger
Threw us into chills and cold sweat.
And that, which we left on the east side -
Unfathomable to the mind.
In some times and dates you are trusting,
Not knowing yet how and why.
You aren't weak in the soul, I am sure,
As you lean over life, like an urn:
In a republic miniature
The big order has been born.
Perhaps we are broken in hope
And thrown into an abyss:
We're sated, we're sated, and so
We're ready for faith and for bliss.
We trust - we can't not trust, I found!
We wait - we can't not wait in our turn!
That world will in that measure be crowned
Which divine grace will return.
Поэза раздражения
Не успокоиться и не поправиться
Мне в этой местности, всегда чужой:
Мне все недужится, мне все не нравится,
Мне все мечтается пейзаж иной…
Здесь сад на улицу, здесь многодачие,
Здесь домик к домику рабом прижат.
Соседка мучает меня Боккачио, —
О, вальс Боккачио сто раз подряд!..
Лес в отдалении весьма значительном,
И море милое мое вдали…
Я весь в тоскующем, я весь в мучительном,
Весь в полонении иной земли…
Хотел бы-выскочить утрами юными
Из душной комнаты, упасть в траву
И, в упоении, бряцая струнами
Души восторженной, кричать: «Живу!»
Читать без умолку стихи свободные —
Мое дыхание! моя душа! —
Лобзать без устали лицо природное —
Букеты ландышей, вовсю дыша!
Но разве мыслимо в осуществление
Желанья пламенные привести,
Раз любопытные у «дачи гения»
Снуют, и некуда от них уйти?!
Poem Of Annoyance
Not to calm down and not to get better
To me in this place, always another.
I am all ill, I don’t like all,
Of another landscape I dream still.
Here’s garden on the street, here’s multi-giving,
Here is pressed as a slave the home to home.
The neighbour with Boccaccio torments me, -
O, waltz of Boccaccio a hundred times!
Forest in alienation quite substantial,
And did not see the dear sea from far away…
I am yearning, I am tormented,
All in polonation of another land…
I wanted to jump out with the young mornings
From stifling room, on the grass to fall
And, in the rapture, rattling with the strings,
To shout “I’m alive!” to the delighted soul.
To read silently the free verse,
My breath! My soul!
To kiss without tiredness nature’s face –
Bouquet of lily of the valley, breathing all!
But is it thoughtful in implementation
To bring the fiery dreams,
Since curious ones in “genius’s dacha”
Scurry about and cannot part from them?
Поэза разъяснения
Мои стихи не очень вдохновенны
Последний год…
Не вдохновенны оттого, что пленны,
А я все тот…
Я не могу сказать всего, что надо,
Хотя могу…
И чтоб не лгать реально, — вот досада, —
Фантазно лгу.
Да, ваших дней волнующая проза —
Больной вопрос…
А потому — Миррэлия — как грёза, —
Взамен всех проз!..
Poem of clarification
My poems are not very inspired
For the last year…
Not inspired, because they’re prisoners,
And I’m the same…
I cannot say all that is needed,
Although I might…
And not to lie really – here’s chagrin –
Fantastically I lie.
Yes, your days’ worrying prose –
Sick question…
And because – Myrellia – like daydreams, =
All prose in return!..
Поэза раскрытых глаз
Арфеет ветер, далеет Нарва,
Синеет море, златеет тишь.
Душа — как парус, душа — как арфа.
О чем бряцаешь? куда летишь?
Свежо и знойно. Свежо и смело.
Чего-то надо. Чего-то ждешь.
Душа жестокость свершить посмела!
Душа посмела отвергнуть ложь!
В былом ошибка. В былом — ненужность.
В былом — уродство. Позор в былом.
В грядущем — чувства ее жемчужность,
А в настоящем — лишь перелом.
Ах, отчего-то арфеет ветер,
Далеет берег, поет залив!..
Ах, отчего-то и жить на свете
Я страшно жажду, глаза раскрыв!..
Poem Of Opened Eyes
Harps the wind – further is Narva,
Blue is the sea, golden is silence.
Soul – like a sail, soil, like a harp.
Of what do you clank? What for you’re flying?
It’s fresh and torrid. It is light and bold.
You need something. For something you awaited.
To commit cruelty dared the soul!
The soul to reject lie had dared!
In past – mistake. In past – uselessness.
In past – ugliness. The shame – in the past times.
In the future – feelings of her pearliness.
And in the present – only the crisis.
Ah, for this harps the wind,
Further is shore, sings the tide!
Ah, for this I will live in the world
And passionately I thirst, opening eyes!
Поэза рыбной ловли
И крапчатых форелек, и пильчатых стерлядок
На удочку искусно вылавливать привыкла
Королева Миррэльская.
И до луны июльской, сообщницы загадок,
Когда ее сиянье острит у кедра игры,
Веслит лодка карельская.
В невинном развлеченьи так много чарованья,
Так много ожиданья и острых ощущений, —
Хорошо ей под струями…
И до заката солнца в озаренном молчаньи
Сидит она на лодке в бездумном упоеньи,
Рыбной ловлей волнуема…
Лишь поплавок сапфирный, стерлядкою влекомый,
Молниеносно канет во влагу малахита,
Загорится красавица.
О, эти ощущенья ей хорошо знакомы!
И с рыбою ведерко луною все облито,
Королеве такой нравится.
Любовно фаворитка головку на колени
Царице наклонила, легка, как балерина,
Королеве сочувствуя…
И обе — в чарованьи, и обе, — в легкой лени:
И Ингрид-королева, и фрейлина Эльгрина,
Девушка алоустая.
Poem of fishing
And speckled trout, and serrated sterlet
With fishing rod artfully caught
The queen of Mirelle.
And till July moon, accomplices of riddles,
When its blooming sharpens game of cedars,
Waves the boat of Karelia.
In innocent entertainment so much enchantment,
Thus many sharp feelings and expectation,
It is good under its jets…
And till sunset in illuminated silence
By fishing worried, in intoxication mindless
She sits in boat.
The sapphire float, attracted by sterlet,
Lightning fast sinks in wetness of malachite,
The beauty lights up.
O, how these feelings are familiar to her!
And bucket full of fish with moon is poured,
For the queen this to like.
Lovingly favorite with hands on knees
Bowed to queen, light, like ballerina,
Feeling compassionate for the queen…
And both – enchanted, and both – with light idleness:
The Ingrid-queen, and Freilen Elgrin,
The sharp-lipped maiden.
Поэза светлому брату
Поэту, как птице, Господь пропитанье дает:
Не сею, не жну — существую второй уже год.
И добрые люди за добрые песни-стихи
Прощают ошибки и, если найдутся, грехи.
Кому теперь нужно искусство? не знаю кому…
Но мне — оно воздух, и вот я пою потому.
А некто лучистый, — не русский, эстонец, чужой, —
Не ангел ли Божий? — следит неустанно за мной.
Он верит в искусство, и полон ко мне он любви:
«Поэт, будь собою: пой песни свои и живи!»
Как нищая птица, поэт подаянию рад…
Восторженной трелью я славлю тебя, светлый брат!
Poem to Luminous Brother
To birds and to poets the Lord all their sustenance gives:
I don't reap or sow, but for a second year I exist.
And for kind song-poems the people who're also kind
Will forgive your errors and sins, too, if any they find.
Who needs the art now? Who needs it - I do not know,
But to me it's air, and I keep singing so.
And radiant someone - not Russian, Estonian - stranger -
An angel of God? Follows me and protects me from danger.
In art he believes, and to me he is brimming with love:
"Be yourself, poet: Sing all your songs, stay alive!"
And like a poor bird, poet is glad of alms in his plight...
O luminous brother, I sing you with song of delight!
Поэза северного озера
В двенадцати верстах от Луги,
В лесу сосновом, на песке,
В любимом обществе подруги
Живу в чарующей тоске…
Среди озер, берез и елок
И сосен мачтовых среди
Бежит извилистый проселок,
Шум оставляя позади.
Я не люблю дорог шоссейных:
На них — харчевни и обоз.
Я жить привык в сквозных, в кисейных
Лесах, где колыбели грез.
В просторном доме, в десять комнат,
Простой, мещанистый уют,
Среди которого укромно
Дни северлетние текут.
Дом на горе, а в котловине,
Как грандиозное яйцо,
Блистает озеро сталь-сине,
И в нем — любимое лицо!
С ольховой удочкой, в дырявой
И утлой лодке, на корме,
Ты — нежный отдых мой от славы,
Который я найти сумел…
То в аметистовом, то в белом,
То в бронзовом, то в голубом.
Ты бродишь в парке запустелом
И песней оживляешь дом.
На дне озерном бродят раки
И плоскотелые лещи.
Но берегись: в зеленом мраке
Медведи, змеи и клещи!
А вечерами крыломыши
Лавируют среди берез,
И барабанит дождь по крыше,
Как громоносный Берлиоз.
Да, много в жизни деревенской
Несносных и противных «но»,
Но то, о чем твердит Каменский,
Решительно исключено…
Здесь некому плести интриги,
И некому копать здесь ям…
Ни до Вердена, ни до Риги
Нет дела никакого нам…
Здесь царство в некотором роде,
И оттого, что я — поэт,
Я кровью чужд людской породе
И свято чту нейтралитет.
Poem of northern lake
In twelve versts from the Meadow,
In the pine forest, on the sand,
In girlfriends’ beloved company
I live in the enchanting angst…
Among lakes, firs and birches
And among the mast pines
Runs the winding country road,
Leaving the noise behind.
I do not like roads that are highways:
Taverns and carts – on them.
I’m used to live in through, in muslin
Woods, where are cradles of the dreams.
In spacious home, in ten rooms,
Comforts simple, bourgeoise,
Among which secluded
Poured the northern summer days.
Home on the mountain, but in the basin,
Like a grandiose egg,
Steely-blue lake shines,
And in it – the beloved’s face!
With alder fishing rod, with tattered
And fragile boat, on the stern,
You – my tender rest from glory,
Which I could find…
Once amethyst, once white,
Once bronze, blue once.
You walk in the abandoned park
And with a song liven the house.
On the lake bottom wander crawfish
And flat-bodied leeches.
But watch out: in green darkness
The snakes, the bears and the ticks!
And bats in the evening
Are tacking among birches,
And on the roof the rain is drumming
Like the loud-voiced Berlioz.
Yes, much in life in the hamlet
There is “but,” unbearable and nasty
But that of which Kamensky repeats,
Is excluded decidedly.
There is, to pull intrigues, no one,
And nobody to dig the holes…
Not about Riga and not about Verden
Is our business.
Here kingdom of some kind,
And because I write poetry,
I’m alien to humankind in blood
And sacredly honor neutrality.
Поэза сиреневой мордочки
Твоя сиреневая мордочка
Заулыбалась мне остро.
Как по тебе тоскует жердочка,
Куренок, рябчатый пестро!..
Как васильковы и люнелевы
Твои лошадии глаза!
Как щеки девственно-апрелевы!
Тебя Ифрит мне указал!..
И вся ты, вся, такая зыбкая,
Такая хрупкая, — о, вся! —
Мне говоришь своей улыбкою,
Что есть сирень, а в ней — оса…
Poem of lilac muzzle
Your lilac muzzle
Sharply at me grins.
How perch after you is yearning,
The gaudily attired chick!..
How eyes of your horse
Are like lunels and cornflowers!
Like April-maiden’s cheeks!
Ifrit pointed you at me!..
And still you, so blurry, still,
So fragile, - o, you all! –
With your smile you are speaking to me,
That there is lilac, and in it – bee…
Поэза сострадания
Жалейте каждого больного
Всем сердцем, всей своей душой,
И не считайте за чужого,
Какой бы ни был он чужой.
Пусть к вам потянется калека,
Как к доброй матери — дитя;
Пусть в человеке человека
Увидит, сердцем к вам летя.
И, обнадежив безнадежность,
Все возлюбя и все простив,
Такую проявите нежность,
Чтоб умирающий стал жив!
И будет радостна вам снова
Вся эта грустная земля…
Жалейте каждого больного,
Ему сочувственно внемля.
Poem Of Compassion
Pity everyone who’s sick
With all your heart, with all your spirit,
And not to count an alien,
However much of a stranger he has been.
Let to you stretch the cripple,
Like to the kind mother – the child;
Let in the person a person
See, flying toward you with the heart.
And, reassuring hopelessness,
Having all forgiven and loved,
Manifest such tenderness,
That the dying one be alive!
And will for you be joy again,
All this sorrowful land…
Pity everyone who’s ill,
Compassionately heeding him.
Поэза спичечнаго коробка
Что это? — спичек коробок? —
Лучинок из берез?
И ты их не заметить мог? —
Ведь это ж грандиоз!
Бери же, чиркай и грози,
Восторжен, нагл и яр!
Ползет огонь на все стези:
В твоей руке — пожар!
Огонь! огонь, природоцап,
Высовывай язык!
Ликуй, холоп! Оцарься, раб!
Ничтожный, ты велик!
Мыза Ивановка.
Poem of matchbox
What is this? –
Matchbox? – Splinters from birches?
And you could not them notice? –
It is grandiose!
Well then, threaten and strike,
Delighted, cheeky and bright!
Fire crawls on all paths:
In your hand – flames!
Fire! Fire, naturalist,
The tongue bulging out!
Rejoice, serf! Become king, slave!
Nonentity, you are grave!
Ivanovka grange.
Поэза странностей жизни
Встречаются, чтоб разлучаться…
Влюбляются, чтобы разлюбить…
Мне хочется расхохотаться,
И разрыдаться — и не жить! Клянутся, чтоб нарушить клятвы…
Мечтают, чтоб клянуть мечты…
О, скорбь тому, кому понятны
Все наслаждения тщетны!.. В деревне хочется столицы…
В столице хочется глуши…
И всюду человечьи лица
Без человеческой души… Как часто красота уродна
И есть в уродстве красота…
Как часто низость благородна
И злы невинные уста.Так как же не расхохотаться,
Не разрыдаться, как же жить,
Когда возможно расставаться,
Когда возможно разлюбить?!
Poem Of Strangeness Of Life
They meet, so as to depart…
They fall in love, to stop loving…
I want to laugh,
And to weep – and not to be living!
I swear that you will break the vows…
They dream the dreams to curse,
O, sorrow to him who understood
All futile pleasures!...
To be capital the village desires…
They want backwoods in capital…
And everywhere the people’s faces
Without human soul…
How frequently beauty is ugly
And there is beauty in the ugliness…
How frequent is noble baseness
And evil innocent lips. From that side of Finland bay,
From city-states of rocks and lakes,
You write – and plum matures in dreams,
You suddenly find what you did not seek…
Shortening the distance capriciously,
For an inch tens of versts counting,
In that land, against their city,
You write that I am for you – divine!..
I, submissive to your desire,
As I lightly touch the pliable string,
Sent in response “with message from that side”
My poem from this country…Not to laugh thus,
Not to weep, as not to live,
When it will be possible to part,
When can I fall out of love?
Поэза строгой точности
Борису Верину
Искусство в загоне, — сознаемся в этом!
Искусство затмила война.
Что делать в разбойное время поэтам,
Поэтам, чья лира нежна?
Дни розни партийной для нас безотрадны
Дни мелких, ничтожных страстей…
Мы так неуместны, мы так невпопадны
Среди озверелых людей.
Мы так равнодушны к их жалким раздорам
И к их интересам мертвы.
Мы тянемся к рекам и к вольным просторам
И в шелковый шепот травы.
Мы искренне славим паденье престолов
Во имя свободы людской!
Но если и после царей вы в тяжелых
Раздорах, — мы машем рукой!
Союзник царизма для нас не союзник,
Как недруг царизма — не враг.
Свободный художник зачахнет, как узник,
Попав в политический мрак.
Нам пакостны ваши враждебные будни, —
Мы вечным искусством горим.
Вы заняты «делом», мы — только «трутни»,
Но званьем гордимся своим!
Отправьте ж искусство куда-нибудь к мифу,
Трещит от него материк!..
И кланяйтесь в пояс Голодному Тифу,
Диктатору ваших интриг!
Poem of strict precision
To Boris Berin
Art in pen – in this we confess!
The art was eclipsed by the war.
What to do in criminal time for the poets,
Poets, to whom the lyre is dear?
Days of the party brawl for us are grim
Days of passions insignificant and petty…
So inappropriate, so out of place are we,
Among the beastly people.
We’re so indifferent to their pitiful dissonance
And dead to their interests.
We’re pulled to rivers and to free expanse
And silky whisper of the grass.
We sincerely the falling of thrones glory
In people’s freedom’s name!
But if after kings you’re in heavy
Discord – we wave the arm!
Not our ally is ally of tsarism,
Like enemy of tsarism – not foe.
Free artists will wither, like a prisoner,
Into political gloom having fallen.
Nasty to us are your hostile weekdays –
We burn with eternal art.
You’re busy with “deed,” we – only “drones,”
But of our rank we are proud!
Direct the art somewhere into mythos,
The continent is cracking of it!
And bow to the Hungry Typhus,
Dictator of your intrigues!
Поэза стыдящимся молодости
Куда вы отдаете силы?
Вы только вдумайтесь — куда!
И разве вам уже не милы
И лес, и поле, и вода?
И разве вам уже не любы
Восторги кисти и стиха?
И целовать любимых в губы —
Да разве это от греха?
И разве ничего не нужно
Для вашей юности, друзья?
Как слабы вы! Как мало дружны!
Над Вами властвует Нельзя.
И вам не больно? Не обидно?
Вы покоряетесь? Чему?
Своей же робости постыдной
И малодушью своему!
Вы в заблужденьи! Пусть исправить
Ошибки сердце повелит.
Одна лишь молодость! Одна ведь!
И лишь ее стыдиться — стыд!
Poem to ones ashamed of youth
To whom do you give away your powers?
You only think about it – where!
And if to you aren’t dear
The forest, the meadows, the water?
And if brushes’ and poems’ delights
Are not dear to thee?
And to kiss the beloved on the lips –
As if this from sin?
And nothing is needed,
Friends, for your youth?
How weak are you! How little amity!
Over you the Forbidden rules.
And to you it’s not painful? Not abashed?
You submit? What for?
With your shyness full of shame
And cowardice of yours!
You misconceive! Let the heart
Rule to correct the mistakes.
Just one youth! Just one!
And to be ashamed of only – shame!
Я не могу не радоваться маю
И не воспеть его я не могу,
Когда тебя так пылко обнимаю
На благодатном этом берегу.
Который раз все в тот же, все в зеленый,
В весенний шелк закуталась земля?
Который раз, в мечту свою влюбленный,
Я ухожу в зовущие поля?
Но в этот год — весна совсем иная,
И май иной, — все лучше, все светлей!
Мечта сбылась: со мною ты, родная,
А потому — я только соловей!
Мне все равно, в какие там размеры
Вольется стих горячий, все равно! —
Кощунственны изысков камамберы,
И быть банальным снова мне дано!..
Когда тебя я к сердцу прижимаю,
И твоего капота тлеет тюль,
Могу ли я не радоваться маю
И пережить любимую могу ль?
Poem of happiness
I cannot fail to rejoice in May
And I cannot chant,
When I embrace you fierily
On the gracious riverside.
What time in the same, all with green,
With spring silk wrapped is land?
What time, in love with your dream,
I go into the calling fields?
But in this year – the spring is still another,
And other May – it’s more light, it’s better!
Dream has come true: with me you, my dear one,
And I am a nightingale merely!
It’s all the same to me, in which measures
Would pour in hot poem, all in equal! –
The blasphemous delights of Camembert,
And it’s not given to me to be banal!..
When to my heart I press you,
And smoulders the tulle of your hood,
Can I not rejoice in May
And can I survive the beloved?
Поэза твоих контрастов
Ты так ясна и, вместе с тем, туманна.
Ты так верна и, вместе с тем, обманна.
И нет к тебе дорог.
Уста чисты, — слов грешных ими хочешь.
Рыдая, ты отчаянно хохочешь.
Развратный облик строг.
Тебя не взять, пока ты не отдашься.
Тебя не брать — безбрачью ты предашься.
Как поступить с тобой?
Ты так горда и так несамолюбна.
Ты — без следа, но в мире златотрубна,
К тебе влекусь с мольбой.
Poem of your contrasts
You are so clear, and foggy.
You are so true, and deceitful.
And there are no roads to thee,
Clear lips – you want words for the sinful.
Weeping, you desperately love.
Your dissolute image is strict.
Not to take you, while you don’t give up.
Not to take you – indulge in celibacy.
How with you to act?
You are so proud and self not loving.
You – without trace, but gold trumpet in the world,
And to you I’m attracted with pleading.
Поэза тебе
Ни с кем сравнить тебя нельзя:
Сама ты по себе.
К тебе по лилиям стезя.
Молиться бы тебе!
Тебя ни с кем нельзя сравнить:
Ты лучше, чем мечта!
Тобой дышать, тебя любить,
Святить твои уста.
Сравнить нельзя ни с кем тебя:
Ты — женщина, а те,
Кого, вводя в обман себя,
Так звал, — барьер к мечте!..
Нельзя-сравнить тебя ни с кем —
Ни на земле, ни вне…
Твоею музыкой я нем, —
То смерть пришла ко мне!
Poem For You
I cannot compare you to anyone:
You are on your own.
To you besides lilies is the path.
You should pray!
I cannot compare you to anyone:
Better than a dream!
To breathe you, and to love you,
To hallow your lips.
I cannot compare you to anyone:
You – woman, and those whom,
Leading self into deception,
You called – barrier to dream!..
I cannot compare you to anyone:
Not on or outside the land…
With your music I am dumb –
Thus came to me death.
Поэза трех принцесс
Моя дежурная адъютантэсса, —
Принцесса Юния де Виантро, —
Вмолнилась в комнату бодрей экспресса,
И доложила мне, смеясь остро:
— Я к вам по поводу Торкватто Тассо…
В гареме паника. Грозит бойкот…
В негодованьи княжна Инстасса,
И к светозарному сама идет.
Мне даже некогда пригубить жало,
И взор сиреневый плеснуть в лазорь:
Бегу — мороженое из фиалок
Вам выльдить к празднику Лимонных Зорь… —
И фиолетовая, как черника,
Фигурка Юнии газелит в сад.
Дверь раскрывается, и Вероника
Уже готовится журчать доклад:
— Я к вам по поводу Торкватто Тассо…
В гареме паника. Грозит бойкот…
В негодовании княжна Инстасса,
И к светозарному сама идет.
Но-ах! мне некогда к Вам на колени.
«Кальвиль раздорная» среди принцесс:
Варить приходится ликер сирени
Для неисчерпываемых поэз. —
И точно ласточка в окно порхнула,
Слегка вервэною проколыхав…
Виолончелили от меццо-гула
В саду наструненные души трав.
И в этих отгулах рванулись двери, —
И изумительнейший гастроном,
Знаток изысканнейших эксцессерий,
Инстасса въехала на вороном.
— Мы, изучавшие Торкватто Тассо
По поведению, по твоему, —
Все перессорились… Но я, Инстасса,
Всех оправдаю я и всё пойму.
Утишу бешенство и шум базарный,
Всех жен разрозненных объединя,
Лишь ты, мечтанный мой, мой светозарный,
Впусти не в очередь к себе меня!
Poem of Three Princesses
My advocate on duty –
Junia De Viantro, the princess –
Rushed into room more cheerfully than express,
And, sharply laughing, reported to me:
“I am here about Torquatto Tasso…
Panic in harem. Boycott threatens…
In indignation Princess Instassa,
And she herself to the luminous ones waddles.”
To taste the sting I have no time,
And splash the lilac stare in blue:
I run – ice cream from vials
For Lemon Dawn holiday…
And violet, like blueberry,
Is in the garden Junia’s form.
Opens the door, and Veronica
Is ready to murmur in response:
“I’m for you about Torquatto Tasso…
Panic in harem. Boycott threatens…
In indignation Princess Instassa,
And she herself walks to the lit ones.”
No-ah! To go to your knees I have no time.
“Discordant apple” among princesses:
We must boil the liqueur of lilac
For inexhaustible poems. –
And swallow fluttered in the window,
Lightly piercing the vervain…
Humming cellos from mezzo
The stringed grass souls in the garden.
And in these times off they tore the doors, -
And most amazing deli,
Most exquisite excesses’ connoisseur,
Instassa rode in on the raven.
“We, studying Torquatto Tasso
By the behavior of yours”
All quarreled… But I, Instassa,
Will justify and understand all.
I’ll quiet the madness and the market noise,
Uniting all the scattered women,
So that you, my dreamed of, my luminous,
Will not let me with you into the line!
Поэза удивления
Ты хочешь немногого,
По-моему — лишнего;
Какого-то общества,
Каких-то людей…
И в кинематографе
Смотреть на Венецию,
И в поле с прислугою
Цветы собирать.
В гамак в палисаднике
Ложиться с романами,
На почту за письмами
Ходить по утрам.
Меня ты уверила
В классической верности
И в высокомерии
К убогой земле.
Я верю восторженно
В порядочность редкую,
Но ты понимаешь ли,
Что ты говоришь?!
Поймешь ли ты, странная,
Свои оскорбления,
Которые, попросту,
Наносишь ты мне!..
Ведь это ж пощечина —
Желанье обидное,
Хотя бы мгновение
Прожить не со мной!..
Придет ли мне в голову
Упиться разлукою,
Когда вся вселенная —
В тебе лишь одной?!
Poem of surprise
You want not much,
According to me – unnecessary;
Some society,
Some people…
And in cinema
To look at Venice,
And in the field with servant
To gather flowers.
In hammock in front garden
To lie with novel,
To mail for letters
To go in morning.
You assured me
Of classical loyalty
And of arrogance
To wretched earth.
I excitedly believe
Of rare decency,
Do you understand
What you say?!
Will you understand, strange one,
Your affront,
Which, simply,
You apply to me!..
This is a slap on the face –
Offensive wish,
Wanting the moment
To not live with me!..
Will come to my head
To get drunk with parting,
When the whole world –
Only in thee?!
Поэза упадка
К началу войны европейской
Изысканно тонкий разврат,
От спальни царей до лакейской
Достиг небывалых громад.
Как будто Содом и Гоморра
Воскресли, приняв новый вид:
Повальное пьянство. Лень. Ссора.
Зарезан. Повешен. Убит.
Художественного салона
И пьяной харчевни стезя
Совпали по сходству уклона.
Их было различить нельзя.
Паскудно гремело витийство,
Которым восславлен был грех.
Заразное самоубийство
Едва заглушало свой смех.
Дурил хамоватый извозщик,
Как денди эстетный дурил.
Равно среди толстых и тощих
Царили замашки горилл.
И то, что расцветом культуры
Казалось, была только гниль,
Утонченно-тонные дуры
Выдумывали новый стиль.
Они, кому в нравственном тесно,
Крошили бананы в икру,
Затеивали так эксцессно
Флиртующую игру.
Измызганно-плоские фаты,
Потомственные ромали,
Чьи руки торчат, как ухваты,
Напакоститься не могли.
Народ, угнетаемый дрянью,
Безмозглой, бездарной, слепой.
Усвоил повадку баранью:
Стал глупый, упрямый, тупой.
А царь, алкоголик безвольный,
Уселся на троне втроем:
С царицею самодовольной
И родственным ей мужиком.
Был образ правленья беспутен, -
Угрозный пример для корон:
Бесчинствовал пьяный Распутин,
Усевшись с ногами на трон.
Упадочные модернисты
Писали ослиным хвостом
Пейзажи, и лишь букинисты
Имели Тургенева том.
Свирепствовали декаденты
В поэзии, точно чума,
Дарили такие моменты,
Что люди сбегали с ума.
Уродливым кактусом роза
Сменилась для моды. Коза
К любви призывалась. И поза
Назойливо лезла в глаза.
Но этого было все мало,
И сытый желудок хотел
Вакхического карнавала
Разнузданных в похоти тел.
И люди пустились в эксцессы,
Какие не снились скотам.
Изнервленные поэтессы
Кривлялись юродиво там.
Клинки обжигались ликером,
И похоть будили смешки,
И в такт бархатистым рессорам
Качелились в язвах кишки.
Живые и сытые трупы,
Без помыслов и без идей,
Ушли в черепашие супы, -
О, люди без сути людей!
Им стало филе из лягушки
Дороже пшеницы и ржи,
А яды, наркозы и пушки —
Нужнее, чем лес и стрижи.
Как сети, ткать стали интриги
И, ближних опутав, как рыб,
Забыли музеи и книги,
В руке затаили ушиб!
Злорадно они ушибали
Того, кто доверился им.
Так все очутились в опале,
Что было правдиво-святым.
И впрямь! для чего людям святость?
Для святости — анахорет!
На подвиги, боль и распятость
Отныне наложен запрет.
И вряд ли при том современно
Уверовать им в интеллект.
И в Бога. Удел их — надменно
Идти мимо «разных нам сект»…
И вот, под влиянием моды,
Святое отринувшей все,
На модных ходулях «комоды»
Вдруг круг завели в колесе.
Как следствие чуши и вздора —
Неистово вверглись в войну.
Воскресли Содом и Гоморра,
Покаранные в старину.
Poem Of Decline
In beginning of European wars
Perversion exquisitely refined,
To the lackeys from bedrooms the Tsars
Reached unprecedented size.
As if Sodom and Gomorrah
Resurrected, accepting a new look:
General drunkenness. Laziness. Quarrel.
Stabbed. Murdered. Hung.
The art of the salon
And season of the drunk tavern
Matched by similarity of incline.
They can’t be differentiated.
Foully the ornate thundered,
By whom sin was gloried.
The infectious suicide
Her laughter barely drowned out.
Fooled the boorish cab driver,
Like the aesthetic dandy fooled.
Equally midst thin ones and the fat ones
Habits of the gorillas ruled.
And that, which the culture’s blooming
Seemed, was only rot,
Refined-ton stupid women
Of new steel had thought.
To him, for whom in morals it’s tight,
We crumbled caviar and bananas,
Thus the game of flirt
Started in excesses.
Veils flat and smeared,
Romas hereditary,
Whose arms stick out, like grips,
Could not play dirty tricks.
People, oppressed by rubbish,
Thoughtless, mediocre, blind.
Learned the sheep’s habit:
It became stupid, stubborn, dumb.
And tsar, an alcoholic weak-willed,
Sat in three on the throne:
With the complacent queen
And her related man.
Dissolute was the ruler’s image, -
Menacing example for the crowns:
The drunk Rasputin ravaged,
Sitting with legs upon the throne.
The decadent modernists
Wrote with a tail of goat
Landscapes, and the book dealers
Had a Turgenev tome.
Raged the decadents
In poetry, like in plague,
They gave in gift such moments,
That people had gone insane.
With ugly cactus the rose
Changed the mode. To love
The goat called. And the pose
Climbed importunately into the eyes.
But of this there was little,
And sated stomach sought
A carnival Bacchal
Of bodies unbridled in the lust.
And people set off in excesses,
Of which the cattle did not dream.
The nervous poetesses
Grimaced there foolishly.
With liqueur burned the blades,
And the chuckles lust awakened,
And to velvety springs in tact
Swung in ulcers in intestines.
Living and sated corpses,
Without thoughts and without ideas,
Went into turtle soups, -
O, people without people’s essence!
To them the frog’s fillet
Is dearer than rye and wheat,
And poison, anesthesia, cannon –
More needed than forest and swifts.
Like nets, to weave the steel of intrigue
And, having like fish near ones entangled,
We forgot about books and museums,
Injury has melted in the hand!
Gloatingly they bruised
Him who in them did trust.
Thus all found themselves in disgrace,
All was truthful-sacred.
Ahead! What is holiness for men?
A recluse - for holiness!
Right now there is a ban
On crucifixion, pain and feats!
And in times modern hardly
It is for them to believe in intellect.
And in God. Their lot – arrogantly
To walk past “our different sects”…
And now, under a mode’s influence,
Rejecting all that is sacred,
On fashionable stilts “the dressers”
Suddenly the wheels had started.
Like consequence of madness –
Into war plunged furiously.
Sodom and Gomorrah resurrected,
Punished into antiquity.
Поэза успокоения
Ты так напугана, должно быть
Еще с младенчества, что я
Весь трепещу глазами трогать
Неосторожными тебя.
Ты так боишься потрясений,
Хотя бы чуть неверных слов,
Что даже здесь, в благой сирени,
Твой взор от ужаса лилов…
Но… где здесь город? где здесь люди?
Здесь только ты. Здесь только я.
Здесь только ягоды на блюде,
И скрыта ль в ягодах змея?..
Здесь только море, только травы,
Нет ревности и нет вина.
Зачем же в сердце лить отравы
Для аппетита и для сна?
Не запирай ножей в буфете,
Но лучше душу отвори,
Утончившуюся на Фете
В дни утренней твоей зари.
Спокойна будь, дыши свободней,
Поправься в тихом уголке.
Я не убью тебя сегодня,
А будущее — вдалеке…
Poem of reassurance
Thus you are frightened, maybe
Since infanthood, that I
Am now trembling
To touch you with careless eyes.
Thus you are afraid of shocks,
Wanting but the disloyal eyes,
That even here, in the good lilac,
Lilac from horror is your sight…
But… where is city? Where are people?
There’s only you. There’s only me.
Here there are only berries on dishes,
And is snake hidden in berries?..
Here’s only sea, here’s only grasses,
No wine and no jealousy.
Why in the heart to pour poison
For appetite and for sleep?
Don’t lock the knives in buffet,
But better open the soul,
Refined on Fete
On days of your third dawn.
Be calm, breathe more freely,
Get better in quiet corner.
Today I won’t kill you,
And future – is far.
Поэза через залив
Кн. В.Н. М-ой
С той стороны Финляндского залива,
Из города-страны озер и скал,
Вы пишете, — и в грезах зреет слива,
Находишь вдруг, чего и не искал…
Капризно расстоянье укоротив,
Десятки верст считая за вершок,
С той стороны, из города напротив,
Вы пишете, что я для Вас — божок!..
Я, Вашему покорствуя желанью,
Слегка коснусь податливой струны,
Послав в ответ «с той стороны посланью»
Свою поэзу с этой стороны…
Poem Through Tide
To Countess V.N.M
From that side of Finland bay,
From city-states of rocks and lakes,
You write – and plum matures in dreams,
You suddenly find what you did not seek…
Shortening the distance capriciously,
For an inch tens of versts counting,
In that land, against their city,
You write that I am for you – divine!..
I, submissive to your desire,
As I lightly touch the pliable string,
Sent in response “with message from that side”
My poem from this country…
Поэза чуда
Во всем себя вы в жизни сузили,
Одна осталась вам игра:
Самообманы да иллюзии, —
Убогой жизни мишура.
Рожденные в земном убожестве
Полуцари, полукроты,
Вы величаетесь в ничтожество,
Ложась холодно под кресты…
Зачем вам жить, не отдающие
Себе отчета в слове «жить»?
Всю жизнь свой сами крест несущие,
Чтоб под него себя сложить?
Бунтующие и покорные,
Игрушки воли мировой,
В самом бессмертии тлетворные,
Порабощенные судьбой!
Жалеть ли вас, земли не знающих
И глупый делающих вид,
Вселенной тайны постигающих,
Какие чует интуит?
Вас презирать без сожаления, —
Единственное что для вас!
Вас бичевать за все стремления,
За все «стремления на час»!
Честнее будьте вы, нечестные,
Но восхваляющие честь:
Без жалоб лягте в гробы тесные,
А жить хотите — выход есть:
Все, как один, в огне содружества,
Развихривая жизни ход,
Имейте пыл, имейте мужество
Все, как один, идти вперед!
И чудо явится чудесное:
Слиянные в своем огне,
Поработите вы Безвестное
И да поклонитесь вы мне!
Poem of marvel
In all things you yourself in life narrowed,
One game remained to thee:
Illusion and self-deceit,
The poor life’s trumpery.
Born in earthly squalor
Half-moles, half-tsars,
You magnify yourself in nothing,
Coldly lying under cross…
Why would you live, not giving
Answer in the word
“Live”? All life our cross we are bearing,
Thus under him yourself to fold?
Submissive and rebellious,
Toys of the will of the world,
In immortality noxious,
Enslaved by the fate!
Should I pity you, the land not knowing,
And stupid view of the deed,
Universal secret comprehending,
Which is sensed by the intuitive?
You to despise without regretting, -
As it’s for you the only one!
To scourge you for the aspirations,
For all “aspiring for an hour”!
You will be more honest, ones dishonest,
But honor you will praise:
Without complaints lie down in tight coffins,
And you want to live – there is gate:
All, like one, in fire of commonwealth,
Unswirling the life’s run,
You have fervor, you have manliness,
All, go ahead, like one!
And marvelous marvel will come so:
Merged in fire its own,
You work the unknown
And to me bow!
Поэза Южику
Весеннее! весеннее! как много в этом слове!
Вы, одуванчики, жасмины и сирень!
Глаза твои! глаза! они как бы лиловей
Они сиреневей в весенний этот день!
Любимая! любимая! как много в этом звуке!
Уста улыбные и синева ресниц…
Уста твои, уста! и что же в них из муки.
Святая из святых! блудница из блудниц!
Люблю тебя, люблю тебя! и буду вечно-вечно
Любить тебя, моя! все вылилось в моей…
О, как же ты добра, прекрасна и сердечна,
Мой Южик! мой бокал! поэзосоловей!
Poem to Yuzhik
Spring! Spring! How much in this word!
You, dandelions, lilac and jasmine!
Your eyes! Eyes! They are more purple
Than lilac on this day of spring!
Loved one! Loved one! How much in this sound!
The smiling lips and eyelashes’ blueness…
Your lips, lips! What for them is torment.
Holiest of holies! Prostitute of prostitutes!
I love you, love you! And eternally I will
Love you, mine! Poured out in mine is all…
Oh, how you were kind, beautiful and cordial,
My Yuzhik! My glass! Singing nightingale!
Поэзия мещанки
Все было поэтично в ней… хотя
Ее отец был при соборе сторож.
Уж с ранних лет нездешнее дитя
Любило снег черемуховых порош.
Став девушкой, взяла она иглу,
Питалась ею, язычком колола,
Живя в подвале, в бедности, в углу,
Спасала честь девичью от укола.
Знакомых было много. Все пшюты,
Как девушка говаривала броско,
Но появился «он», и он стал «ты», —
Расцвел пейзаж шаблонного наброска,
Но кто был он? Да царь ее мечты —
Писец с физиономьей недоноска…
Poem of bourgeois woman
All was poetic in her… although
Her father was cathedral’s guard.
The foreign child since early years
Loved the snow of cherry powder.
Becoming a maiden, she took the needle,
Ate her, with tongue prickled,
Living in basement, in poverty, in corner,
From injection saved maiden’s honor.
There were many relatives. All pshuts,
How catchily the girl speaks,
And “he” appeared, and he became
“You,” – thus the template sketch’s landscape,
But who was he? King is her dream –
Scribe with a slink’s face…
Поэзоконцерт
Где свой алтарь воздвигли боги,
Не место призракам земли!
Мирра Лохвицкая
В Академии Поэзии — в озерзамке беломраморном —
Ежегодно мая первого фиолетовый концерт,
Посвященный вешним сумеркам, посвященный девам траурным…
Тут — газеллы и рапсодии, тут — и глина, и мольберт.
Офиалчен и олилиен озерзамок Мирры Лохвицкой.
Лиловеют разнотонами станы тонких поэтесс,
Не доносятся по озеру шумы города и вздох людской,
Оттого, что груди женские — тут не груди, а дюшес…
Наполняется поэтами безбородыми, безусыми,
Музыкально говорящими и поющими Любовь.
Золот гордый замок строфами, золот девушками русыми,
Золот юным вдохновением и отсутствием рабов!
Гости ходят кулуарами, возлежат на софном бархате,
Пьют вино, вдыхают лилии, цепят звенья пахитос…
Проклинайте, люди трезвые! Громче, злей, вороны, каркайте! —
Я, как ректор Академии, пью за озерзамок тост!
Poetry Concert
Where gods erected their altar,
There is no place for earthly ghosts!
Mirra Lohvatskaya
In Poetry Academy – in white marble castle –
Every May first there’s a concert purple,
Dedicated to spring dusk, to sorrowing maidens dedicated,
There – gazelles and rhapsodies, there – easel and mud.
Covered with violets and lilies is castle of Mirra Lohvatskaya.
Grow purple in multitone conditions of refined poetesses,
Are not heard over the lake sounds of city and people’s sighs,
Because women’s breasts – are not breasts, but duchesse…
Filled with beardless, moustache-less poets,
Musically speaking and singing Love.
Proud castle is gold with stanzas, gold with red-headed girls,
Gold with young inspiration and absence of slaves.
Guests go by corridors, lie on velvet of sofa,
They drink wine, they inhale lilies, split the link of paquitos…
Curse, sober people! Louder, meaner, caw, crows! –
I, as rector of Academia, to the castle raise toast!
Поэзошпилька
Ты говоришь: Татьяна Гремина
Совсем неправильно овсемена
Как чудо девичьей души:
Провинциалочке, как водится,
Онегин по душе приходится
Средь Митрофанушек в глуши.
Однако же, став дамой светскою,
Она — с душой ореха грецкого! —
Его отвергла для того,
Чтоб отомстить ему за прошлое
И выставить причину пошлую
Как… честь супруга своего.
Любовью сердца не онегена
И не любя совсем Онегина,
Довольна партией своей.
Да, Танечка, до брака — Ларина,
Довольно скверно переварена
Мозгами наших матерей…
Смешно бы обвинять Евгения
За нежное его презрение
К причудам девочки-дичка.
Лишь Таня сделалась Татьяною, —
Он вспыхнул всей душою рьяною,
Но лицемерно, свысока.
Ответила княгиня Гремина,
Та, кто в мечту страны овсемена:
— Другому буду век верна.
Как это холодно и каменно!
Любовь воскликнула бы пламенно:
«Я рада, что тебе нужна!»
Poetry hairpin
You speak: Tatiana Gremina
Is incorrectly all the same
Like wonder of soul of maiden:
To a provincial girl, as is common,
To the soul comes Onegin
Amid Mitrofanushkas in the wild.
But, having become society dame,
She – in soul of a walnut! –
She rejected for this,
That to take revenge on his past
And expose his past cause
How… honor of his spouse.
Not burdened with love of the heart and
I don’t at all like Onegin,
I’m satisfied with my party.
Yes, Tanya, Larina till wedding,
Rather badly did digest
With the brains of our mothers…
It’s funny Eugene to accuse
For his contempt tender
To quirks of the wild dame.
Tanya Tatyana became, -
He flared up with zealous soul,
But from up high, hypocritical.
Responded princess Gremina,
Her, who does not worry about country’s dreaming:
To another for centuries I’ll be loyal.
How it is stone and cold!
Love explained fierily:
“I am glad that you need me!”
Поэма беспоэмия
А если я себе позволю,
Дав ямбу пламенному волю,
Тряхнуть прекрасной стариной
И, вдохновляемый весной,
Спою поэму на отличье,
В которой будет пенье птичье,
Призывотрели соловьев
И воды рек, и сень лесов,
И голубые лимузины,
И эксцентричные кузины,
И остро-пряный ассонанс,
И элегантный Гюисманс,
И современные-грезэрки,
Заполнившие этажерки
Томами сладостных поэз,
Блестящими, как полонез,
И просто девственные дамы,
Себе построившие храмы
В сердцах совсем чужих мужей,
Забывшие своих детей,
Своих супругов — из-за скуки;
И тут же Скрябинские звуки, —
Поэма, полная огня, —
И жалопчелье златодня,
И сумасшествие Берлина,
И мудрость английского сплина,
И соком блещущий гранат,
Эолпиано Боронат
И с ней снегурочность Липковской,
И Брюсов, «президент московский»,
И ядовитый Сологуб
С томящим нервы соло губ,
Воспевших жуткую Ортруду,
И графоманы, отовсюду
В журналы шлющие стихи,
В которых злющие грехи,
И некий гувернер недетский
Адам Акмеич Городецкий,
Известный апломбист «Речи»,
Бездарь во всем, что ни строчи,
И тут же публикой облапен,
Великий «грубиян» Шаляпин
И конкурент всех соловьев
И Собинова — сам Смирнов,
И парень этакий-таковский
Смышленый малый Маяковский,
Сумевший кофтой (цвет танго!)
Наделать бум из ничего.
И лев журналов, шик для Пензы,
Работник честный Митя Цензор,
Кумир модисток и портних,
Блудливый взор, блудливый стих…
. . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . .
И свита баб Иллиодора,
Сплошной нелепицы и вздора,
И, наконец, само Танго —
«Бери ее! бери ero!..»
Мой пылкий ямб достиг галопа
И скачет, точно антилопа,
Но я боюсь его загнать:
Вдруг пригодится мне, как знать!
Уж лучше я его взнуздаю
И дам погарцовать по маю:
Иди, пленяй собой луга…
А там — ударим на врага!
Non-Poetic poem
And if I will allow myself,
To fiery iamb giving freedom,
To shake the beautiful old times
And, inspired by the spring,
My poem on difference
In which will be singing of the birds,
Call out the nightingales
Waters of rivers, forests’ canopies,
And the blue limousines,
And eccentric cousins,
And spicy-savoury assonance,
And elegant Huysmans,
And contemporary dreamers,
Filling bookcases
With tomes of sweet poems,
Shining, like polonaise,
And simply virgin ladies
Having built for themselves the temples
In the hearts of strange men,
Having forgotten their children,
Their husbands – out of boredom;
And here the sounds of Scriabin
Poem, full of flame, -
And pity of the golden day,
And madness of Berlin,
And wisdom of the English spleen,
And with juice shining pomegranate,
Zolpiano Boronat
And in it snowstorm of Lipkov,
And Bryusov, “president of Moscow,”
And Solugub poisonous
With languishing lip solo of nerves,
Sand the Ortrud full of horror
And graphonamiacs, everywhere
Sending their poems to magazines,
In which are feisty sins,
And some governor not childish
Gorodetsky, Adam Akmeich,
The “speech’s” famous aplombist,
Whatever you say, in all mediocrity,
And here touched by the same men,
The great “boor” Shalyapin
And all nightingales’ competitor
And Sobinov – himself Smirnov,
And a fellow so-and-so
Smart little Mayakovsky,
That could with sweater (color of tango!)
Make a boom out of nothing.
And lion of magazines, style for Penza
The honest worker Mitya the Censor,
The idol of dressmakers and milliners,
Lascivious sight, poem lascivious…
……………..
……………..
…………….
………..
And retinue of Illiador’s broads,
Complete absurdities and nonsense,
And, in the end, the tango –
“Take him! Take her!..”
My fiery iamb reached the gallop
And jumps like an antelope,
But I fear to drive him:
As we know he will be useful to me!
Better I will bridle him
And prance in May before the dames:
Go, captivate the meadows…
And there – let’s hit the enemy!
Поэма между строк
1
Мечты мои всегда у моря —
Того, откуда я бежал,
Себя безвольем опозоря,
Боясь любви, как змейных жал…
Я помню: сумерки лиловы…
Да, север, сумерки и май…
Идем втроём. Их две. Как новы!
Как неисчерпаны! — познай!
Олесенное побережье
И повороты, и холмы…
Какая нега! фразы реже…
И нет ли нас? И есть ли мы?..
Ах, я не знаю, не узнаю,
Как я не знал тогда, тогда!..
Но к северу, но к морю, к маю! —
Всегда не здесь, всегда туда!
Не от того, что здесь мне плохо:
Мне лучше, мне милее здесь,
Но не сдержать о прошлом вздоха,
И я — так что ж? — я в прошлом весь…
2
Стояли в полночь у обрыва
Я, мой Перунчик и жена…
Как Эда Финского залива,
Светила блондная луна…
О той я думал. У рыбачьих
Хибарок, лодок и сетей
Сверкнули глаза два горячих,
Меня зовущих из ветвей…
Я вздрогнул, — я шагнул для спуска!
Смелей с уступа на уступ!
Звала батистовая блузка
И очерк тех — вервэнных — губ…
Но тихо мне жена сказала
С неизменившимся лицом:
«Пусть подождёт дочь адмирала,
Не торопись — мы все сойдём…»
Как можно было в силуэте
Среди деревьев, сверху вниз,
Узнать соперницу — в ответе
Нуждается такой сюрприз…
3
Дни, лепестковые как розы!..
Вдыханье счастья впопыхах!..
…Елены Яковлевны слёзы,
И мой перед слезами страх…
Забуду ли и вас, профессор,
Ана́том, сводник и хитрец,
Ползун по скалам и повеса,
Рогатых жён родной отец?..
Забуду ли террасу с пивом,
Ваш разговор с моей женой,
И тут же фразу: «Под обрывом»,
Закушенную ветчиной?..
Забуду ли и нашу шлюпку
И бурноволновый волан?
Скидаемую быстро юбку,
На пляже позы «под Дункан»?..
А после звука Берлиоза —
Её призыв в ночных полях!..
…Елены Яковлевны слёзы,
И мой перед слезами страх?..
Poem between the lines
1
My dreams are always at the sea –
There, from where I had run,
With lack of will disgracing me,
Like a snake’s sting fearing love…
I understand: purple is the twilight…
Yes, north, twilight and May…
Let’s go, us three. Two of them. Like new ones!
How inexhaustible! – understand!
The forested coast,
And the turns, and the hills…
What bliss! Rarer are the phrases…
And are we missing? Or do we exist?..
Ah, I don’t know, I won’t know,
How I didn’t know then, then!..
But to the sea, to May, to north! –
Always not here, always there!
Not because it’s bad here for me:
It’s better for me here, more sweet,
Not to contain of the past sigh,
And I – thus what? – am in the past.
2
Stood by the cliff at midnight
I, my Perunchik and my wife…
Like the Finnish Bay’s Eda,
The blonde moon did shine.
I thought of her. At the fishermen’s
Huts, nets and boats
Two hot eyes did shine,
Calling me from the forests…
I shuddered – from the descent I stepped!
Braver from yield to yield!
The cambric blouse had called
And outline of your Vervain’s lips…
But quietly my wife told me
With the face unchanging:
“Let wait for admiral’s daughter,
Don’t hurry – we will come together…”
In silhouette how could it be
Top down, among the trees,
To recognize the rival – needs
The answer such a surprise…
3
Days, in petals like roses!
In hurry breath of happiness!
Elena Yakovlenovna’s tears,
And my before-tears fear…
Would I forget you, professor,
Anatomist, pimp and tad,
The mountain-climber and the scapegrace,
The horny women’s dead dad?..
Will we forget terrace with beer,
Your conversation with wife of mine,
And here the phrase “Under the cliff,”
With the ham bitten?
Will we forget our boat
And the stormy-wave volant?
The quickly dropped skirt,
On beach of poem “Under Duncan”?..
And after Berlioz’s noise –
Her call in the night fields!..
Yelena Yakovlevna’s tears,
And my pre-tear fear?..
Поэтам польским
Восторженное настроенье
Поэтов польских молодых
(Они мои стихотворенья
Читают мне на все лады)
Напоминает, что сиренью
Снега заменятся и льды!..
Ты на отлете, четкий Тувим,
Тебе чеканный путь на Рим.
Пари, о царственный, пари
На родственный тебе Везувий!
И ты, в бразильские лианы
Врубавшийся Слонимский, тут!
Ты созерцал змеиный жгут,
Чти звенья как сицилианы.
И ты, кто ласковей снежинки,
Чей взгляд радушней звука «а»,
Как солнце светишься, Вежинский,
Пронзающее облака!
Три с половиною зимы
Прошло со дня последней встречи.
Разлукой прерванные речи
Легко возобновляем мы.
И Тувим прав, сказав, что легче
Всего вести поэтам речь:
В сердцах так много птичек певчих —
Стихов о росах на заре.
Я руку жму его покрепче,
Изнеженную на пере…
To Polish poets
Mood of young Polish poets
Is happy
(They read my poems
In every way)
Reminds that with lilac
Will change the snow and the ice!..
You’re on departure, Tovim precise,
Your way to Rome is embossed.
Bet, o regal, over Vesuvius
To you akin!
And you, in Brazilian vines
Turned on Slominsky!
You observed the snake’s tourniquet,
Whose links are like ones Sicilian.
And he, who’s dearer than snowflakes,
Whose sight is more cordial than sound of “a,”
Vezhinsky, you glow like the sun,
The clouds piercing!
Three and a half winters
Left the day of the last meeting.
Speeches torn by separation
We resume with ease.
And Tuvim’s right, having stated
That it’s easier than all for poets to lead the speech:
So many songbirds in the hearts –
Poems about dew at sunrise.
I shake his hand still tighter,
On the feather pampered…
Поэту
Лишь гении доступны для толпы!
Ho ведь не все же гении - поэты?!
Не изменяй намеченной тропы
И помни: кто, зачем и где ты.
Не пой толпе! Ни для кого не пой!
Для песни пой, не размышляя - кстати ль!..
Пусть песнь твоя - мгновенья звук пустой,-
Поверь, найдется почитатель.
Пусть индивидума клеймит толпа:
Она груба, дика, она - невежда.
Не льсти же ей: лесть - счастье для раба,
А у тебя - в цари надежда...
To a poet
Just geniuses are for crowds available!
But not all geniuses – are poets?!
Not changing the marked trail
And – who, why and where recollect.
Don’t sing to crowd! Don’t sing to anyone!
Sing for the song, not thinking – by the way!..
Let your song – empty sound of the moment, -
Believe, will be found a devotee.
May the crowd the individual brand:
She is rude, wild, she – is know-nothing.
Don’t flatter her: flattery – is happiness for the slave,
And for you – hope is the king.
Поэту (Как бы ни был сердцем ты оволжен)
Как бы ни был сердцем ты оволжен,
Как бы лиру ни боготворил,
Ты в конце концов умолкнуть должен:
Ведь поэзия не для горилл…
А возможно ли назвать иначе,
Как не этой кличкою того,
Кто по-человечески не плачет,
Не переживает ничего?
Этот люд во всех твоих терцинах
Толк найдет не больший, — знаю я, —
Чем в мессинских сочных апельсинах
Тупо хрюкаюшая свинья…
Разве же способен мяч футбольный
И кишок фокстроттящих труха
Разобраться с болью богомольной
В тонкостях поэтова стиха?
Всех видов искусства одиноче
И — скажу открыто, не тая —
Непереносимее всех прочих —
Знай, поэт, — поэзия твоя!
Это оттого, что сердца много
В бессердечье! Это оттого,
Что в стихах твоих наличье Бога,
А земля отвергла божество!
To poet (How you weren’t excited in the heart)
How you weren’t excited in the heart,
How you the lyre idolized,
In the end you must be quiet:
For gorillas all the poesy.
And can you call otherwise,
But with this nickname of him,
Who humanly does not cry,
And isn’t worried about anything?
These people in all poems of yours
Will not find large sense, - I know, -
That in juicy Messinian oranges
Dumbly oink the sows…
How can the soccer ball and
The foxtrotting rubbish’s intestines
Figure out with pious pain
In poet’s poems’ refinements?
More lonely than all forms of art
And – not melting, I will say openly –
More intolerable than all others –
Know, poet, - your poetry!
It is because, the heart of mine
In heartlessness! It is because
In your poems is presence of God,
And divinity was rejected by the earth!
Поющие весны
Мы ярко чувствуем весну:
Во всем ее мотив.
Бросает звонче в вышину
Гудки локомотив.
И самый воздух стал ясней,
И стал длиннее день.
Весна! Все мысли снова с ней,
Куда бы их ни день.
При свете радостной зари
В оранжевом соку
Уж вскоре будут глухари
Томиться на току.
И реки вновь взломают лед
И унесут в моря.
В душе сиянье и полет,
Весне благодаря.
Заслышав вешнюю свирель,
Я отдаюсь ей весь.
Весна — единственная цель
Существованья здесь!
Singing springs
Our feeling of the spring is bright:
In all her motives.
Loudly into heights
Beeps the locomotive.
And the air has become clearer,
And longer is the day.
Spring! All our thoughts are with her,
However you get away.
In orange juice
Of dawn’s joyful light
Soon will capercaillie
Languish on current.
And rivers again will break the ice
And carry to sea.
In soul is shining and flight,
Thanking the spring.
Hearing the flute stray,
I give myself to her.
Spring – only aim
Of existence here!
Поющие глаза
Над калиткой арка из рябины.
Барбарис разросся по бокам.
За оградой домик голубиный.
Дым из труб, подобный облакам.
Домик весь из комнаты и кухни.
Чистота, опрятность и уют.
Подойди к окну и тихо стукни:
За стеклом два глаза запоют.
Женщина с певучими глазами
Спросит, кто любимый твой поэт,
И, с улыбкой прислонившись к раме,
Терпеливо будет ждать ответ.
Назови какое хочешь имя:
Будь то Надсон или Малларме,
В дом, где облака таятся в дыме,
Будешь вхож, назвать себя сумев.
Если же ты скажешь: «Что мне в этом!
Знать стихов я вовсе не хочу», —
Женщина, рожденная поэтом,
Вдруг погасит взоры, как свечу.
И хотя бы кудри поседели
Пред стеклом, скрывающим уют,
О твоем тебя не спросят деле
Те глаза, которые поют…
Singing Eyes
On the gate, a mountain ash arch.
Barberry has grown on the sides.
Behind fence the blue house.
Smoke from graves, similar to clouds.
Kitchen and room form the home.
Cleanness, comfort and tidiness.
Come to window and quietly knock:
Two eyes will sing behind the glass.
Woman with melodious eyes
Will ask, who is poet loved by thee,
And, leaning to frame with a smile,
Will await response patiently.
Call the name that you might want:
There will be Mallarm and Nadson,
Into the home, where clouds melt in smoke,
You will enter, having managed.
If you will say: “What is this for me?
I do not want to know poems” –
Suddenly, like candle, the sight dims
The woman, as a poem born.
And the curls would go gray
Finding comfort, before the glass
Deed from your deed won’t request
The singing eyes.
По грибы — по ягоды
Мы шли от ягоды к ягоде
И от гриба к грибу
На дальнюю мельницу Lagedi,
В приветливую избу.
В лесу бежала извивная
Порожистая река.
Дрожала в руке узывная
Талантливая рука.
И чувства чуть поздноватые
В груди чертили свой знак:
И щеки продолговатые
Твои алели, как мак.
И выпуклости бронзотелые
Чуть бились под блузкой твоей.
И косы твои параллельные
Спадали вблизи ушей.
И очи твои изумрудные
Вонзали в мои свою сталь,
Скрывая за ней запрудную
Безудержную печаль.
Даря поцелуи короткие, —
Как молния, их лезвие! —
Бросала ты строки четкие
Свои — о себе, про свое…
В них было так много лирики,
Была она так резка…
Смотрел, как тают пузырики
В ключе на опушке леска.
Смотрел, как играет с мушкою,
Выпрыгивая на мель,
Быв в то же время игрушкою
Сама для меня — форель…
Мы ели чернику черную,
Фиолевый гоноболь,
Срывали траву узорную
И сладкую знали боль…
Погода стояла дивная,
Чуть перились облака,
А рядом, как ты, узывная,
Стремглавно неслась река.
For mushrooms – for berries
We went from berry to berry
And from mushroom to mushroom.
On distant mill of Lagedi,
Welcoming into the cabin.
The sinuous river with rapids
Runs in the woods.
In hand trembled
The called talented hand.
And, lately, feelings
Drew their sign on the chest:
And oblong cheeks
Like poppy, your alleys.
And bronze-bodied bulges
Beat under your blouse.
And your parallel braids
Fell near your ears.
And your eyes emerald
In me their steel pierced,
Hiding from her dammed
Unbridled sadness.
Giving brief kisses, -
Like lightning their blade! –
You threw the precise lines
About you own, about yourself…
There is in them so much lyricism,
She was so abrupt…
I looked as melted the bubbles
In spring on edge of wood.
I watch how he plays with the fly,
On shelf jumping,
I was a toy in these times
Trout – for me…
We ate black blueberry.
Purple berry,
They tore grass patterned,
And knew pain sweet…
Weather has become wonderful,
Clouds barely feathered.
And nearby, like you, called,
The river rushed ahead.
По долгу кайтселита я с ружьем
По долгу кайтселита я с ружьем
До четырех утра брожу вдоль хижин,
Расползшихся чудовищным ужом.
Не тронь меня, кто кем-нибудь обижен:
Чем помогу? — ружье мое без пуль,
И вид его угрозный неподвижен.
Убийцу даже — я убить смогу ль?..
In duty to Kaitselite I with a gun
In duty of Kaitselite I with a gun
I wander past huts till four in the morn,
Sprawling with monster python.
Don’t touch me, who is offended by someone:
How can I help? Without bullets is my gun,
And his menacing motionless apparel.
Even a murderer – could I kill?
По рыцарской тропинке
Закатным солнцем озаренная
И солнце озарив закатное,
Влекуще-недоговоренная,
Идет высокая и статная.
Идет тропинкой средь акации
Под ветками ореха грецкого.
И столько романтичной грации
В движеньях тела полудетского.
Тропа все круче между выемки.
Лицо идущей так мечтательно.
И платье бежевое с синеньким
На ней сидит очаровательно.
А я в окно смотрю, трепещущий
И упоенье предвкушающий,
На стан ее, в закате блещущий,
Прикосновений ожидающий…
И вот уж входит бессловесная,
Самоуверенно-смущенная,
Желанная, всегда прелестная
И, может быть, слегка-влюбленная…
On knights’ trail
Illuminated by sunset sun
And sunset sun illuminating,
Luring-unspoken,
She walks stately and high.
She walks on trail among acacias
Under the branches of the walnut.
And so much romantic grace
In half-child’s body’s movements.
The trail is steeper between recesses.
Dreamy is face of one coming.
And the beige and blue dress
Sits on her, charming.
And I look into window, trembling
And anticipating rapture,
To her figure, in sunset shining,
Awaiting for the touching…
And here comes in the wordless,
Confidently – embarrassedly,
The wished one, always gorgeous
And slightly in love, may be…
По справедливости
Его бесспорная заслуга
Есть окончание войны.
Его приветствовать, как друга
Людей, вы искренне должны.
Я — вне политики, и, право,
Мне все равно, кто б ни был он.
Да будет честь ему и слава,
Что мир им, первым, заключен!
Когда людская жизнь в загоне,
И вдруг — ее апологет,
Не все ль равно мне — как: в вагоне
Запломбированном иль нет?..
Не только из вагона — прямо
Пускай из бездны бы возник!
Твержу настойчиво-упрямо:
Он, в смысле мира, мой двойник.
By justice
His undisputable merit
Is the war’s end.
You sincerely need
To greet him, like men’s friend.
I – outside of politics, and, rightly,
I do not care why he had been.
Let there be honor for him and glory,
That world to them, first, is under lock and key!
When people’s life is in a corral,
And suddenly – her apologist,
Do I not care – like: sealed
In coach or not?..
Not only from the coach – directly
Let he appear from abyss!
I insist determinedly-stubbornly:
He, my double, in world’s sense.
По Швейцарии
Агате Вебер
Мы ехали вдоль озера в тумане,
И было нескончаемо оно.
Вдали горели горы. Час был ранний.
Вагон дремал. Меня влекло окно.
Сквозь дымку обрисовывались лодки,
Застывшие на глади здесь и там.
Пейзаж был блеклый, серенький и кроткий,
Созвучный северным моим мечтам.
Шел пароход откуда-то куда-то.
Я знал — на нем к кому-то кто-то плыл.
Кому всегда чужда моя утрата,
Как чужд и мне его восторг и пыл.
Неслись дома в зелено-серых тонах.
Вдруг возникал лиловый, голубой.
И лыжницы в костюмчиках зеленых
Скользили с гор гурьбой наперебой.
About Switzerland
To Agatha Veber
In fog along lake we rode,
And this went on endlessly.
It was early hour. Afar mountains burned.
The people slept. Window lured me.
Through the smoke the boats were outlined,
There and here frozen.
Landscape was faded, gray and mild,
Consonant with my dreams northern.
The boat went from somewhere to somewhere.
I knew – in it to someone someone swam.
To whom always my loss is alien,
How alien to me his delight and flame.
In gold-gray tones rushed the homes.
Appeared the blue, the lilac suddenly.
And skiers in green costumes
Slid with a crowd from the mountains.
По этапу
Мы шли по Нарве под конвоем,
Два дня под арестом пробыв.
Неслась Нарова с диким воем,
Бег ото льда освободив.
В вагоне запертом товарном, —
Чрез Везенберг и через Тапс, —
В каком-то забытьи кошмарном,
Все время слушали про «шнапс».
Мы коченели. Мерзли ноги.
Нас было до ста человек.
Что за ужасные дороги
В не менее ужасный век!
Прощайте, русские уловки:
Въезжаем в чуждую страну…
Бежать нельзя: вокруг винтовки.
Мир заключен, но мы в плену.
By the stage
We went past Narva under convoy,
Having been under arrest for two days.
Narova poured with wild roaring,
Freeing its running from ice.
In the locked freight carriage, -
Through Veisenburg and through Taps, -
In some horrible oblivion,
All time we heard about “schnapps.”
We were numb. The feet froze.
A hundred men of us were there.
That for the terrible roads
And not less terrible century!
Farewell, Russian wiles:
We enter into alien land…
I cannot run: around are rifles.
World is concluded, but we are in jail.
Прага
Магнолии — глаза природы —
Раскрыл Берлин — и нет нам сна…
…По Эльбе плыли пароходы,
В Саксонии цвела весна.
Прорезав Дрезден, к Баденбаху
Несясь с веселой быстротой,
Мы ждали поклониться праху
Живому Праги Золотой.
Нас приняли радушно чехи,
И было много нам утех.
Какая ласковость в их смехе,
Предназначаемом для всех!
И там, где разделяет Влтава
Застроенные берега,
И где не топчет конь Вацлава
Порабощенного врага,
Где Карлов мост Господни Страсти
Рельефит многие века,
И где течет в заречной части
Венецианская «река»,
Где бредит уличка алхимья,
И на соборе, в сутки раз,
Вступает та, чье смрадно имя,
В апостольский иконостас,
Там, где легендою покрыто
Жилище Фауста и храм,
Где слала Гретхен-Маргарита
Свои молитвы к небу, — там,
Где вьются в зелени овраги,
И в башнях грезят короли,
Там, в золотистой пряже Праги
Мы с явью бред переплели.
Prague
Magnolias – eyes of nature –
Opened Berlin – and we don’t get sleep…
Steamboats sailed on Elba,
Spring bloomed in Saxony.
Cutting through Dresden, to Badenbach
Rushing with happy speed,
We waited to bow to the ash
Of living Prague of Gold.
The Czechs well received us,
And we had a lot of fun.
In their laughter, what tenderness
Intended for everyone!
And there, where divides Vltava
The built-up shores,
And where does not stomp horse of Vaclav
Of the enslaved foe,
Where Carl’s bridge of Divine Passion
Reliefs many centuries,
And where flows in the river portion
The “river” of Venice.
Where rants the street of alchemy,
And in cathedral, in day once,
Comes her, her name stinking,
Into apostle iconostasis,
There, where is covered with legend
The home and temple of Faustus,
Where sent Gretchen-Margarite
To the sky her prayers –
There, where curl in greenness the ravines,
And the kings dream in the towers,
There, in gold Prague’s yarn
With reality we bound madness.
Праздники
Пошлее праздников придумать трудно,
И я их внешности не выношу:
Так отвратительно повсюду людно,
Что в дивной праздности таится жуть.
Вот прифрантившееся обнищанье
Глядит сквозь розовенькие очки,
Как в банях выпаренные мещане
Надели чистые воротнички,
Как похохатывают горожанки,
Обворожаемые рожей лжи, —
Бессодержательные содержанки
Мужей, как собственных, так и чужих…
Три дочки Глупости — Бездарность, Зависть
И Сплетня — шляются, кичась, в толпе,
Где пышно чествуется мать красавиц,
Кто в праздник выглядит еще глупей.
Их лакированные кавалеры —
Хам, Вздор и барственный на вид Разврат, —
Собой довольные сверх всякой меры,
Бутылки выстроили вдоль ковра.
Кинематографом и лимонадом
Здесь открываются врата в тела,
И Пошлость радуется: «Так и надо»,
И Глупость делает свои дела…
Holidays
More vulgar than holidays it’s hard to conjure,
And their appearance I cannot bear:
Disgustingly it’s crowded everywhere,
That in marvellous holidays is hidden terror.
Here fancier pauperization
Looks through the pink glasses,
In the baths the steamed tradesmen
Are dressing in clean collars.
How laugh the townswomen,
Bewitched with the mug of the lie, -
The meaningless kept women
Husbands, like their own, like alien ones…
Stupidity’s three daughters – Envy, Talentlessness
And Gossip – hang around, boasting, in crowd,
Where luxuriantly honored is mother of beauties,
Who in the holiday looks still dumber.
Their lacquered cavaliers –
Rudeness, Startle and Perversion in lordly sight, -
Glad with themselves above all measure,
The bottles had lined up along the carpet.
With cinema and lemonade
Thus open gates into the body,
And Banality rejoices: “This is need”,
And does its deeds Stupidity…
Предвешняя элегия
Не знаю — буду ли я жив
К весне и вкрадчивой, и нежной;
Пойду ли вновь с мечтой элежной
К полянам, песнь о них сложив.
Не знаю — станет ли сирень
Меня дурманить вновь фиолью,
Какою занеможет болью
Моя душа в весенний день.
Не знаю — буду ли я знать,
Что значит упиваться маем,
Туберкулезом злым ломаем,
И, умирая, жить желать.
Before-Spring elegy
I don't know – will I live
With insinuating and tender spring;
Would I go with elegiac dream
To meadows, making song about them.
I don’t know – lilac will
Intoxicate me with violet again,
With which pain will fall ill
My soul on a spring day.
I do not know – would I know this:
What it means to revel in May,
We break with evil tuberculosis,
And wish to live as we die.
Предвоскресенье
На восток, туда, к горам Урала,
Разбросалась странная страна,
Что не раз, казалось, умирала,
Как любовь, как солнце, как весна.
И когда народ смолкал сурово
И, осиротелый, слеп от слез,
Божьей волей воскресала снова, —
Как весна, как солнце, как Христос!
Sunday
On the east, where, to Ural mountains,
Scattered the strange country,
That not once, it seemed, had been dying
Like love, like sun, like spring…
And when the people severely went quiet
And, orphaned, from tears went blind,
With the God’s will again reincarnated…
Like spring, like sun, like Christ!
Превыкрутасная штучка
1
Профессор Юрий Никанорыч, —
Мечтатель, девственник, минорыч,
Своей Иронии жених, —
Был вызван братом во Флориду
На пару месяцев — у них
Возобновленную «Аиду»
Остилить в тонкостях. Доцент
Ганс Энте, старый декадент,
Его приятель, им попрошен
Развлечь Иронию, пока
Он ездит в древние века…
Убожеством своим роскошен,
Приходит Ганс под вечерок
На ужин к гастроному Юре,
Тая амуровые дури,
Весь риторический порок…
Иронию жених знакомит
С приват-доцентом; декаданс
В глазах Иронии огромит
Огромный гномный томный Ганс…
Лукавый Юрий Никанорыч,
Постигши Ганса существо,
Затаивает в сердце горечь,
Представив девушке его:
Теперь решается задача
О верности невесты: сдача
Ее фон-Энте разлучит
Его с Иронией, а твердость
Соединит навек… Но щит
Иронии — любовь и гордость —
Так металлически звучит…
Профессор этим обнадежен.
А завтра чемодан уложен
И взят на пароход билет…
Вот вкратце фабулы скелет.
2
Ганс Энте, ражий трехаршинник,
Шар рыжий несший на плечах,
Промозглик, плесенник и тинник,
Ухаживатель-паутинник,
Мордарь, полвечник, — цвел (не чах!..)
Он был быкастый здоровенник,
С автомобильным животом,
Насмешник, скрытник, сокровенник
С жасминно-тенорящим ртом…
И, чванясь выправкой корсетной,
Он палчил стародевной мисс,
В нем клокотала похоть Этной,
Взор прикошачивал: «Кис-кис…»
Рыжеволосый, ражелицый,
Но с проседью волос и щек,
Он волочился за девицей,
Как моложавый старичок.
И говорливым сивоглазьем,
Как настоящий верещак,
Красующимся безобразьем
«Спортивил» вечно натощак,
Боясь отяжеленья членов
И сытой вялости, как пленов,
Способных «плюсы» минусить
И потом тело оросить…
И пусть не всей душой, — всем телом
Он влекся к женщине самцом…
Во вл ке, судорог хотелом,
Он грезил слитчатым концом…
Предупредительно молчащий,
Безразговорно-говорящий
Лишь плотским напряженьем глаз,
Сквозь кисею и сквозь атлас
Он видел в женщине источник,
Резервуар услад мужских,
Ганс Энте, этот страстносочник
Поползновений воровских…
Утонченностью половою
Всех фавнов перещеголял,
Когда, в желаньях полувоя,
Осамчив женщин, оголял…
И ожеланенные жены,
Его хотеньем разожжены,
Его упорством сражены,
Дрожа, готовые пролиться,
В бред обезличенные лица
Бросали позывом жены…
3
Ирония была девичка,
Как говорится, полевичка,
Лисичка, птичка, лесовичка:
Поет, дичится и хитрит.
Она умнее горожанок,
Изысканнее парижайок,
Студеней льда и скользче санок,
И сангвистичнее, чем бритт.
Она — то просолонь, то тучка,
Превыкрутаснейшая штучка,
Неуловима, как налим…
И жаждою ее палим,
К ней Ганс зальнул своими «льнами»,
Иначе, говоря меж нами:
Ее оженщинить решил…
Во всеоружьи разных шил,
Отмычек чувственности женской:
Конфект, ликеров и помад,
Ее вовлек он в аромат
Страны блаженной и блаженской,
Ороив внешне свой Эреб,
Как место непотребных треб
Клокочущей кипящей плоти…
И очутилось в позолоте,
Сусальной, как оса средь сов,
Как колоннада на болоте,
Дитя олисенных лесов…
Он в доме закрывал засов,
Уча ее, подчас, конфете,
Ликеря трезвый мозг ее,
Сначала речил ей о Фете,
Точа исподтишка копье
Для чувственности лесовички,
Змеившей на плечи косички;
Затем ей Веннингера дал —
Для однобочья изученья —
Теорию предназначенья
Паденья женщины… Скандал
Он произвел в дичке-девичке;
Дал Гансу отповедь дичок:
«О, Ваш философ — дурачок!
В мороз, должно быть, рукавички
Стащили девки с белых рук
Философа, и он вокруг
Себя стал поносить всех девок,
Морозя пальцы и ладонь…
Поглубже мысль мою одонь,
Желающий: флажки без древок —
Пожалуй, вовсе не флажки,
Как без начинки пирожки…
Так и отвергнутый философ,
Чей взгляд на женщин стоеросов…»
И иронически свистя,
Мотивы страстного романса,
Ирония глядит на Ганса,
Который, пять минут спустя,
Ей говорит: «Вы слишком детски
На это смотрите…» А та:
«Нет-с, кэта выглядит по-кэтски,
Когда взирает на кота…»
Ирония гадает: «Юрий
Считает Ганса другом-бурей.
Не отпущу его: пусть штиль —
Излюбленный наш будет стиль,
А там посмотрим…»
4
Трехаршинник
Зовет ее к реке в осинник.
Она идет и, на пенек
Присев, мелодийку мурлычет.
Мордарь кроваво взоры бычет,
И снова страсть — его конек.
Его седлает вновь мордарь,
Юля на нем вокруг девички.
Она же думает: «Бездарь!
Как ржавы все твои отмычки…»
Не зная дум ее, рыжак
То увивается лисою,
А то, от похоти дрожа,
К медвяной Ире льнет осою…
И между тем, как апельсин
Заката Ира лепесточит, —
Ганс, — дрожее листа осин, —
Поцеловать девичку хочет.
И захотев, — хотя вспотев,
Наструниваясь, точно тобик,
Веснущатый целует лобик…
Ирония приходит в гнев:
«Эй, Вы, изысканный Петроний,
Вы поступаете, как клен!..
Иронии — не из Ален,
Прошу не оскорблять Ироний!
Я запрещаю Вам». — «Вы? мне?» —
«Да, я и Юрий. Это ясно?…
Молчите! возражать напрасно…
И дальше: раз наедине
Я с Вами остаюсь, Вам надо б
Знать точно, как вести себя
Со мною. Стыдно. Даже запад
Бледнеет, лик свой оробя,
Пред Вашей наглостью. Что Юрий
Вам скажет, возвратясь?» — Понурив
Сконфуженно-корсетный стан,
Ганс Энте прошептал: «Ростан
Влагал в уста фазаньей самке,
Фазана поджидавшей в ямке,
Слова иные…» — «Вы — фазан? —
Ирония спросила едко, —
Но я не птица. Потому
Нам не понять друг друга. Клетка
Нужна фазану моему». —
Ганс загорелся: «Вы сказали:
Фазану моему? Я — Ваш?!..»
«Да, как покорный карандаш…
Довольны этим Вы едва ли.
Но шутки в сторону. Прошу
Немедленно очестить слово —
Со мной держать себя толково.
Впредь грудь Вам кровью орошу,
Просталив Вас за оскорбленье.
Во всем отчет я Юре дам.
Пока же надо по домам».
И Ганс подумал: «Вот тюлень я!
И чтоб такой лесной дичок
Да не попался в мой сачок?!»
5
Ирония с пренебреженьем
О Гансе думала в ту ночь
И приготовилась к сраженьям,
Чтоб опустить в нем пыл на дно,
Чтоб отразить его пометче…
«Так странно: этот хищный кречет —
Друг голубя. Что близит их?
Как мог доверить мой жених
Меня такому павиану?
Здесь искус, умысел. Ну что ж,
Я с Гансом осторожней стану:
Посмотрим, Ганс, что ты возьмешь?
Но он противен мне. С ним вовсе
Я не хотела б больше встреч.
О, как отвратен блекло-овсий
Взгляд Ганса, сахаринья речь
И вся его повадка кошья,
Его заданье облапошья
Доверье Юрия, весь он —
Нелепый и тягучий сон!..
Но избегать его — пожалуй,
Он возомнит, что за себя
Я не ручаюсь: он ведь шалый,
Хотя летами обветшалый…
Нет, надо Юре пособя
В его желаньи, дать отпорный
Урок доценту, чтоб он знал,
Какой характер мой упорный,
И одостоить тем финал».
6
Пять дней спустя, совсем нежданно,
Приехал Юрий, заболев
В дороге от мечты тосканной
По «лучшей из живущих дев»…
Ему Ирония подробно
Все рассказала. Светолобно
Профессор слушал, хохоча.
Хотел он Гансу сгоряча
Сказать, что вовсе не по-дружьи
Тот поступал, во всеоружьи
Своих соблазнов; но потом
Махнул рукой и сел за том
Труда «О шаткости морали
И ненадежности друзей»,
Невесте посвятив своей.
Но этот труд друзья украли…
Over the top thing
1
Yuri Nikolayevich, professor –
Dreamer, virgin, minor,
Bride of his Irony –
Was called by brother to Florida
For couple of months – there
The renewed “Aida”
To style in subtleties. The Docent
Hans Sente, old decadent,
His buddy, was asked by him
To distract Irony,
While he went into the ancient times…
Luxurious in his penury,
Hans came before evening
For supper in gastronome of Yuri,
Melting the foolishness of Cupid,
The whole rhetoric vice…
The bride Irony familiarizes
With private-docent; decadence
Makes huge in Irony’s eyes
The huge long languid Hans…
The sly Yuri Nikonyrich,
Having achieved Hans’ essence,
Conceals in the heart bitterness,
Presenting him before the maiden:
Now is solved the exercise
About loyalty of the bride:
Change will part her fon-Ente
With Irony, and durability
Will unite for century… but shield
Of Irony – love and pride –
Thus metallically sounds…
Professor is encouraged by this.
And tomorrow is placed the suitcase
And ticket is taken on steamboat…
Here is brief summary of skeleton’s plot.
2
Hans Ente, the rye tree of three yards,
On shoulders carrying red sphere,
One damp, one moldy and one of mud,
The cobweb courter,
Martyr, half-century man – (had not wilted!..) bloomed
He was the bullish healthy man,
With an automobile stomach,
Lurker, treasurer, mocker,
With a jasmine-tendering mouth…
And, of his corseted bearing boasting,
The ancient miss he had beaten,
In him bubbled lust of Aetna,
Sight mopped up: “Kitty-kitty…”
Red-haired, bright-faced,
But with gray hair in cheeks and hair,
Behind the maiden he dragged,
Like a youngish geezer.
And with blue eyes articulate,
Like a real soothsayer,
With a showing off disgrace
“Made sport” on an empty stomach
Fearing the limbs’ heaviness
And sated lethargy, like jails,
Able to “minus” the pluses
And later irrigate the flesh…
And maybe not with soul – with body
He was attracted to the woman…
In look, the convulsions wanting,
He dreamt with the fused end…
With a warning quiet,
Speaking-silent,
With the eyes’ carnal tension
Through muslin and through satin
He saw in woman the source,
Reservoir of male services,
Hans Ethe, this bearer of passion
Of thieves’ invasions…
With gender’s refinement
All the fawns he outdid,
When, half-howling in wishes,
He exposed, women, having seen…
And the wives desired,
With his wishing set on fire,
Struck down by his strong will,
Trembling, ready to spill,
In an urge threw the wives
The impersonal faces in madness…
3
Irony had been a maiden,
A field mouse, as is spoken,
Fox, bird, forest spirit:
Shy and cunning is the poet.
She is smarter than citizens,
More refined than Parisiennes,
Colder than ice and more slippery than sled,
And more sanguine than an Englishman.
She – maybe cloud, maybe salt,
The thing over the top,
Uncatchable, like sea dog…
And we’re burning her with thirst,
For her got covered in his “flaxes” Hans,
Otherwise, speaking among us:
He decided her to feminize…
In all-arms of different awls,
Key of woman’s sensitivity:
Liqueur, lipstick and candy,
He involved her in redolence
Of the country near and blessed,
Surrounding his Erebus
Like an obscene requirements’ place
Of the seething boiling flesh…
And it ended up in gilt,
Like wasp among owls, gold leaf,
Like, in a swamp, a colonnade,
A child of the fox-rich wood…
He closed the bolt in his home,
Teaching her candy sometimes,
Liquering her sober brain,
At first I spoke to her of Fet,
On the sly a spear he did whet
For sensitivity of forest spirit,
Snaking the braids on the shoulders;
Then he gave her Wenninger –
For one-sidedness of learning –
Theory of the purpose
Of the woman’s fall… Scandal
He aroused in the wild girl;
Wild one gave rebuke to Hans:
“Oh, fool is philosopher of yours!
Maybe maidens in the cold
Stole the sleeves from white arms
Of philosopher, and he around
Self started to revile all maidens,
Freezing fingers and the palm…
Deeper place the thought of mine,
Wishing: flags without stems –
Maybe, not at all the flags,
Like lacking filling pies…
Thus a philosopher off-cast
Whose direct look at the ladies…”
And whistling with burlesque,
Motives of passionate romance,
Irony looks at Hans,
Who, in five minutes,
Tells her: “You look at it
Too childishly.”
And she: “No, cat is looking cattily,
When it looks at a tomcat…”
Irony guesses: “Yuri counts
Hans the friend-storm.
I won’t let him: maybe calm –
Beloved our style will be,
And then we will see…”
4
A six-foot-long club
Calls her to river in aspen grove.
She walks and, sitting
On the stump, purrs melodiously.
Muzzle bloodily glares with eyes,
And again passion – is his horse.
Muzzle saddles him again,
Yulia with him around the maiden.
And she thinks: “Mediocrity!
How rusty are your master keys…”
Not knowing her thought,
The redhead crawls up like a fox,
And, trembling of lust,
To honeyed Irina clings like a wasp…
And between them, as Irina
The orange of the sunset babbles –
Hans – trembling like leaf of aspen –
Desires to kiss the girl.
And having wanted – though having sweated,
Getting strung up, like a pooch,
Kisses a freckled forehead…
Irony turns into rage:
“Hey you, elegant Petronias,
You behave, like a maple!
Irony – not out of Alen,
I ask not to insult Irony!
I forbid you!” “You-me?”
Yes, is it clear? I and Yury.
Be quiet! To dispute there’s no reason!
And further: If at one
With you I remain, you will need
To know how to behave with me.
It’s embarrassing. Even the west
Pales, reddening its face,
Before your cheekiness. What will
Yuri tell you, returning?” – Burying
A confused-corseted frame,
Hans Ente whispered: “Rostan
Put in the mouth of a pheasant,
A pheasant living in a pit,
Other words…” “Are you the pheasant?” –
Tartly Irony did ask, -
“But I’m not a bird. For this
We each other don’t understand.
My pheasant a cage requires.” –
Hans burned: “You said:
To my pheasant? I’m – yours?”
“Yes, like a pencil deceased…
With this we’re glad barely.
But jokes to the side. I request
Immediately to honor the word –
It’s sensible with me to hold.
I’ll irrigate your chest with blood,
Having forgiven you for the insult.
To Yuri I will give report.
Now we need to go home.”
And Hans thought: “I’m a seal!
And so that such forest wilding
Into my skip did not fall?!”
5
With Irony despite
Thought of Hans on that night
And was readying to war,
To let in him to bottom the ardor,
To reflect it more notably…
“This is strange: this falcon predatory –
Friend of pigeon. What brings them near?
How could my groom trust me
To such a monkey?
There is art, intent here. But thus,
I’ll be more careful with Hans:
Look, Hans, what will you take?
But he’s disgusting to me. With him
I did not want any more meetings.
O, how disgusting is pale-oatmeal
Stare of Hans, saccharine speech
And his habit feline,
His task is to cheat
Yuri’s trust, and he –
A clumsy and viscous sleep!..
But to avoid him – perhaps,
He will imagine that for myself
I do not vow; he is insane,
Although by the years decayed…
No, needing Yuri to assist
In his desires, to offer
Repulsive lesson to the docent,
That he would understand how persistent is my character,
And with it final to honor.”
6
In five days, unexpectedly,
Yuri came, growing ill
In road from melancholy dream
For “best of living maidens.”
To him Irony amply
Told him. Light-headedly
Laughing, listened professor.
He wanted to tell Hans rashly
That he behaved without friendship,
In all-arms of his temptations;
Then he
Waved his hand and sat for
Labor “of unsteadiness of mores
And unreliability of friends,”
Dedicated to his bride.
But the friends stole this labor…
Предгневье
Москва вчера не понимала,
Но завтра, верь, поймёт Москва:
Родиться русским — слишком мало,
Чтоб русские иметь права…
И вспомнив душу предков, встанет,
От слова к делу перейдя,
И гнев в народных душах грянет,
Как гром живящего дождя.
И сломит гнёт, как гнёт ломала
Уже не раз повстанцев рать…
Родиться Русским — слишком мало:
Им надо быть, им надо стать!
Foreboding
Yesterday Moscow did not understand,
But tomorrow Moscow will recall, trust:
To be born Russian – is not enough
For having the Russian rights…
And he will rise, remembering souls ancestral,
Going from word to action…
And will break out rage in people’s souls,
Like thunder of living rain.
And will break oppression, like oppression was overcome
By the rebels’ army more than once…
To be Russian – is not enough:
He must be him, he must him become!
Предгрозя
…Вы помните «Не знаю»
Баратынский
Хороша кума Матреша!
Глазки — огоньки,
Зубки — жемчуг, косы — русы,
Губки — лепестки.
Что ни шаг — совсем лебедка
Взглянет — что весна;
Я зову ее Предгрозей —
Так томит она.
Но строга она для парней,
На нее не дунь…
А какая уж там строгость,
Коль запел июнь.
Полдень дышит — полдень душит.
Выйдешь на балкон
Да «запустишь» ради скуки
Старый граммофон.
Понесутся на деревню
«Фауст», «Трубадур», —
Защекочет сердце девье
Крылышком амур.
Глядь, — идет ко мне Предгрозя,
В парк идет ко мне;
Тело вдруг захолодеет,
Голова в огне.
— Милый кум…
— Предгрозя… ластка!.. —
Спазмы душат речь…
О, и что это за радость,
Радость наших встреч!
Сядет девушка, смеется,
Взор мой жадно пьет.
О любви, о жгучей страсти
Нам Июнь поет.
И поет ее сердечко,
И поют глаза;
Грудь колышется волною,
А в груди — гроза.
Разве тут до граммофона
Глупой болтовни?
И усядемся мы рядом
В липовой тени.
И молчим, молчим в истоме,
Слушая, как лес
Нам поет о счастье жизни
Призрачных чудес.
Мнится нам, что в этом небе
Нам блестят лучи,
Грезим мы, что в этих ивах
Нам журчат ключи.
Счастлив я, внимая струям
Голубой реки,
Гладя пальцы загорелой,
Милой мне руки.
Хорошо и любо, — вижу,
Вижу по глазам,
Что нашептывают сказки
Верящим цветам.
И склоняется головка
Девушки моей
Ближе все ко мне, и жарче
Песнь ее очей.
Ручкой теплою, любовно
Голову мою
Гладит долго, поверяя
Мне беду свою:
«Бедность точит, бедность губит,
Полон рот забот;
Разве тут похорошеешь
От ярма работ?
Летом все же перебьешься,
А зимой что есть?
По нужде идешь на место, —
То-то вот и есть».
Мне взгрустнется поневоле,
Но бессилен я:
Ничего я не имею,
Бедная моя.
Любишь ты свою деревню, —
Верю я тебе.
Дочь природы, дочь простора,
Покорись судьбе.
А она уже смеется,
Слезку с глаз смахнув,
И ласкается, улыбкой
Сердце обманув.
Я прижмусь к ней, — затрепещет,
Нежит и пьянит,
И губами ищет губы,
И томит, томит.
Расцелую губки, глазки,
Шейку, волоса, —
И ищи потом гребенки
Целых два часа.
…Солнце село, и туманы
Грезят над рекой…
И бежит Предгрозя парком
Что есть сил, домой;
И бежит, мелькая в липах,
С криком: «Не скучай —
Я приду к тебе поутру,
А пока — прощай!..»
Foreshadowing
… You remember “I don’t know”
Baratinsky
Matryosha is gorgeous!
Eyes – flames,
Teeth – pearls, braids - brown,
Lips – blades.
Every step – the engine
Looks – it is spring;
I call her Foreshadowing –
Thus she is languishing.
But she’s strict to the fellows,
Do not blow upon her…
And what strictness is there,
When June sang its song.
Noon breathes – chokes noon.
You onto balcony will go
And will “leave” for boredom
The gramophone of old.
To the village will run
“Faust,” “Troubadour,” –
Will tickle your woman’s heart
With the wing the amour.
See – foreshadowing comes to me,
And park to me comes:
Body shills suddenly,
The head is aflame.
“Dear godfather…”
“Foreboding… swallow!..” –
The spasms choke the speech…
Oh, if it had been the cheer,
The joy of our meetings!
Sits the girl, laughing,
Greedily in my view is drinking.
From love, from passion burning
June to us is singing.
And his heart is singing,
And the eyes are singing;
Chest in the waves is swaying,
And in the chest there’s lighting.
Is there time for gramophone
Of stupid chat?
And then we sit down
In the linden’s shade.
And we’re silent, in languor silent,
Listening, as the woods
Sing of happiness in life
Of ghostly marvels.
We think that in the heavens
To us will shine the rays,
We dream, that in these willows
The streams will be murmuring to us.
Happy am I, listening to jets
Of the blue river,
Looking at fingers suntanned
Of the hand to me dear.
It’s good and lovely – I am seeing,
I am seeing in your eyes,
That the fairy tales whisper
To the believing flowers.
And bends the head
Of the girl of mine
Nearer to me, and more hot
Is song in her eyes.
With a warm pen, lovingly
My head
Caresses long, believing
My pain:
“Poverty sharpens, poverty ruins,
Full of worries is the mouth;
Will you look better
From yoke of works?
You will get by in the summer,
And what to eat in the winter?
To place for me you are going, -
There and here.”
I am unwillingly in sorrow,
But I am without power:
Nothing do I own,
My one poor.
You love village of yours –
You I trust.
Daughter of nature, daughter of space,
Submit to fate.
And she now laughs,
Waving off tear from the eye,
And caresses, having deceived
The heart with the smile.
I press to her – will rustle,
Caresses and inebriates –
And lips for the lips are looking,
And languish they, and languish they.
I will kiss the lips, the eyes,
The neck, the hair, -
And then look for combs
Of two whole hours.
Sun has set, and the fogs
Dream over the rivers…
And Foreboding runs through park
Home with all power;
And runs, little in lindens,
With shout: “Bored don’t get –
I will come to you in the morning
And for now – farewell!.”
Предчувствие поэмы
Душа все больше, все безгневней,
Все малодушнее она…
Я грежу летом и деревней,
И это значит — вновь весна!
О, неизменная невеста,
Подруга моего стиха,
Под взрывы птичьего оркестра
Встречай улыбно жениха!
Прости былые заблужденья,
Ошибки молодой любви
И, в ореле всепрощенья,
Вновь нареченным назови!
Своею негою измаяв,
Дай благостно с тобой возвлечь,
Чтоб на бессмертье
Дочь обречь, —
Чрез двадцать шесть волнуйных маев,
Чрез двадцать шесть бесплотных встреч…
Foreboding of poem
The soul is more, still less angry,
She is all more cowardly…
Of summer and of village I dream,
And this means – again the spring!
Oh, the unchanging bride,
The girlfriend of my poems,
Under explosions of orchestra of birds
With a smile meet the groom!
Forgive the past misconceptions,
The errors of the love of youth
And, in the eagle of forgiveness,
Again call the betrothed!
Having withdrawn with each bliss,
Let it blissfully raise with thee,
That the daughter is
Doomed to immortality, -
Through twenty six excited Mays,
And through twenty six meetings fruitless…
Предостерегающая поэза
Художники! бойтесь «мещанок»:
Они обездарят ваш дар
Своею врожденною сонью,
Своим организмом шарманок;
Они запесочат пожар
В душе, где закон — Беззаконье.
Страшитесь и дев апатичных,
С улыбкой безлучно-стальной,
С лицом, постоянным как мрамор:
Их лики, из псевдо-античных,
Душе вашей бально-больной
Грозят безпросыпным кошмаром.
Они не прощают ошибок,
Они презирают порыв,
Считают его неприличьем,
«Явленьем дурного пошиба»:
А гений — в глазах их — нарыв,
Наполненный гнойным величьем!..
Cautionary poem
Artists! Fear the “bourgeois”:
They will deprive your talent
With congenital sleepiness,
With organism of barrel organ;
They will sand the flames
In the soul, where law – is Lawlessness.
You fear the antique maidens,
With a smile steely-beamless,
With face, constant like marble:
Their faces, pseudo-ancient,
Your ball-sick soul
With sleepless nightmare threaten.
They do not forgive errors,
They despise the impulse,
Count it ill-mannered,
“Appearance of a bad bruise”:
And genius is a boil in the eyes,
Filled with purulent greatness!..
Прежде и теперь
А вечерами матиола
Нас опьяняла, как вино,
И строфам с легкостью Эола
Кружиться было суждено.
Ночами мы пикниковали,
Ловили раков при костре,
Крюшон тянули, и едва ли
В постель ложились на заре…
Второе лето на курорте
И я с ним вместе проводил.
То были дни, когда о торте
И сам кондитер не грустил…
Когда проехаться в вагоне
Еще ребенок рисковал,
Когда Herr Брюкман в пансионе
Вино открыто продавал…
День стоил не бумажек тридцать,
А три серебряных рубля,
Что могут ныне появиться
Лишь разве в замке короля!..
Then And Now
In evenings of matiola
She made us drunk, like wine,
And with lines to ease of Aeolus
It was judged to turn around.
We went to picnic in the night,
At the bonfire crawfish caught,
Pulled the hood and barely went
At dawn to bed.
At resort, the second summer
With them I did spend.
These were the days, when candy-maker
Had no sorrow for the cake.
When the child still risked
In the carriage to ride,
When Herr Bryuckman in guesthouse
Openly sold the wine…
Day stood for thirty papers,
And three silver rubles,
Лунные тени — тени печали —
In the king’s palace!
Прелюдия (Воспетое Лохвицкой Миррой)
Воспетое Лохвицкой Миррой,
Её златострунною лирой,
Балтийское милое море
Вскипело в эстляндской амфоре…
Вскипело оно и запело,
Запело о том, что вскипело,
А это ничто ведь иное,
Как то, что оно — молодое!..
Prelude (Sung by Lohvitskaya Myrrha)
Sung by Lohvitskaya Myrrha,
Her golden-string lyre,
The Baltic sea most dear
Boiled in Estonian amphora…
It boiled and sang,
Sang about that it boiled,
And this is nothing more
Than that it is young!
Прелюдия (Лунные тени — тени печали)
Лунные тени — тени печали —
Бродят бесшумной стопой.
В чёрном как горе земли покрывале
Призрачной робкой тропой.
Многих любовно и нежно качали,
Чутко давали отсвет…
Лунные тени, тени печали,
Мой повторят силуэт!
Prelude (Moon shades – shades of sadness)
The moon shades – the shades of sadness –
Roam with foot noiseless.
In black like sorrow blanket of earth
Of trail shy as a ghost.
We swung many loving and tender,
Suddenly we gave reflex…
Moon shades, shadows of sadness,
Repeat my silhouette!
Прелюдия (Очаровательные разочарованья)
Очаровательные разочарованья
Мне в жизни выпали в безрадостный удел.
И если я найти потерю захотел,
Ее найдя, терял иметь ее желанье.
Так все несозданное страстно ищет форм
И воплощающего в жизнь запечатленья.
Но только создано, как скуки хлороформ
Ввергает явленное к жизни — в усыпленье.
Prelude (Charming Disappointments)
Charming disappointments
Came to me as joyless fate.
And if I did want to find lots,
Could lose her desire, finding it.
Thus all uncreated passionately seeks form
And embodying in life’s impressions.
But only created, like boredom’s chloroform
Plunges the revealed into life – in euthanasia.
Привет за океан
М.К. Айзенштадту
Сегодня я грущу. Звучит минорнее
Обыкновенно радостная речка:
Вчера я получил из Калифорнии
Письмо от маленького человечка…
Он пишет: «Отзовитесь, если помните
Известного по Риге Вам собрата…»
Как позабыть, кто мог так мило скромничать,
Его, мечтательного Айзенштадта?
Со вздохом вспомнив остренькое личико,
Умение держаться деликатно,
Восторженность наивную язычника,
Я говорю: «Мне вспомнить Вас приятно.
Вам, птенчик мой взъерошенный и серенький,
Хочу всего, чего достичь Вы в силе,
Чтоб в механической, сухой Америке
Вы трепетной души не угасили…»
Hello across the ocean
To M.K. Eisenstadt
Today I sorrow. Sounds minor
The usually joyful stream:
Yesterday I received from California
A letter from a little man…
He writes: “Respond, if you recollect
Your brother in Riga famed…”
Who can be dearly modest, him to forget,
The dreamy Eisenstadt?
Remembering sharp face with a sigh,
Delicately holding the skill,
The pagan’s naïve delight,
I say, “it’s nice to recall
You. For you, my birdling dishevelled and gray,
I want what you can reach all,
That in America, mechanic and dry,
You didn’t extinguish the reverent soul…”
Привидение Финского залива
«Привиденье Финского залива»,
Океанский пароход-экспресс,
Пятый день в Бостон плывет кичливо,
Всем другим судам наперерез.
Чудо современного комфорта —
Тысячи вмещающий людей —
Он таит от швабры до офорта
Все в себе, как некий чародей.
Ресторан, читальня и бассейны;
На стеклянных палубах сады,
Где электроветры цветовейны
Знойною прохладой резеды.
За кувертом строгого брэкфэста
Оживленно важен табль-д-от.
Едет Эльгра, юная невеста,
К лейтенанту Гаррису во флот.
А по вечерам в концертозале
Тонкий симфонический оркестр,
Что бы вы ему ни заказали,
Вносит в номеров своих реестр.
И еще вчера, кипя как гейзер,
Меломанов в море чаровал
Скорбью упояющий «Тангейзер»,
Пламенно наращивая вал.
И еще вчера из «Нибелунгов»
Вылетал валькирий хоровод,
И случайно мимо шедший юнга
Каменел, готовый на полет…
А сегодня важную персону —
Дрезденского мэра — студят льдом,
И оркестр играет «Брабансону»,
Вставши с мест и чувствуя подъем.
Побледнела девушка-норвежка
И за Джэка Гарриса дрожит,
А на палубе и шум, и спешка:
Их германский крейсер сторожит!
Но среди сумятицы и гама,
Голосов взволнованных среди,
Слышит Эльгра крик: «Иокагама
Показалась близко впереди!..»
Точно так: под солнценосным флагом
Шел дредноут прямо на врага,
Уходящего архипелагом, —
Несомненно, немец убегал.
Но теряя ценную добычу —
Английский громадный пароход —
Немец вспомнил подлый свой обычай:
Беззащитный умерщвлять народ.
К пароходу встав вполоборота,
За снарядом выпускал снаряд,
А корабль японский отчего-то
Промахнулся много раз подряд…
Вдруг снаряд двенадцатидюймовый
В пароходный грохнулся котел,
И взревел гигант, взлететь готовый,
Как смертельно раненный орел.
Умирали, гибли, погибали
Матери, и дети, и мужья,
Взвизгивали, выли и стонали
В ненасытной жажде бытия…
Падали, кусали ближним горла
И родных отталкивали в грудь:
Ведь на них смотрели пушек жерла!
Ведь, поймите, страшно им тонуть!
Только б жить! в болезнях, в нищете ли,
Без руки, без глаза — только б жить!
«Только б жить!» — несчастные хрипели:
«Только б как-нибудь еще побыть…»
Был из них один самоотвержен;
Но, бросая в шлюпку двух детей,
И толпою женщин ниц повержен,
Озверел и стал душить людей.
Женщины, лишенные рассудка,
Умоляли взять их пред концом,
А мужчины вздрагивали жутко,
Били их по лицам кулаком…
Что — комфорт! искусства! все изыски
Кушаний, науки и идей! —
Если люди в постоянном риске,
Если вещь бессмертнее людей?!
Ghost of Finnish bay
“Ghost of Finnish bay,”
Ocean steamboat-express,
Arrogantly sails to Boston for fifth day,
Across all the other vessels.
Wonder of contemporary comfort –
Thousands of accommodating men –
From mops to etching he hides
All in himself, like some magician.
Restaurant, pools and athenaeum;
Gardens on decks of the glass;
Where blow with flowers of hot chill of reseda
Electric winds.
Behind the cover of the strict breakfast
Lively important is table-d-ot.
Rides the young bride, Elgra,
To lieutenant Garris of the fleet.
And on evenings in hall of concert
Is refined symphonic orchestra,
Whatever you would have for him ordered,
Contributes in numbers of his register.
And still yesterday, boiling like geiser,
The music lovers in the sea charmed
The with sorrow intoxicated “Tangeiser,”
Fierily building up the shaft.
And from “Nibelung” yesterday
Flew the Valkyries’ chorus,
And the accidentally passing by shipboy,
Ready to fly, turned to stones…
And today an important person –
Mayor of Dresden – they chill with ice,
And orchestra plays “Brabanson,”
Standing up from places and feeling a rise.
The Norwegian girl has gone pale
And for Jack Harris does tremble,
And on deck is hurry and noise:
The German cruiser them guards!
But in the turmoil and uproar,
Among the voices worried,
Elgra hears the shout: “Yokahama
Appeared slightly ahead!..”
Thus so: under sun-bearing flag
The dreadnaught went directly at foe,
Departing with archipelago, -
Undoubtedly, ran away the German.
But losing the precious acquisition –
The giant English ship –
The German remembered his mean custom:
The defenseless people to kill.
Standing to the steamboat in half turn,
A shell after shell I released,
And for something the Japanese boat
Many times has missed…
Suddenly the twelve inch shell
Crashed into the ship kettle,
And roared the giant, to fly ready,
Like an eagle wounded mortally.
Died, were dying, were dead
Mothers, and men, and kids,
Howled, moaned and squealed
In insatiable thirst to live.
Fell, bit the necks of the neighbours
And pushed into chests the dear ones:
Looked at them the vents of the cannons!
You understand, it’s scary for them to drown!
Only to live! In sickness, in poverty,
Without hand, without eye – only to live!
“Only to live” – wheezed the unhappy:
“Only somehow to still be…”
Among them was a selfless one;
But, throwing in lifeboat two children,
And prostate with crowd of women
Went berserk and started choking the men.
Women, deprived of reason,
Prayed for us to take them before the ending,
And the men frightfully shuddered,
With the fists the faces beating…
What – comfort! Art! All
Delights of food, science and thoughts! –
If in constant risk are the people,
If the thing is more immortal than people?!
Привилегия культуры
Пусть привилегией культуры
Пребудут впредь все кутежи…
Пусть дураки и с ними дуры
Утонут в море пьяной лжи.
Пусть в диком пьянстве и разврате
Найдут себе купельный жбан
Цивилизованные рати
Леса клеймящих горожан.
Пусть сохлый, чахлый мозг иссушат
Вконец в усладах городских,
Пусть городом себя задушат —
Презренные! Что мне до них!
До революции великой,
Во время, после и всегда —
Они живут толпой безликой,
Они живут ордою дикой
Без святости и без стыда.
Я объявил войну культуре,
И городу, и кабаку.
Я ухожу в свои лазури,
В свою священную тоску.
О перевоспитаньи мира,
О перелюденьи людей
Бряцай, бичующая лира!
Растрелься, вешний соловей!
Я ухожу в Природу удить
И, удя, мыслить с торжеством,
Людей мечтая перелюдить,
Земным их сделав божеством!
Privilege of culture
Let as the culture’s privilege
Remain all the carousings...
Let fools and with them foolish ladies
Drown in the drunken falsehood’s sea.
Let in wild drinking and perversion
Find the jug with font
The civilized battalion
Of branded citizens’ forest.
Let be dried the dry, stunted brain
In city delights in the end,
Let in the city choke itself –
Despised! What is it to me for them?
Before the great revolution,
In time, after and all time –
They live with the nameless crowd,
They live with a wild horde
Without sanctity and without shame.
I have declared war on culture,
And the tavern, and the town.
I go into my azure,
Into my sacred woe.
O re-education of the world,
O overcrowding of people
Ring, the flagellant lyre!
Shoot, spring nightingale!
I go to nature to fish and,
Fishing, with triumph thinking,
Dreaming to outdo men,
Making the earthy divine!
Призрак
Ты каждый день приходишь, как гризетка,
В часовню грез моих приходишь ты;
Твоей рукой поправлена розетка,
Румянцем уст раскрашены мечты.
Дитя мое! Ты — враг ничтожных ролек.
А вдохновлять поэта — это честь.
Как я люблю тебя, мой белый кролик!
Как я ценю!.. Но чувств не перечесть.
Я одинок… Я мелочно осмеян…
Ты поняла, что ласка мне нужна —
Твой гордый взор так нежен, так лилеен,
Моя сестра, подруга и жена.
Да, верю я глазам твоим, влекущим
Меня к Звезде, как верю я в Звезду.
Я отплачу тебе своим грядущим
И за собой в бессмертие введу!
Wraith
You come every day, like grisette,
You pass me by in chapel of dreams;
With your hand is directed socket,
Dreams painted by blush of lips.
My child! You – enemy of insignificant rollers.
And to inspire the poet – is honor.
How I love you, my white rabbit!
How I value… But recount feelings I cannot.
I am alone… I petty ridiculed…
You understood that I need no tenderness -
Your sight is so fresh, so lily,
My sister, wife and friend.
Yes, I believe your eyes, as they draw me
To the star, as in the Star I believe.
I will pay you back with the coming
And bring with me immortality!
Призрак-девушка
Гризельде
Третий вечер приносит почтальон конверты в трауре,
Третий вечер читаю мутно-желтые листки.
Призрак-девушка пишет, обезумев от тоски,
О безликом монахе, появляющемся на море
И бросающем в волны пальцы, точно лепестки…
Это как-то я помню: вы когда-то с нею плавали…
Ландыш-девушка плачет через три-четыре улицы
О пробужденном матерью больном весеннем сне,
Что в вагонах экспресса был милей и неясней
Ленокрылых туманок; и голубкой ландыш гулится.
Третий вечер все никнет и все плачет в окне —
Ах! — не зная, что смертью так легко подкараулится…
Ghost-girl
To Griselda
For third evening the mailman brings envelops in mourning,
For third evening cloudy-yellow leaflets I read.
Ghost-girl writes, going insane from sorrow,
About faceless monk, appearing in the sea
And, like petals, throwing into the waves fingers…
This I recall: sometime with her you did swim…
Lily of the valley- girl cries through three-four streets
Of by the motherhood awaited sick spring dream,
That in express railcars was dearer and less clear
Than fog: and with a dove walks lily of the valley.
Third evening is past and still cries in the window –
Ah! – not knowing, how with death will be waylaid so easily.
Призрак великой царицы
Глава Екатерины Великой —
Великая глава русской истории.
Автор
Я шел крещенским лесом,
Сквозистым и немым,
Мучительной и смутной
Тревогою томим,
Ночь зимняя дышала
Морозно на меня,
Луна лучи бросала
Холодного огня.
Таинственностью леса
И ночи тьмой смущен,
Я шел, и мне казалось,
Что кем-то окружен —
Холодным, как дорога,
Нездешним, словно Бог,
Неясным, как тревога,
Но кем, — я знать не мог.
Деревья заредели
И вышел в поле я;
А там, вдали, мерцали
Уж огоньки жилья.
Загадочной тревогой
Все более томим,
На лес я обернулся,
Завороженный им:
На ели-исполины
Луна, бросая свет,
Второй Екатерины
Чертила силуэт.
Казалось мне: три ели
Как в сказочном кругу,
Царицу воплощали
В сверкающем снегу.
Казалось, три вершины
В слиянии своем —
Глава Екатерины
Под белым париком.
Ветвей же пирамида
Подсказывала мне,
Что в мантии царица
Предстала при луне.
Красивой головою
Она качала вновь:
Знать, ветром колебались
Вершины их стволов.
Прорезали мгновенно
Мне мысли мозг, как бич,
И мог я вдохновенно
Виденья смысл постичь:
Царицы привиденье
Над лесом, в тихом сне,
Всей жизни измененье
Вещало молча мне.
Я вспомнил, что в сияньи
Порфиры золотой
Она не мало блага
Вершила над страной;
И вспомнил я преданье,
Что этим же путем
Из города, при море,
Рожденного Петром,
Она езжала часто
До шведского дворца,
Доставшегося смертью
Последнего борца:
Что ею на дороге
Поставлены везде
Внушительные боги
В чугунной красоте;
Что эти истуканы,
Признательные ей
За их созданье, призрак
Являют для очей.
И мысли, как зарницы,
Сверкали в голове
Пред призраком царицы
В морозной синеве.
И как все изменилось
Под царственным венцом,
Так мне теперь казалось —
И в бытии моем
Произойдет по воле
Великой из цариц…
И я на снежном поле
Упал пред нею ниц.
Wraith of great queen
The chapter of Catherine the Great –
The great head of Russian history.
Author
I walked through epiphany forest,
Transparent and mute,
Tormented by painful
And vague solicitude,
The winter night breathed
Frostily on me,
The moon threw the rays
Of the cold flame.
Confused by forest’s secret
And darkness of the night,
I walked, and to me it seemed
That I’m surrounded by someone –
Cold, like a road
Otherworldly, like God,
Unclear, like solicitude,
But to whom – I knew not.
The trees thinned out
And I went into the field:
And there, far away, flickered
The flames of housing.
We languish more and more
With mysterious solicitude,
Spellbound by the forest
To look at it I turned around:
On the fir tree – giants
The moon, throwing the light,
She scribed the silhouette
Of Catherine the Second.
It seemed to me: three firs
Like in a fairy tale globe,
Embodied the empress
In the shining snow.
Three peaks, it seemed
In their confluence –
The head of Catherine
A wig of white beneath.
To me hinted
The pyramid of branches,
That by the moon stood
In mantle the empress.
With a beautiful head
She again nodded:
To know, their trunks’ peaks
With wind hesitated.
Momentarily cut
My brain the thoughts, like a scourge,
And, inspired, I could
Reach the meaning of thoughts:
The wraith of the empress
Over the forest, in quiet sleep,
The change of all life
Spoke to me silently.
I remembered that in bright
Shine of porphyry of gold
She not a little bit
Reigned over the land;
And that in this way
The legend I recalled,
From city, by the sea,
As Peter born,
She frequently went
To Swedish palace,
Having reached with death
The final wrestler:
That to her on the road
Are everywhere placed
The impressive gods
In cast iron pulchritude;
That these idols,
Appreciative to her
For their creation, as ghosts
To the eyes appear.
And thoughts shined in the head,
Just like lightning,
In the frosty blue
Before ghost of queen.
And all had so changed
Under kingly crown,
That it now seemed to me –
And in my being
It will happen by the will
Of the greatest empress…
And in the snow field
I fell before her prostate.
Примитива
Я слишком далеко зашел,
Полушутя, полусерьезно…
Опомниться еще не поздно:
Недаром я тебя нашел.
Все на поэзию валить —
Ах, значит ли всегда быть правым?
И с помышлением лукавым
Тебя мне можно ль заслужить?
Я жил все годы как-нибудь,
Как приходилось, без отчета…
Я тяготился отчего-то,
Себя стараясь обмануть.
Халатность это или лень —
Я не задумывался много
И, положась на милость Бога,
Все верил в поворотный день.
Я знал, что ты ко мне придешь,
С твоим лицом, с твоей душою.
И наглумишься надо мною
За всю мою былую ложь.
Сначала будет грусть и тишь,
И боль и стыд в душе поэта.
Потом я обновлюсь. За это
Ты праведно меня простишь…
Primitive
Too far I went,
Half-joking, half-serious…
To come to senses it is not late:
I found you not without reasons.
All to throw on poetry –
Ah, to be right always means?
And with thinking crafty
Can I be worthy of thee?
I lived somehow for years,
Thus happened without report…
From something I am weary,
To deceive myself I attempt.
Negligence or laziness –
I did not much contemplate
And, relying on God’s grace
Believed on the return day.
I knew that you will come to me,
With your soul, with your face.
And will sneer over me
For all my past falseness.
First will be sorrow and quiet,
And pain and shame in poet’s soul.
Then I’ll renew. For that
You will forgive me it all…
Примитивный романс
Моя ты или нет? Не знаю… не пойму…
Но ты со мной всегда, сама того не зная.
Я завтра напишу угрюмцу твоему,
Чтоб он тебя пустил ко мне, моя родная!
Боюсь, он не поймет; боюсь, осудит он;
Боюсь, тебя чернить он станет подозреньем…
Приди ж ко мне сама! Ты слышишь ли мой стон?
Ты веришь ли тоске и поздним сожаленьям?
Иль нет — не приходи! и не пиши в ответ!
Лишь будь со мной и впредь, сама того не зная.
Так лучше… так больней… Моя ты или нет?
Но я… я твой всегда, всегда, моя родная!
Primitive Romance
Are you mine or not? I don’t know… I won’t understand…
But you, not knowing, always with me.
Tomorrow to your sullen one I will write,
That he will let me to you, my dear!
I fear he won’t understand; I fear he will judge;
I fear, he with suspicion will badmouth you…
Come to me yourself! Do you hear moan of mine?
Do you believe late regrets and sorrow?
Or no – don’t come! Do not write in response!
Be with me henceforth, yourself not knowing.
Thus better… thus sick… Are you mine or not?
But I… I’m yours always, always, my darling!
Принцесса Мимоза (сказка в триолетах) [Princess Mimosa (tale in triolets)]
1
Живет в фарфором дворце
Принцесса нежная Мимоза
С улыбкой грустной на лице.
Живет в фарфоровом дворце…
Летают в гости к ней стрекозы.
Жучки дежурят на крыльце.
Живет в фарфоровом дворце
Принцесса нежная Мимоза.
2
Она стыдлива и чиста,
И ручки бархатные хрупки;
Наряд из скромного листа.
Она стыдлива и чиста,
Как вздохи девственной голубки,
Как в ранней юности уста.
Она стыдлива и чиста,
И ручки бархатные хрупки.
3
Дрожит сердечко, как струна
У арфы дивной, сладкозвучной:
Она впервые влюблена;
Поет сердечко, как струна,
И во дворце теперь ей скучно,
Она давно не знает сна;
Поет сердечко, как струна,
У арфы громкой, сладкозвучной.
4
Её избранник, Мотылёк,
Веселый, резвый, златотканный,
Ей сделал о любви намёк;
Её избранник, Мотылёк,
Любимый ею и желанный,
Подносит стансы в восемь строк
Её избранник Мотылёк, —
Поэт с душою златотканной.
5
Мимозу робко просит он
Дозволить слиться поцелуем,
Коротким, как волшебный сон;
Мимозу страстно просит он,
Любовью пылкою волнуем,
За поцелуй дает ей трон.
Мимозу умоляет он
Дозволить слиться поцелуем!
6
Принцесса любит… Почему ж
Его противиться желанью?
Притом он вскоре будет муж…
Принцесса любит… Почему ж?!
Уже назначено свиданье,
И близится слиянье душ;
Принцесса любит… Почему ж?
Противиться ее желанью?
7
Как обнадежен Мотылёк —
Поэт и юноша веселый!
В благоуханный вечерок
К ней подлетает Мотылёк.
Принцесса очи клонит долу
Он наклоняется и — чмок!
Мимозу шустрый Мотылёк, —
Поэт и юноша весёлый.
8
И вдруг смежила вечным сном
Глаза лазурные принцесса
Пред потрясенным Мотыльком
Увы! Смежила вечным сном.
Сокрыла счастие завеса,
И веет в сердце холодком,
Когда смежила вечным сном
Глаза невинные принцесса.
9
Её святая чистота —
Причина гибели Мимозы,
Что чище вешнего листа.
В любви духовной — чистота,
А не в земной, рабыне прозы;
Есть для одних молитв уста,
И их святая чистота —
Причина гибели Мимозы!
Princess Mimosa (tale in triolets)
1
Lives in a porcelain palace
Mimosa, tender princess,
With sorrowful smile on the face.
Lives in the porcelain palace…
Fly to her dragonflies.
On porch on duty are the bugs.
Lives in a porcelain palace
Mimosa, tender princess.
2
She is clean and shy,
And velvet hands are fragile:
From humble leaf is her apparel.
She is clean and shy,
Like the virgin dove’s sigh,
Like lips in early youth.
She is clean and shy,
And velvet hands are fragile.
3
Like a string, trembles heart
Of marvelous, mellifluous harp:
She is at first time in love;
Like a string, sings the heart,
Now in the palace she is bored,
She knows no sleep from long ago;
Like a string, sings the heart,
Of marvelous, mellifluous harp.
4
The Moth, her chosen one,
Merry, gold-woven, frolicsome,
Gave her a hint of love:
The Moth, her chosen one,
By her desired and loved,
Brings up stanzas in seven lines
The Moth, her chosen one,
Poet with gold-woven song.
5
Mimosa he shyly asks
To allow to merge with a kiss,
Brief, like enchanted sleep;
Mimosa he passionately asks,
Moved by passionate love in excess,
Gives her a throne for a kiss.
Mimosa he requests
To allow to merge with a kiss!
6
The princess loves… what for
To oppose his desire?
Soon he will be the husband…
Princess loves… For what reason?
A date has been appointed,
And nears the souls’ merger:
The princess loves… what for
To oppose his desire?
7
How is encouraged the Moth –
Happy poet and youth!
At the fragrant dusk
Flies to her the Moth.
Princess bows down the eyes
She bends down and – thus!
Mimosa’s nimble Moth, -
Happy poet and youth!
8
And suddenly adjoined with the spring sleep
The azure eyes of the Princess
Before the shaken Moth, alas!
She adjoined with the spring sleep.
She covered heart with a veil,
And in the heart blows the chill,
When adjoined with the spring sleep
The azure eyes of the Princess.
9
Her holy purity –
Cause of Mimosa’s demise.
Cleaner than a leaf in spring.
In spiritual love – purity,
And not on earthy – slave of prose;
There are lips for sole prayers,
And their holy purity —
Cause of Mimosa’s demise!
Принц лилий девственных, принц целомудренный
Принц лилий девственных, принц целомудренный,
Был в Одуванчика, царевну пажити,
С головкой шелково-златисто-пудреной,
Влюблен без памяти, — ну что вы скажете?
Но лишь коснулся он устами лилии
Уст Одуванчика безгрешно-женственных,
Она растаяла, фантазясь пылию…
Что ж целомудрие, принц лилий девственных?
Prince of maiden lilies, prince virtuous
Prince of maiden lilies, prince virtuous,
Was at Dandelion, princess of pastures,
With silky-gold-powdered head,
In love without memory – what should you say?
But with lips he had barely touched
The lips of Dandelion female-sinless,
She melted, fantasizing dust…
What is virtue, prince of maiden lilies?
При свете тьмы
Мы — извервэненные с душой изустреченною,
Лунно-направленные у нас умы.
Тоны фиолетовые и тени сумеречные
Мечтой болезненной так любим мы.
Пускай упадочные, но мы — величественные,
Пускай неврастеники, но в свете тьмы
У нас задания, веку приличественные,
И соблюдаем их фанатично мы.
By the light of the darkness
We – having erupted with a riddled soul,
Directed to the moon are our minds.
The dusky shades and violet tones
With a painful dream we love.
Let there be decadent, but we – majestic,
Let there be neurasthenics, but in the light of dark
We have for our times decent tasks,
And we observe them like fanatics.
Проба пера
Полна чарующих разочарований
Весна в лесу:
Крестьянку в ало-синем сарафане
На полосу
Хлебов, вчера посеянных, жду в полдень,
Но —
И сыро, и темно,
И день так холоден…
Attempt of feather
Full of charming disappointments
Is forest spring:
Peasant woman in red-blue sundress
Upon the lane
Breads, sowed yesterday, I wait in midday,
But –
It is damp, and it is dark,
And the day is cold…
Провижу день
Провижу день: в цветах застава.
Весна и солнце, и народ
В улыбках дев — любовь и слава.
Войска окончили поход.
Под музыку кавалерийских,
И значит щегольских, полков —
Чужие лица, как у близких,
В лучах расширенных зрачков.
Кирасы каски и кокарды,
Звяк шпор и сабель среброзлат.
Блистательны кавалергарды
В светилах элегантных лат.
И белоконные гусары
Венгерки приспустили с плеч.
Героям девы деят чары,
Брачуясь радые возлечь…
Отрадно в этот день весенний,
В народный, музычный, цветной,
Не чувствовать былых сомнений
Повеселевшею душой.
И что еще всегда томило
Противоречьями дразня,
Теперь так просто, любо, мило, —
Вчерашнее — не для меня.
Привет победе, людям, маю!
Цветам и чувствам молодым!
Я мертвецов не воскрешаю,
Но ярко радуюсь живым!
I'll see the day
I'll see the day: outpost in flowers.
The spring and the sun and the men
In smiles of maidens – love and glory.
The troops have finished the campaign.
To the music of the cavalry,
And that means dandy, regiments –
Alien faces, like ones near,
In widened pupils’ rays.
Cuirasses, helmets and cockades,
Sword’s silverplate and clink of spores.
Brilliant calvary gardens
In luminaries of elegant armour.
And the hussars on a white horse
Lowered from shoulders the Hungarians.
The maidens give a chart to heroes,
Getting married, happy to lie down…
In the spring day gratified,
In music, flowering, national,
Not to fear the past doubts
To the cheerful soul.
And what for always was tormented
With contradictions teasing,
Now all is simple, loving, tender –
Yesterday – not for me.
Hello to victory, people, May!
To young flowers and feelings!
The dead I don’t resurrect,
But rejoice brightly with the living!
Прогулка
Блузку надела яркую, —
Зеленую, ядовитую, —
И, смеясь, взяла меня за руку,
Лететь желанье испытывая.
Мы долго бродили по городу —
Красочному старому,
Своей историей гордому, —
Самозабвенною парою.
«Взгляните, как смотрят прохожие:
Вероятно мы очень странные, » —
Сказала она, похожая
На лилию благоуханную.
И в глаза мои заглядывая,
Склонная к милым дурачествам,
Глазами ласкала, и радовала
Своим врожденным изяществом.
Задержались перед кафаною,
Зашли и присели к столику,
Заказали что-то пряное,
А смеха-то было сколько!
Терраса висела над речкою —
Над шустрою мелкой Милячкою.
Курила. Пускала колечки.
И пальцы в пепле испачканы.
Рассказывала мне о Генуе.
О дальнем гурзуфском промельке.
Восторженная, вдохновенная,
Мечтающая о своем томике.
«Но время уже адмиральское,
И — не будем ссориться с матерью…»
С покорностью встал вассальскою,
И вот — нам дорога скатертью…
Болтая о всякой всячине,
Несемся, спешим, торопимся.
И вдруг мы грозой захвачены
Такою, что вот утопимся!..
Влетели в подъезд. Гром. Молния.
Сквозняк — ведь окно распахнуто.
Притихла. Стоит безмолвная.
И здорово ж тарарахнуло!
Прикрыла глаза улыбчиво
И пальцами нежно хрустнула.
Вполголоса, переливчиво:
«Дотроньтесь, — и я почувствую».
Ну что же? И я дотронулся.
И нет в том беды, по-моему,
Что нам не осталось соуса,
Хотя он был дорогостоимый…
Walk
She put on a blouse bright, -
Green, poisonous, -
And, laughing, took me by hand,
The wish to fly experiencing.
We long walked through town –
Old and in color,
Of our history proud, -
As a selfless pair.
“Look how the passerby stare:
Probably we are very weird,” –
She said, similar
To fragrant lily.
And looking into my eyes,
Bending to dear foolishness,
Carressed with eyes, and gave joy
With her congenital grace.
We stayed late before tavern,
Came and sat at the table,
Something spicy ordered
And how much laughter was there!
Terrace hang over the river –
Over sharp little Mila.
Smoked. Let in the rings.
And in ash dirtied are fingers.
Told me about Genue.
About Gurzuf glimpse far-off.
Excited, inspired,
Dreaming of own tome.
“But it’s already admiral time,
And – I won’t quarrel with mom…”
He stood up with vassal’s meekness,
And here – road spreads out like tablecloth…
Chattering about all sorts of things,
We rush and we hurry.
And suddenly we’re captured by thunder
Such as that we would drown!..
Flew into entrance. Thunder. Lightning.
The window is open. A draft
Went quiet. Stood silent.
And well it rattled!
With a smile she closed her eyes
And tenderly crunched with fingers.
Iridescent, in half-voice:
“Touch me and I will feel you.”
But what? And I touched.
And there’s no trouble in it, I’m thinking,
That now we have ketchup
Although it was pricey.
Прогулка короля (этюд)
П.Я. Морозову
Я иду со свитою по лесу.
Солнце лавит с неба, как поток.
Я смотрю на каждую принцессу,
Как пчела на медовый цветок.
Паутинкой златно перевитый
Веселеет по’лдневный лесок.
Я иду с принцессовою свитой
На горячий моревый песок.
Олазорен шелковою тканью,
Коронован розами венка,
Напевая что-то из Масканьи,
Вспоминаю клумбу у окна…
Наклонясь с улыбкой к адъютанту —
К девушке, идущей за плечом, —
Я беру ее за аксельбанты,
Говоря про все и ни о чем…
Ах, мои принцессы не ревнивы,
Потому что все они мои…
Мы выходим в спеющие нивы —
Образцом изысканной семьи…
Вьются кудри: золото и бронза,
Пепельные, карие и смоль.
Льются взоры, ласково и грезно —
То лазорь, то пламя, то фиоль.
Заморело! — глиняные глыбки
Я бросаю в море, хохоча.
А вокруг — влюбленные улыбки,
А внизу — песчаная парча!
На pliant из алой парусины
Я сажусь, впивая горизонт.
Адъютант приносит клавесины?
Раскрывает надо мною зонт.
От жары все личики поблекли,
Прилегли принцессы на песке;
Созерцают море сквозь бинокли
И следят за чайкой на мыске.
Я взмахну лорнетом, — и Сивилла
Из Тома запела попурри,
Всю себя офлерила, овила,
Голоском высоко воспарив.
Как стройна и как темноголова!
Как ее верхи звучат свежо!
Хорошо!.. — и нет другого слова,
Да и то совсем не хорошо!
В златосне, на жгучем побережье,
Забываю свой высокий сан,
И дышу, в забвении, все реже,
Несказанной Грезой осиян…
King’s walk (etude)
To P.Y. Morozov
I walk with retinue in the forest.
Sun flails in the sky, like a flood.
I look at every princess,
Like bee upon a honey flower.
Intertwined with golden cobweb
Grows merry the noontime wood.
I walk with princess’s retinue
Onto the hot sea sand.
Dressed in the silk cloth,
With roses of garden crowned,
From Maskania singing something,
I remember window flower pot…
Bending with smile to adjutant –
To, walking behind shoulder, the maiden, -
I take her for aiguillette,
Speaking of everything and nothing…
Ah, not jealous are my princesses,
Because all of them are mine…
We descend into the blooming fields –
With likeness of family refined…
Curls are curling: gold and bronze,
Ash, pitch and brown.
Pour the sights, tender and dreamy –
Azure, violet, and fire.
Tired! The mud lumps
I throw into the sea, laughing.
And around – smiles of love,
And below – a sand’s brocade!
On pliant from scarlet canvas
I sit, imbibing horizon.
Does adjutant bear harpsichord?
Over me umbrella opens.
All the faced faded from heat,
On the sand lay down princesses:
Through binoculars they view the sea
And the seagull follows.
And I’ll wave lorgnette – and Seville
Sang the potpourri from Thomas,
Offered herself, as she will,
Highly soaring with voice.
How she’s trim and dark-headed!
How fresh her top sounds!
Good!.. and there’s not another word,
And this itself is not good!
In golden dream, on burning shore,
My high dignity I forget,
And I breathe, in oblivion, rarer,
Alit with Dream unsaid…
Прогулка мисс
Мисс по утрам сопровождает лайка,
Предленчные прогулки любит мисс
И говорит собачке: «Что ж! полай-ка
На воробья, но вовремя уймись…»
Забавно пес рондолит острый хвостик,
С улыбкою смотря на госпожу;
Они идут на грациозный мостик,
Где их встречать предложено пажу.
Попробуем пажа принять за лорда
И прекратим на этом о паже…
— Кто понял смысл последнего аккорда,
Тот автору сочувствует уже.
Miss On Walk
Dog accompanies miss in the morning,
Miss likes the walks before lunch
And says to dog: “Well so, be barking
At sparrows, but calm down in time.”
Funnily dog wags the sharp tail,
Looking at mistress with a smile;
They walk on the gracious bridge,
Where they must be met with a page.
Let us accept the page as the lord
And about page stop with this…
When the thought of last chord is fathomed,
With the author he already sympathizes.
Прогулка по Дубровнику
Т.И. Хлытчиевой
Шевролэ нас доставил в Дубравку на Пиле,
Где за столиком нас поджидал адмирал.
Мы у юной хорватки фиалок купили,
И у женского сердца букет отмирал…
Санто-Мариа влево, направо Лаврентий…
А Ядранского моря зеленая синь!
О каком еще можно мечтать монументе
В окружении тысячелетних святынь?
Мы бродили над морем в нагорном Градаце,
А потом на интимный спустились Страдун,
Где опять адмирал, с соблюденьем градаций,
Отголоски будил исторических струн.
Отдыхали на камне, горячем и мокром,
Под водою прозрачною видели дно.
И мечтали попасть на заманчивый Локрум
Да и с лодки кефаль половить заодно…
Под ногами песок соблазнительно хрупал
И советовал вкрадчиво жить налегке…
И куда б мы ни шли, виллы Цимдиня купол,
Цвета моря и неба, синел вдалеке.
Мы, казалось, в причудливом жили капризе,
В сновиденьи надуманном и непростом.
И так странно угадывать было Бриндизи
Там за морем, на юге, в просторе пустом…
Walk along Dubrovnik
To T.I. Hlytchieva
Chevrolet delivered us to Dubravka on Pyle,
Where at table admiral us did wait.
We from young Croatian bought the violet,
And at woman’s heart died the bouquet…
Left Santa-Maria, right Lavrentiy…
The Yadransky Sea’s green blueness!
On what monument it is allowed to dream
Surrounded by shrines of thousand years?
We walked over sea in mountaintop Gradace,
And later to lower to intimate Stradun,
Where again admiral, fulfilling gradations,
Woke the echoes of historic strings.
Rested on the stones, wet and hot,
Bottom is seen under transparent water
And to fall under deceptive Lokrum we dreamt
And to catch mullet at the same time from a boat…
Seductively snorted sand under feet
And suavely advised to live in light…
And where did we go, Tsimdinya’s cupola,
The flowers of sea and sky, in distance went blue.
We, seemed to me, lived in bizarre dream,
In a dream difficult and far-fetched.
And how strange it was to be Brindisi
There at the sea, to south, in empty space…
Прогулки в Tiergarten
Мы часто по Unter den Linden
Ходили в Tiergarten нагой,
И если б Рейхстаг не был вправо,
Его мы задели б ногой.
Не очень-то люб нам парламент
За то, что в нем партий очаг.
А мы беспартийные птицы
С природой в нептичьих очах…
Не нравится нам и Tiergarten
Он тощ, как немецкий обед…
Но больше всего не по вкусу
В том парке «Аллея Побед».
«Аллея Побед» — это значит,
Что «эти» напали на «тех»,
Что «те» побежденные пали,
А «эти» содеяли грех…
Мы в поисках вечных природы,
Хотя получили Ergarz
Ходили по Unter den Linden
В Tiergarten в кольце из палацц…
Walks to Tiergarten
We frequently on Unter den Linden
Walked in Tiergarten in the nude,
And if Reichstag right had not been,
We touched him with the foot.
Not too lovely to us is parliament
For this that in it is parties’ hearth.
And we non-partisan birds
With nature in non-avian eyes…
We did not like the Tiergarten
It’s thin, like a dinner German…
But most not to the taste
In that park “Alley of Victories.”
“Alley of Victories” – this means,
That on “those” invaded “these,”
That fell the conquered “those,”
And “these” committed a sin…
We in eternal nature’s seeking,
Although they have received Ertgatz
Walked on Under den Linden
In Tiergarten in ring from palazzo…
Прогулки Ингрид
Ингрид любит прогулки на ореховом бриге,
Ежедневно пускаясь в бирюзовые рейсы.
На корме — эдельвейсы,
И качалка, и книги.
Маллармэ и Сенкевич, Пшибышевский и Стриндберг.
Шелковые закладки. Переплет из сафьяна
Как читает их пьяно
Фьолеглазая Ингрид!
Фьолеглазая Ингрид! Эти взгляды — как сабли!
В них сердца утопали, как любовные грузы…
И целуют медузы
Дно стальное кораблье.
Стаят злые акулы и взлетают дельфины,
Но Ее Светозарность замечталась в лонг-шезе
И читает в поэзе?
Про былые Афины…
Или палевых писем кружевные интриги
С королем, улыбаясь, разбирает в шкатулке…
Ингрид любит прогулки
На ореховом бриге.
The walks of Ingrid
Ingrid loved the walks on nut brig,
Each day launching on turquoise flights.
On the aft – swing,
And books, and edelweiss.
Mallarm and Senkevich, Pshibyshevsky and Strindberg.
The silky bookmarks. Morocco binding
How drunkenly it reads
The fiole-eyed Ingrid!
The fiole-eyed Ingrid! These looks – like swords!
In them the hearts have drowned, like lover’s loads…
And the jellyfish kiss
The steel bottom of the boat.
Melt angry sharks and soar dolphins,
But dreamt in a long chaise Her Luminosity,
And reads in poetry?
About white Athenas…
Or fawn letters’ lace intrigues
Smiling, she disassembles in a box with king.
Ingrid loves these
Walks on the nut brig.
Пролог
Вы идете обычной тропой, –
Он – к снегам недоступных вершин.
Мирра Лохвицкая
I
Прах Мирры Лохвицкой осклепен,
Крест изменен на мавзолей, –
Но до сих пор великолепен
Ее экстазный станс аллей.
Весной, когда, себя ломая,
Пел хрипло Фофанов больной,
К нему пришла принцесса Мая,
Его окутав пеленой...
Увы! – Пустынно на опушке
Олимпа грезовых лесов...
Для нас Державиным стал Пушкин,
Нам надо новых голосов.
Теперь повсюду дирижабли
Летят, пропеллером ворча,
И ассонансы, точно сабли,
Рубнули рифму сгоряча!
Мы живы острым и мгновенным, –
Наш избалованный каприз:
Быть ледяным, но вдохновенным,
И что ни слово, – то сюрприз.
Не терпим мы дешевых копий,
Их примелькавшихся тонов,
И потрясающих утопий
Мы ждем, как розовых слонов...
Душа утонченно черствеет,
Гнила культура, как рокфор...
Но верю я: завеет веер!
Как струны, брызнет сок амфор!
Придет Поэт – он близок! близок!
Он запоет, он воспарит!
Всех муз былого в одалисок,
В своих любовниц претворит.
И, опьянен своим гаремом,
Сойдет с бездушного ума...
И люди бросятся к триремам,
Русалки бросятся в дома!
О, век Безразумной Услады,
Безлистно-трепетной весны,
Модернизованной Эллады
И обветшалой новизны!..
Дылицы
Лето 1911
II
Опять ночей грозовы ризы,
Опять блаженствовать лафа!
Вновь просыпаются капризы,
Вновь обнимает их строфа.
Да, я влюблен в свой стих державный,
В свой стих изысканно-простой,
И льется он волною плавной
В пустыне чахлой и пустой.
Все освежая, все тревожа,
Топя в дороге встречный сор,
Он поднимает часто с ложа
Своих кристальных струй узор.
Препон не знающий с рожденья,
С пренебреженьем к берегам,
Дает он гордым наслажденье
И шлет презрение рабам.
Что ни верста – все шире, шире
Его надменная струя.
И что за дали! что за шири!
Что за цветущие края!
Я облеку, как ночи, – в ризы
Свои загадки и грехи,
В тиары строф мои капризы,
Мои волшебные сюрпризы,
Мои ажурные стихи!
Мыза Ивановка
Июнь 1909
III
Не мне в бездушных книгах черпать
Для вдохновения ключи, –
Я не желаю исковеркать
Души свободные лучи!
Я непосредственно сумею
Познать неясное земле...
Я в небесах надменно рею
На самодельном корабле!
Влекусь рекой, цвету сиренью,
Пылаю солнцем, льюсь луной,
Мечусь костром, беззвучу тенью
И вею бабочкой цветной.
Я стыну льдом, волную сфинксом,
Порхаю снегом, сплю скалой,
Бегу оленем к дебрям финским,
Свищу безудержной стрелой.
Я с первобытным неразлучен,
Будь это жизнь ли, смерть ли будь.
Мне лед рассудочный докучен, –
Я солнце, солнце спрятал в грудь!
В моей душе такая россыпь
Сиянья, жизни и тепла,
Что для меня несносна поступь
Бездушных мыслей, как зола.
Не мне расчет лабораторий!
Нет для меня учителей!
Парю в лазоревом просторе
Со свитой солнечных лучей!
Какие шири! дали! виды!
Какая радость! воздух! свет!
И нет дикарству панихиды,
Но и культуре гимна нет!
Петербург
Октябрь 1909
IV
Я прогремел на всю Россию,
Как оскандаленный герой!..
Литературного Мессию
Во мне приветствуют порой.
Порой бранят меня площадно, –
Из-за меня везде содом!
Я издеваюсь беспощадно
Над скудомысленным судом.
Я одинок в своей задаче,
И оттого, что одинок,
Я дряблый мир готовлю к сдаче,
Плетя на гроб себе венок.
Prologue
You go by common path –
He – to snows of unreachable heights
Myrrha Lohvitskaya
I
Blind is ash of Myrrha Lohvitskaya,
Changed to mausoleum is the cross, -
But magnificent until now
Is her ecstatic stanza of alleys.
The spring, when, breaking himself,
The sick Fofanov hoarsely sang,
To him came princess of May,
Wrapping him in a veil…
Alas! – Deserted on the edge
Of Olympus of dreamy forests…
Derzhavin for us Pushkin became,
Above him new voices.
Now dirigibles everywhere
Fly, grumbling with propeller,
And assonances, like swords,
The rhyme in heat of the moment chopped!
We live sharp and momentary –
Our spoiled caprice:
To be icy, but inspired,
And every word – a surprise.
We could not bear the cheap copies,
Their familiar tones,
And for magnificent utopias
We wait, like for pink elephants.
The soul goes stale finely,
The culture rotted like Roquefort…
But I believe: Blow the fan!
Like springs, splashes juice of amphorae!
Poet will come – he’s near! Near!
He will sing, he will soar!
All muses of past in odalisque
Will turn into his mistresses.
And, drunk with his harem,
You will lose your soulless mind…
And people will rush to triremes,
To the homes will rush mermaids!
O, century of Unreasonable Delights,
Of the leafless-reverent spring,
Of the modernized Hellas
And dilapidated novelty!
Dylitsy
Summer 1911
II
Again the night’s thundering vestments,
Thus blissful success!
Again awaken the caprices,
Again the verse them does embrace.
Yes, I’m in love with sovereign poems,
With my exquisitely simple verse,
And with smooth wave he pours
In desert’s stuntedness and emptiness.
All disturbing, All refreshing,
Drowning from the road meeting dust,
From lodge he frequently raises
The pattern of crystal jets.
Groin not obstacles from birth,
With the shores’ neglect,
He gives pleasure to the proud
And sends to slaves contempt.
What no verst – still wider, wider
His arrogant jet.
And what the distance! What the width!
What the blooming land!
I will clothe, like night, in vestments
My riddles and sins,
My caprices in tiara of lines,
My magical surprises,
My azure poems!
Miza Ivanovka
June 1909
III
Not for me to scoop in soulless books
Inspiration’s keys, -
I do not wish to distort
The soul’s free rays!
I can immediately
Know what to earth is unclear…
In the sky arrogantly
On homemade ship I soar!
I’m attracted to river, lilac color,
I shine with the sun, with the moon I pour,
I rush with the fire, with shadow I'm silent,
And with colorful butterfly I blow.
I’m freezing like ice, I worry the sphynx,
I sleep like stone, I flutter with snow,
I run like a deer to Finnish wilds,
I whistle with unrestrained arrow.
And I’m from primitive inseparable,
Be it life, be it death.
Boring is the rational
Ice – I hid the sun, the sun in chest!
In my soul such a scattering
Of warmth, life and radiance,
But for me intolerable
Is pace, like ash, of soulless thoughts.
Not for me the account of laboratories!
For me there are no teachers!
I soar in azure expanse
With retinue of sunny rays!
What widths! Distance! Kinds!
What joy! Air! Shine!
And there’s no funeral services of savagery,
But the culture does not have an anthem!
Peterburg
October 1909
IV
I thundered for the whole Russia,
Like a hero disgraced!..
The literary Messiah
Welcomes in me sometimes.
Sometimes they scold me –
Because of me Sodom all around!
I torment mercilessly
Over the meager court.
I am alone in my riddle,
And because I am alone,
I’m ready to surrender flaccid world,
Weaving the garland for the coffin.
Промельк (И в зле добро)
И в зле добро, и в добром злоба,
Но нет ни добрых, нет ни злых,
И правы все, и правы оба, —
И правоту поет мой стих.
И нет ни шведа, ни японца.
Есть всюду только человек,
Который под недужьем солнца
Живет свой жалкий полувек.
Flash (And in evil there’s good)
And in evil there’s good, and in the good there’s malice,
But there is no one kind, no one mean,
And all are right, and right are both, -
And of rightness my verse sings.
And there is no Swede, no Japanese.
Only man everywhere is,
Which under the sun’s sickness
His pitiful half-century lives.
Промельк (В каждом городе, в комнате девьей)
В каждом городе, в комнате девьей
Есть алтарь королеве,
Безымянной, повсюдной,
Он незримо-голуб.
Вы ненайденную потеряли
Бирюзу на коралле,
Но она в вашей чудной
Озаренности губ…
Flash (In each city, in maiden’s room)
In each city, in maiden’s room
There is the altar of the queen,
Nameless, omnipresent,
It is blue invisibly.
You lost the unfound
Azure on the coral,
But she is in your wonderful
Lips' illumination…
Промельк (Весною осененный ясень)
Весною осененный ясень
Под синью неба прояснел
И грустненький пейзаж украсил
Своею радостью весне.
Flash (In spring the autumn ash)
In spring the ash of autumn
Clarified under blue sky
And painted landscape sorrowful
With the spring’s own joy.
Промельк (Голубые голуби на просторной палубе)
Ив. Лукашу
Голубые голуби на просторной палубе.
А дождинки капали, — голуби их попили.
На просторной палубе голубые голуби
Все дождинки попили, а дождинки капали.
Flash (Blue pigeons on deck spacious)
To Iv. Lukash
Blue pigeons on deck spacious.
And raindrops fell, - the pigeons drank them.
On spacious deck the blue pigeons
Drank all the raindrops, but raindrops were dropping.
Промельк (Янтарно-гитарныя пчелы)
Янтарно-гитарныя пчелы
Напевно доили азалии,
Огимнив душисто-веселый
Свой труд в изумрудной Вассалии.
Flash (Amber-guitar bees)
Amber-guitar bees
Singingly milked the azaleas,
Singing the fragrant-happy deeds
In the emerald Vassalia.
Простить? Никогда!
Какой изнурительный сон!..
Я шел и твой дом повстречал
Была на крыльце ты. Начал
Былого конца лилея звон.
Любовь во мне снова зажглась
И сердце грозила снести.
— Прости! — застонал я, — прости! —
И брызнули слезы из глаз.
Смотрю я: ты вздрогнула вся,
Ты вся изменилась в лице…
Я бился в мечте на крыльце,
Тебя о прощеньи прося.
И ты, засверкав, хохоча,
Любя, как давно, как всегда,
Сказала: «Простить? Никогда!»
— Где в храме потухла свеча?.. —
To forgive? Never!
How exhausting is the dream!..
I went and met your home
There you were at the porch. Began
The lily ringing of the end.
Love in me again lit up
And to demolish threatened the heart.
“Forgive!” I moaned, “Forgive!”
And from the eyes splashed the tears.
I look: you have shuddered all,
You changed in the face…
In dream on the porch I fought,
And forgiveness I request.
And you, sparkling, as you laughed,
Loving, as in the past, as ever,
Said, “Never to forgive!”
Where candle has dimmed in the temple?..
Прохладная весна
Весен всех былых весна весенней
Предназначена мне в этот год:
Девушка из детских сновидений
Постучалась у моих ворот.
И такою свежею прохладой
Вдруг повеяло от милых уст,
Что шепчу молитвенно: «Обрадуй. —
Докажи, что мир не вовсе пуст…»
А она и плачет, и смеется,
И, заглядывая мне в глаза,
Неземная по-земному бьется
Вешняя — предсмертная! — гроза.
Chilly spring
Spring more spring-like than past springs
Is assigned to me in this year:
Girl from childish dreams
Knocked at my door.
And such a fresh chill
Suddenly from dear lips wafted,
That I prayerfully whisper: “Please. –
Proof, that the world is not empty”…
And she cries, and she is laughing,
And she into my eyes does stare,
Beats the unearthly earthly spring –
Dying! – thunder.
Прохожей
Дитя мое, дитя! давно расстались мы…
Давно! но, как вчера, близка ты и любима.
Зайди ко мне, вернись в студеный день зимы,
Ушедшая весной. Но ты проходишь мимо.
О, мог ли думать я, что так тебя люблю!
Ведь встреча наша мне казалася игрою…
Приди, любившая, любившая! молю!
Ушла любовницей, — вернись сестрою!
To the passerby
My child, child! We parted long ago…
Long! But like evenings you are near and loved.
Come to me, return on day of winter cold,
Left with the spring. But you will go past.
O, could I think, that I love you thus!
Our meeting to me like a game appeared…
Come, loving one, loving one! I request!
Left as a mistress – come back as sister!
Процвет Амазонии
Въезжает дамья кавалерия
Во двор дворца под алый звон.
Выходит президент Валерия
На беломраморный балкон.
С лицом немым, с душою пахотной,
Кивая сдержанным полкам,
Передает накидок бархатный
Предупредительным рукам.
Сойдя олилиенной лестницей,
Она идет на правый фланг,
Где перед нею, пред известницей,
Уже безумится мустанг.
Под полонез Тома блистательный
Она садится на коня,
Командой строго-зажигательной
Все эскадроны съединя.
От адъютанта донесения
Приняв, зовет войска в поход:
«Ах, наступают дни весенние…
И надо же… найти исход…
С тех пор, как все мужчины умерли,
Утеха женщины — война…
Мучительны весною сумерки,
Когда призывишь — и одна…
Но есть страна — mesdames, доверие! —
Где жив один оранг-утанг.
И он, — воскликнула Валерия, —
Да будет наш! Вперед, мустанг!»
И увядавшая Лавзония
Вновь заструила фимиам…
Так процветает Амазония,
Вся состоящая из дам.
Bloom of Amazon
Pulls in the dame of cavalier
In palace yard under scarlet rings.
Walks out the president Valerie
On the white marble balcony.
With arable soul, with a dumb face,
Nodding to the reserved regiments,
He gives the velvet cape
To the warning hands.
Having come with the staircase,
She goes on the right flank,
Where before her, before the one famous,
The mustang loses his head.
Under Thomas’s brilliant polonaise
She sits on the horse,
With the team strict-incendiary
Uniting all squadrons.
Reports having received
From adjutant, calls troops into hike:
“Ah, come the days of spring…
And little… the outcome to find…
Since then, when men had died,
Woman’s consolation – is war…
Torturous is the spring’s twilight,
When you will call – and alone…
But there is a land – confidence, mesdames! –
Where there lives one orangutang.
And here – shouted Valerie, -
And will be ours! Ahead, mustang!”
And the faded Lavsonia
Jetted with incense again…
Thus blooms Amazonia,
All consisting of the dames…
Прошли года
Тебя мне встретить не хотелось бы,
Когда расстались мы в грозе.
— Живя в избе, я не хотел избы, —
— Слеза растопится в слезе. —
Прошли года. Любовь — забава нам.
И вот опять хочу твой взор.
— Кто шевелился ли под саваном?
— Кто передал ли грез узор?
The years have passed
To meet with you I did not want,
When we parted in the thunder.
Living in hut I didn’t want hut, -
Tear is melted in the tear.
Years have passed. Love – for us is fun.
And once again I want your glance.
Who moves under the shroud?
Who will transmit the pattern of the dreams?
Прощальная поэза
(Ответ Валерию Брюсову на его послание)
Я так устал от льстивой свиты
И от мучительных похвал…
Мне скучен королевский титул,
Которым Бог меня венчал.
Вокруг талантливые трусы
И обнаглевшая бездарь…
И только Вы, Валерий Брюсов,
Как некий равный государь…
Не ученик и не учитель,
Над чернью властвовать устав,
Иду в природу, как в обитель,
Петь свой осмеянный устав…
И там, в глуши, в краю олонца,
Вне поощрений и обид,
Моя душа взойдет, как солнце,
Тому, кто мыслит и скорбит.
Farewell Poem
(Response to Valeriy Bryusov’s message)
I am tired of retinue flattering
And of the torturous praises …
Boring to me is title of king,
With which had crowned me king of heavens.
Around the talented cowards
And mediocrity insolent…
And only you, Valeriy Bryusov,
Like some equal sovereign…
Not student and not teacher,
Tired of ruling the crowd over
Like a monastery I go to nature
To sing my ridiculed order.
And there, in deadwood, on edge of olonets,
Beyond insult and beyond praises,
Like sun my soul rises
To him, who sorrows and who thinks.
Прутков
Как плесень на поверхности прудков,
Возник — он мог возникнуть лишь в России —
Триликий бард, в своей нелепой силе
Не знающий соперников, Прутков.
Быть может, порождение глотков
Струй виноградных, — предков не спросили, —
Гимнастика ль умов, но — кто спесивей
Витиеватого из простаков?
Он, не родясь, и умереть не может.
Бессмертное небытие тревожит:
Что, если он стране необходим?
Что, если в нежити его живучей
Она, как в зеркале, находит случай
Узреть себя со всем житьем своим?..
Prutkov
Like mold on the surface of the ponds,
Appeared – only in Russia could he appear –
Three-faced bard, in his stupid force
Prutkov, not knowing his contemporaries.
Perhaps, the generation of sips
Of grape jets, - did not ask the ancestors, -
Gymnastic of minds, - who has more conceit
Than the most florid of simpletons?
He was not born and cannot be deceased.
Immortal disturbs nonexistence:
What, if he was necessary to the land?
What, if in his living undead
She, like in mirror, finds the case
In all her existence to see herself?..
Прямолинейный сонет
Ты никого не любишь: ни меня,
Ни третьего, ни пятьдесят второго.
Ты попросту немного не здорова:
Дня не прожить тебе, не изменя.
Кому и с кем — не важно. Заманя
К себе кого-нибудь, отдаться снова.
Свой утолить инстинкт — твоя основа.
Ты холодна, и нет в тебе огня.
Ты говорить о страсти не осмелься:
Ты знаешь только похоть. Страсть на рельсы
Кладет людей. Страсть — спутница любви.
Любовь приносит жертвы. Страсть ей вторит.
Любовь не омрачает, а лазорит.
Ты похоти любовью не зови.
Straightforward sonnet
You don’t love anyone: not me,
Not third, not fifty second.
You simply are ill:
You cannot live a day without betrayal.
To whom and with whom – doesn’t matter. Luring
To you someone, again surrender.
To quench your instinct – basis of yours.
You are cold, and in you there’s no fire.
You don’t dare to speak of passion:
You only know lust. Passion put men
Upon the rails. Passion – love’s companion.
Love brings sacrifices. Passion echoes her.
Love does not overshadow, but makes azure.
To lust as love do not refer.
Пушкин
Есть имена, как солнце! Имена —
Как музыка! Как яблоня в расцвете!
Я говорю о Пушкине: поэте,
Действительном, в любые времена!
Но понимает ли моя страна —
Все эти старцы, юноши и дети, —
Как затруднительно сказать в сонете
О том, кем вся душа моя полна?
Его хвалить! — пугаюсь повторений…
Могу ли запах передать сирени?
Могу ль рукою облачко поймать?
Убив его, кому все наши вздохи?
Дантес убил мысль русскую эпохи,
И это следовало бы понять…
Pushkin
There are names like the sun!
Names – like music, like blooming apple trees!
I speak of Pushkin: poet,
A real one, in all centuries!
Does not my country understand –
All youths, children and the old, -
How difficult it is in sonnet to say
Of what, with which is full my soul?
To praise him! Repetition I quail…
Can I transmit the lilacs’ smell?
Can I catch cloud in my hand?
Having killed him, to whom are our sighs?
Dante killed thought of Russian epoch,
And it is necessary him to understand…
Пушкин — мне
— Сто лет, как умер я, но, право, не жалею,
Что пребываю век в загробной мгле,
Что не живу с Наташею своею
На помешавшейся Земле!
Но и тогда-то, в дни моей эпохи,
Не так уж сладко было нам
Переносить вражду и срам
И получать за песни крохи.
Ведь та же чернь, которая сейчас
Так чтит «национального поэта»,
Его сживала всячески со света,
Пока он вынужденно не угас…
Но что за этот век произошло —
Настолько горестно и тяжело,
Настолько безнадежно и убого,
Что всей душой благодарю я Бога,
Убравшего меня в мой час с Земли,
Где столько мерзостного запустенья,
Что — оживи мы, трупы, на мгновенье —
Мы и его прожить бы не могли!..
Дивиться надо: как же ты живешь?
Перед твоим терпеньем преклоняться
И царственного уважать паяца,
Свет правды льющего в сплошную ложь.
Не унывай! Терпи! Уделом это
Спокон веков недюжинных людей.
Вернись домой: не дело для поэта
Годами быть без родины своей!
Pushkin – to me
Hundred years since I died, and am not sorry, truly
That I’ve lived in afterlife dusk for centuries,
That with my Natasha I am not living
On the insane Earth!
But then, in my epoch’s days,
It was for us not so sweet
To bear hostility and shame
And for the song crumbs to receive.
The same crowd, which now
Thus the “national poet” honors,
Pushed him in every way from light,
That he will not go out perforce…
But what in this century happened –
Thus heavy and sad,
Thus hopeless and wretched,
For all soul I am grateful to God,
Who took me in my hour from the Earth,
Where there are many desolations vile,
What – bring me alive, corpses, for a moment –
Him we could not survive!..
We need to marvel: how are you living?
To bow before your patience
And to respect king’s buffoon,
Light of truth and total lies.
Don’t be discouraged! Be patient! Is destined
Calm of centuries of outstanding men.
Return home: the business of the poet
Is to be proud without homeland!
Пушкин (Он — это чудное мгновенье)
Он — это чудное мгновенье,
Запечатленное в веках!
Он — воплощенье Вдохновенья,
И перед ним бессилен прах…
Лишь он один из всех живущих
Не стал, скончавшись, мертвецом:
Он вечно жив во всех поющих,
И смерть здесь не звучит «концом».
В его созданьях Красота ведь
Показывает вечный лик.
Его нам мертвым не представить
Себе, и этим он велик!
Пускай он стар для современья,
Но современье для него
Ничтожно: ведь его мгновенье —
Прекрасней века моего!
Pushkin (He – is marvellous moment)
He – is a moment marvelous,
Imprinted for centuries!
He – is incarnation of genius
And ash before him is powerless…
He alone among all the living
Did not become, finished, dead:
He lived eternally in all the singing,
And death here did not sound “the end.”
Beauty in his creatures
Shows his eternal front.
For us not to introduce him as deceased
And with this he is great!
Let him be old for modernity,
But modernity for him
Is nothing: for his moments –
More beautiful than my century!
Пшибышевский
Свершает он, подвластный Сатане,
Строй черных месс запретным обаяньям.
Он одиночным вверился скитаньям,
Его сопровождает черный снег.
Мысль видит избавленье в смертном сне
Своим мучительным воспоминаньям,
И всей земле с ее непониманьем
Начертан им девиз надменный: «Вне».
В час чуда город мертвых аметисты
Прольет из глаз. Раскаяньем пречисты,
Для вечной сказки все сыны земли
Во имя счастья оросят слезою
Свои глаза. Но Каина стезею
Идущий не поверит им вдали…
Przybyszewski
He commits, subservient to Satan,
Build of black masses with forbidden charm.
He entrusted himself with lonely wandering,
The black snow accompanies him.
Thought sees deliverance in deadly dream
To its torturous remembering,
And with her misunderstanding in all the world
Is scribbled arrogant motto: “Outside.”
In hour of wonder city of dead amethysts
Will pour from eyes. Holy with repentance,
For eternal tale all the earth’s sons
In name of happiness the eyes
Are dewed with tear. But by Kain’s path
The coming from afar them will not trust…
Пятицвет I
Заберусь на рассвете на серебряный кедр
Любоваться оттуда на маневры эскадр.
Солнце, утро и море! Как я весело-бодр,
Точно воздух бездумен, точно мумия мудр.
Кто прославлен орлами — ах, тому не до выдр!..
Five Color 1
I will climb at the dawn at the silver cedar
Admiring the manner of squadron from there.
Sun, morning and sea! Thus I’m happy and with cheer,
Wise is the mummy, thoughtless is air.
To him glorified by eagles – no time for the otter!..
Пятицвет II
В двадцать лет он так нашустрил:
Проституток всех осестрил,
Астры звездил, звезды астрил,
Погреба перереестрил.
Оставалось только — выстрел.
Five Color II
He wowed in thirty years:
Made prostitutes into sisters.
Starred the asters, made asters the stars,
The burial re-registered.
Only shooting remained.
Пять поэтов
Иванов, кто во всеоружьи
И блеске стиля, — не поэт:
В его значительном ненужьи
Биенья сердца вовсе нет.
Андрея Белого лишь чую,
Андрея Белого боюсь…
С его стихами не кочую
И в их глубины не вдаюсь…
Пастэльно-мягок ясный Бунин,
Отчетлив и приятно свеж;
Он весь осолнечен, олунен,
Но незнаком ему мятеж.
Кузмин изломан черезмерно,
Напыщен и отвратно-прян.
Рокфорно, а не камамберно,
Жеманно-спецно обуян.
Нет живописней Гумилева:
В лесу тропическом костер!
Благоговейно любит слово.
Он повелительно-остер.
Five poets
Ivanov, who fully with weapons
In shining of steel – is not a poet:
In his significant uselessness
There is no beating of the heart.
I barely sense Andrei Beliy,
Of Andre Beliy I’m afraid…
With his poems I do not wander
And do not go into their depths…
Pastel-soft is the clear Bunin,
Distinct and fresh nicely;
He’s full of sun, he’s full of moon,
But not known to him is mutiny.
Kuzmin is broken excessively,
Pompous and spicy disgustingly.
Roquefort, not Camembert,
Cutely-specially obsessed.
There’s none more picturesque than Gumilev:
Bonfire in woods tropical!
He loves the word reverently.
He is sharp imperatively.