Уайльд [Wilde]
Убитая яблоня [Murdered apple tree]
Увертюра (Ананасы в шампанском!.. [Overture]
Увертюра (Весна моя! Ты с каждою весной) [Overture (My spring! You with each spring)]
Увертюра (Колье принцессы) [Overture (Princess’s necklace)]
Увертюра (Миррэлия — светлое царство) [Overture (Mirrelia – is a light kingdom)]
Увертюра (Пой, менестрель) [Overture (Sing, minstrel)]
Увидь [See]
Угасала тихо, угасала ясно [Faded away quietly, faded away clearly]
Уехала [She left]
Ужас пустынь [Horror of deserts]
Узор по канве [Pattern on canvas]
Уитмен [Whitman]
Укор [Reproach]
Ульи красоты [Beehives of beauty]
Умалишенная [Crazy One]
Уничтожьте партийность [Destroy partisanship]
Устрицы [Oysters]
Утомление [Exhaustion]
Утопленный душой [Drowned with the soul]
Утренний эскиз [Morning sketch]
Утром сердца голос розов [In morning voice of heart is pink]
Утро дня св. Духа [Morning of the day of Holy Spirit]
Ушедшая весна [Bygone spring]
У бездны [By the abyss]
У гейш [At geishas]
У Гзовской [At Gzovska’s]
У горошка [By the pea]
У Е.К. Мравиной [At E.K. Mravina]
У К.М. Фофанова [At K.M. Fofanov]
У лесника [At the forester]
У моря [By the Sea]
У моря и озер [By Sea And Lakes]
У окна [By the window]
У памятника Комиссаржевской [At the monument of Kommissarzhevskaya]
У Сологуба [At Sologub]
Уайльд
Его душа — заплеванный Грааль,
Его уста — орозненная язва…
Так: ядосмех сменяла скорби спазма,
Без слез рыдал иронящий Уайльд.
У знатных дам, смакуя Ривезальд,
Он ощущал, как едкая миазма
Щекочет мозг, — щемящего сарказма
Змея ползла в сигарную вуаль…
Вселенец, заключенный в смокинг дэнди,
Он тропик перенес на вечный ледник, —
И солнечна была его тоска!
Палач-эстет и фанатичный патер,
По лабиринту шхер к морям фарватер,
За Красоту покаранный Оскар.
Wilde
His soul – spat upon Graal,
His lips – ulcerous lesions…
Thus: poisonous laugh replaced with sorrow’s spasm,
The ironic Wilde wept without tears.
From society dames, savoring Rivesald,
He sensed, as caustic miasma
Tickles the brain – into the cigar veil
Crawled the snake of poignant sarcasm…
Alien, imprisoned in tuxedo dandy,
He carried tropic to eternal glacier, -
And sunny was his anguish!
Executioner-aesthete and fanatic pater,
Fairway to the sea from the labyrinth of skerries,
Oscar for beauty punished.
Убитая яблоня
Один из варваров зарезал яблоню
И, как невинности, цветов лишил…
Чем я пленю тебя? чем я тебя пленю,
Раз обескровлена система жил?
Да, жилы яблони — все ветви дерева!
Да, кровь древесная — цветущий сок!
О, вера вешняя, ты разуверена,
И снегом розовым покрыт песок…
Чем восторгну теперь, мой друг, тебя пленя,
В саду, куда с собой любить привел,
Когда зарублена злодеем яблоня —
Жизнь для художника, для зверя — ствол?!.
Murdered apple tree
One of barbarians cut down the apple tree
And, like innocence, of colors deprived …
How do I captivate thee? How do I captivate thee,
Since the system of veins lacks blood?
Yes, veins of apple tree – all branches of the tree!
Yes, flowering juice is village blood!
O, eternal faith, you are unsure,
And with pink snow is covered sand…
What delight now, my friend, you captivating,
In garden where to love he brought,
When apple tree was cut down by a scoundrel –
Life for the artist, stem – for the beast!
Увертюра (Ананасы в шампанском!..)
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Удивительно вкусно, искристо и остро!
Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском!
Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!
Стрекот аэропланов! Беги автомобилей!
Ветропросвист экспрессов! Крылолёт буеров!
Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили!
Ананасы в шампанском — это пульс вечеров!
В группе девушек нервных, в остром обществе дамском
Я трагедию жизни претворю в грезофарс…
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!
Из Москвы — в Нагасаки! Из Нью-Йорка — на Марс!
Overture
Pineapples in champagne! Pineapples in champagne!
Deliriously tasty, sparkling and bright!
I'm in something from Norway! I'm in something from Spain!
I'm inspired in bursts and I sit down to write.
Planes are screeching above me! Automobiles are running!
Express trains whistling by and the yachts taking flight!
Someone's kissed over here! Someone elsewhere is beaten!
Pineapples in champagne - the pulse of the night!
Among nervous girls and in company of women
Tragedy I am turning to dream and to farce.
Pineapples in champagne! Pineapples in champagne!
Moscow to Nagasaki! New York to Mars!
Увертюра (Весна моя! Ты с каждою весной)
Весна моя! ты с каждою весной
Все дальше от меня, — мне все больнее…
И, в ужасе, молю я, цепенея:
Весна моя! побудь еще со мной!
Побудь-еще со мной, моя Весна,
Каких-нибудь два-три весенних года:
Я жизнь люблю! мне дорога природа!
Весна моя! душа моя юна!
Но чувствуя, что ты здесь ни при чем,
Что старости остановить не в силах
Ни я, ни ты, — последних лилий милых,
Весна моя, певец согрет лучом…
Взволнованный, я их беру в венок
Твои цветы, — стихи моего детства
И юности, исполненные девства, —
Из-под твоих, Весна, невинных ног.
Венок цветов, — стихов наивный том, —
Дарю тому безвестному, кто любит
Меня всего, кто злобой не огрубит
Их нежности и примет их в свой дом.
Надменно презираемая мной,
Пусть Критика пройдет в молчаньи мимо,
Не осквернив насмешкой — серафима,
Зовущегося на земле: Весной.
Overture (My spring! You with each spring)
My spring! You with each spring
Are farther from me – all more painful to me…
And in horror, dumbened, I am praying:
My spring! Remain with me!
Still be with me, my Spring,
Somehow two-three spring years:
My spring! My soul is young!
I love life! Dear to me is nature!
But feeling, there’s no reason you are here,
That not me nor you have power to stop old age
The last lilies dear,
My spring, singer will warm with the ray…
Excited, I take into a garland
Your flowers – poems of my childhood,
And youth, fulfilled maidenhood, -
Under your, Spring, innocent feet.
Garland of flowers, - naïve tome of poems, -
I give to the unknown one, who loves
Me always, who won’t insult their tenderness
With malice and accept them in his house.
Arrogantly despised by me,
Let walk past in silence Criticism,
Not desecrating with mockery
Seraphs, called on the earth: Spring.
Увертюра (Колье принцессы)
Колье принцессы — аккорды лиры,
Венки созвездий и ленты лье.
А мы, эстеты, мы — ювелиры,
Мы ювелиры таких колье.
Колье принцессы — небес палаццо,
Насмешка, горечь, любовь, грехи,
Гримаса боли в глазах паяца…
Колье принцессы — мои стихи.
Колье принцессы, колье принцессы…
Но кто принцесса, но кто же та —
Кому все гимны, кому все мессы?
Моя принцесса — Триумф-Мечта!
Overture (Princess’s necklace)
Princess’s necklace – chords of a lyre,
Pouring bands and garlands of constellations,
And we, aesthetes, we – jewelers,
We jewelers of this necklace.
Princess’s necklace – palace of heavens,
Mockery, love, sins, woe,
Grimace of pain in the clown’s face…
Princess’s necklace – my poems.
Princess’s necklace, princess’s necklace…
But who is princess, but what is she –
To whom all anthems, to whom all masses?
My princess – my dream!
Увертюра (Миррэлия — светлое царство)
Миррэлия — светлое царство,
Край ландышей и лебедей.
Где нет ни больных, ни лекарства,
Где люди не вроде людей.
Миррэлия — царство царицы
Прекрасной, премудрой, святой,
Чье имя в веках загорится
Для мира искомой Мечтой!
Миррэлия — вечная Пасха,
Где губы влекутся к губам.
Миррэлия — дивная сказка,
Рассказанная мною вам.
Миррэлия — греза о юге
Сквозь северный мой кабинет.
Миррэлия — может быть, в Луге,
Но Луги в Миррэлии нет!..
Качает там лебедя слива,
Как символ восторгов любви…
Миррэлия! как ты счастлива
В небывшем своем бытии!
Overture (Mirrelia – is a light kingdom)
Mirrelia – is luminous kingdom,
End of lilies of the valley and swans.
Where there are no sick, no medicines,
Where men are not like men.
Mirrelia – kingdom of queen
Beautiful, wise, holy,
Whose name for centuries will be burning
For the world of my sought Dream!
Mirrelia – Easter eternal,
Where lips are attracted to lips.
Mirrelia – fairy tale,
That is told to you by me.
Mirrelia – a dream of south
Through my northern cabinet.
Mirrelia – in lye, perhaps,
But in Mirrelia there’s no lye!..
The plum rocks the swan there,
Like symbol of love’s delights…
Mirrelia! How happy you are
In your non-existent beingness!
Увертюра (Пой, менестрель)
Пой, менестрель! Пусть для миров воспетья
Тебе подвластно все! пусть в песне — цель!
Пой, менестрель двадцатого столетья!
Пой, менестрель!
Пой, менестрель! Слепец, — ты вечно зрячий.
Старик, — ты вечно юный, как апрель.
Растопит льды поток строфы горячей, —
Пой, менестрель!
Пой, менестрель, всегда бездомный нищий,
И правду иносказно освирель…
Песнь, только песнь — души твоей жилище!
Пой, менестрель!
Overture (Sing, minstrel)
Sing, minstrel! Let to the world to sing praises
All is subject to you! Let in song – goal!
Sing, minstrel of twentieth century!
Sing, minstrel!
Sing, minstrel! Blind man – you’re eternally sighted.
Old man – you’re eternally young, like April.
Will melt the ice the hot flood of stanzas, -
Sing, minstrel!
Sing, minstrel, always beggar homeless,
And open up truth allegorically…
Song, only song – your soul’s house!
Minstrel, sing!
Увидь
Увидь меня близким и любящим,
Под ветхим, изодранным рубищем,
Дай слезы мои с твоим хохотом слить.
Ты видела гордого, смелого, —
Увидь же теперь запустелого…
Увидь…
See
See me, loving and near,
Under the rags, shabby and tattered,
May merge with your laughter my tears.
You saw one brave and proud, -
Now see the desolate one…
See…
Угасала тихо, угасала ясно
Угасала тихо, угасала ясно,
Как звезда при встрече жданного луча.
Смерть ее бессмертна! смерть ее прекрасна!
Смерть ее, как жизнь Христова, горяча!
Было много вздохов. Было много гула.
Обещалась людям ласковая мзда.
И в тот миг, когда она навек уснула,
В небе улыбнулась новая звезда.
Faded away quietly, faded away clearly
Faded away quietly, faded away clearly,
Like star on meeting of ray we await.
Her death is immortal! Her death is beautiful!
Her death, like life of Christ, is hot!
There were many sighs. There was much humming.
Promised to the people tender bribe.
And in the moment, when she went for centuries,
The new star in the heaven smiled.
Уехала
Вот и уехала. Была — и нет.
Как просто все, но как невыразимо!
Ты понимаешь ли, как ты любима,
Какой в душе остался жгучий след?
Переворачивается душа:
Еще вчера — вчера! — мы были двое,
И вот — один! Отчаянье такое,
Что стыну весь, не мысля, не дыша.
Мы все переживали здесь вдвоем:
Природу, страсть и чаянья, и грезы.
«Ты помнишь, как сливались наши слезы?» —
Спрошу тебя твоим же мне стихом.
Ты из своей весны шестнадцать дней
Мне радостно и щедро подарила.
Ты в эти дни так бережно любила…
Я женщины еще не знал нежней!
She left
Here she rode away. Was – and none,
How simple, inexpressible is all!
You understand now, how you are loved,
What burning trace remains in the soul?
The soul flips over:
We were two yesterday – yesterday - still
And now – alone! Such a despair,
That I’m not thinking, not breathing, all chill.
We all experienced this together:
Nature, passion and tea room, and dreams.
“Do you remember how poured our tears? –
I will ask you with my poems.
Sixteen days out of your spring
You gave me joyfully and generously.
In those days you loved so carefully…
I knew no woman more tender than she!
Ужас пустынь
Меж тем как неуклонно тает
Рать рыцарей минувших дней,
Небрежно-буйно подрастает
Порода новая… людей.
И те, кому теперь под тридцать,
Надежд отцовских не поймут:
Уж никогда не сговориться
С возникшими в эпоху смут.
И встреча с новой молодежью
Без милосердья, без святынь
Наполнит наше сердце дрожью
И жгучим ужасом пустынь…
Horror of deserts
Before them melts steadily
Regiment of knights of past days,
Grows up carelessly-violently
The new nature… of men.
And those, who now near thirty,
Won’t understand the hopes of fathers:
And never will agree
With the appearing in epoch troubles.
And meeting with new youth
Without mercy, without temple
With trembling will fill our heart
In burning horror of the deserts…
Узор по канве
По отвесному берегу моря маленькой Эстии,
Вдоль рябины, нагроздившей горьковатый коралл,
Где поющие девушки нежно взор заневестили,
Чья душа целомудренней, чем берëзья кора,
По аллее, раскинутой над черной смородиной,
Чем подгорье окустено вплоть до самой воды,
Мы проходим дорогою, что не раз нами пройдена,
И все ищем висячие кружевные сады...
И все строим воздушные невозможные замки
И за синими птицами неустанно бежим,
Между тем как по близости - ласточки те же самые,
Что и прошлый раз реяли, пеночки и стрижи.
Нет, на птицу, на синюю, не похожа ты, ласточка,
На палаццо надземное не похожа изба.
Дай рябины мне кисточку, ненаглядная Эсточка,
Ту, что ветер проказливо и шутя колебал...
Pattern on canvas
On the vertical shore of the sea of little Hestia,
Along rowan, piled up with bitter coral,
When the singing maidens engaged the sight tenderly,
More chaste than birch’s bark is whose soul,
On the alley spread out above blackcurrant,
Whose foothills are bushed to water itself,
We walk on the road, which has been walked by us,
And we seek hanging gardens of lace…
And always build impossible airy palaces
And tirelessly rush after the blue birds,
Among them like in nearness – the same swallows,
At the last time warblers, chiffchaffs and swifts.
No, you do not look like a blue bird, swallow,
Does not resemble a palazzo the hut.
Give me a bunch of rowan, gorgeous Hestochka,
With which playfully sways the wind…
Уитмен
«О, тени тень, всесильный человек,
Проспавший самого себя, я знаю:
Премудрость скрыта, равная Синаю,
В твоей златовенчанной голове.
Кто б ни был ты, привет твоей листве,
Снежинкам, ручейкам, цветам и маю,
Я человечество воспринимаю,
Бессмертье видя в бренном естестве».
Так говорит поэт страны рассудка,
Кому казалась домом проститутка,
Мертвецкой страсти и дворцом греха,
Кто видел в девке, смертью распростертой,
Громадный дом, уже при жизни мертвый,
Где тел мужских кипели вороха…
Whitman
“Oh, shade of shades, almighty man,
I know you having overslept:
The secret wisdom, equal to Sinai,
In your gold-braided head.
Whoever you are, hello to your leaves,
Snowflakes, flowers, May and streams,
And I accept humanity,
Seeing in mortal nature immortality.”
Thus speaks the poet of the land of reason,
To whom as a home a prostitute appears,
Deadly passion and palace of sin,
Who saw in maiden, by death outstretched,
Huge house, before life dead,
Where were boiling heaps of bodies of men…
Укор
Каждый раз, дитя, когда увижу
Твоего отца,
Я люблю тебя и ненавижу
Без конца:
О тебе он мне напоминанье,
О тебе укор…
И твоя любовь, твое страданье —
Мой позор!
Reproach
Every time, child, when I see
Your dad,
I love you and hate you
Without end:
You are remembrance of me,
Reproach of you…
And your love, your suffering –
My rebuke!
Ульи красоты
В Везенбергском уезде, между станцией Сонда.
Между Сондой и Каппель, около полотна,
Там, где в западном ветре — попури из Рэймонда,
Ульи Ульясте — то есть влага, лес и луна.
Ульи Ульясте… Впрочем, что же это такое?
И зачем это «что» здесь? почему бы не «кто»?
Ах, под именем этим озеро успокоенное,
Что луна разодела в золотое манто…
На воде мачт не видно, потому что все мачты
Еще в эре беспарусной: на берегах
Корабельные сосны, и меж соснами скачут
Вакхоцветные векши с жемчугами в губах…
В златоштильные полдни, если ясени тихи
И в лесу набухают ледовые грибы,
Зеркало разбивают, бронзовые лещихи,
Окуни надозерят тигровые горбы.
За искусственной рыбкой северный аллигатор, —
Как назвать я желаю крокодильчатых щук, —
Учиняет погоню; вставши к лодке в кильватер,
Я его подгадаю и глазами ищу.
Как стрекозы, трепещут желто-красные травы,
На песке розоватом раззмеились угри,
В опрозраченной глуби стадят рыбок оравы —
От зари до зари. Ах, от зари до зари!
Ненюфары пионят шелко-белые звезды,
Над водою морошка наклоняет янтарь,
Гоноболь отражает фиолетово гроздья.
Храм, и запад закатный — в этом храме алтарь.
Beehives of beauty
In Vesenburg country, between stations Sonda,
Between Sonda and Capelle, near canvas,
There, where in western wind – medley from Raymond,
The Ulyaste beehives – it is moon, forest, wetness.
The Ulyaste beehives… What is this after all?
And why not “who”? Why here “what”?
Ah, under this name the lake has calmed,
That moon dressed in the golden coat…
You can’t see masts in water, because these masts
In sail-less era: on the shores
Are pines for the ships, and jump between the pines
The bacca-colored wicked ones, on their lips – pearls…
On golden-steeled noons, if quiet are the ash trees
And in the forests swell the icy mushrooms,
They break the mirror, the bronze breams,
Perches will hunt the tiger humps.
For artificial fish the northern alligator, -
How I would like to call the crocodile pike, -
Penetrates the chase: standing in the boat in deep water,
I’ll guess it and will look for it with my eyes.
Like dragonflies, tremble yellow-red grasses,
Eels laughed upon the pink sand,
In transparent depths stand the herd of fishes -
From dawn till dawn. Ah, from dawn till dawn!
Lilies of the valley are peonied by silky-white stars,
On water the cloudberry bends with amber,
Blueberry the purple bunches reflects.
Temple, and sunset western – in this temple, altar.
Умалишенная
На днях Земля сошла с ума
И, точно девка площадная,
Скандалит, бьет людей, в дома
Врывается, сама не зная —
Зачем ей эта кутерьма.
Плюет из пушек на поля
И парится в кровавых банях.
Чудовищную чушь меля,
Извиртуозничалась в брани
Умалишенная Земля.
Попробуйте спросить ее:
«В твоей болезни кто в ответе?»
Она завоет: «Сети — в лете!
Лишил невинности мое
Святое тело Маринетти!..
Антихрист! Антихрист! Маклак!
Модернизированный Иуда!
Я немогу… Мне худо! Худо!»
Вдруг завопит и, сжав кулак,
От себя бросится, — отсюда.
Она безумна — это факт.
Но мы безразумны, а это —
Не сумасшествие. Поэты,
Составимте об этом акт
И устремимся на планеты,
Где все живое бьется в такт.
Crazy One
On days Earth has lost her mind,
And, like a square woman,
Brawls, beats people, in homes
Breaks, herself not knowing –
What for to her is this mess.
Spits on the fields from cannons
And steams in bloody baths.
Guards the monstrous nonsense,
Was a virtuoso in misdeed
The crazy Earth.
To ask her attempt:
“To your illness, who responds?”
She will howl: “In summer – nets!
Me of innocence deprived
Luminous body of Mainetti!..
Broker! Antichrist! Antichrist!
A modernized Judas!
I cannot… I am ill! Ill!”
Will scream and, tightening the fist,
Will throw herself, - from here.
She is crazy – a fact this is.
But we are unreasonable, and this –
Not insanity. Poets,
About this act we’ll compose
And let’s rush to the planets,
Where all that lives beats in measure.
Уничтожьте партийность
Партийность — источник всех зол и всех бед:
Отбросьте партийность и ждите побед,
Побед окрыленного духа.
Одна только партия пусть да живет,
И будет ей доброе имя: Народ
Желанное имя для слуха.
Нет партий в природе, и, если кричишь,
Что кошка ест птицу, то кошка не чиж:
Пусть в птицу вцепляется кошка.
Но ты не животное, ты — Человек,
Кто б ни был ты — негр, англичанин иль грек —
Подумай об этом немножко…
Зверей дрессировка культурит. Людей
Культурит величье вселенских идей,
Религия, музы, наука.
Культурит еще человеческий род
Крылатое светлое слово: Вперед,
Любовь, всепрощенье и мука.
Так бросьте партийность — причину вражды,
Устройте повсюду селенья-сады,
Мечтайте о солнечном чуде.
Будь счастлив, живуший в долинах у рек,
Будь счастлив, что имя твое: Человек!
Что все человечество — Люди!
Destroy partisanship
Partisanship is source of all troubles and all evils:
Throw off partisanship and await victory,
Victories of inspired spirit.
Let just one party live,
And her kind name will be: People
A wished for name for the hearing.
There’s no party in nature, and, if to scream,
That cat eats bird, cat not eat siskin:
May into the bird bite the cat.
But you are a man, not a beast,
What would you have been – Greek, Englishman or Black –
Think about it a little bit…
Beasts are cultured by training. People
Are cultured by grandeur of universal ideas,
Religion, music, science.
Still cultivates the human race
The winged luminous word: Ahead,
Love, forgiveness and torment.
So throw off partisanship – reason for enmity,
Build everywhere villages – gardens,
Of sunny wonder be dreaming.
Be happy, living in river valleys,
Be happy that Man is your name!
That all humanity – is men!
Устрицы
О, замороженные льдом,
Вы, под олуненным лимоном,
Своим муарным перезвоном
Заполонившие мой дом,
Зеленоустрицы, чей писк
И моря влажно-сольный запах, —
В оттенках всевозможных самых —
Вы, что воздвигли обелиск
Из ваших раковин, — мой взор,
Взор вкуса моего обнищен:
Он больше вами не насыщен, —
Во рту растаял ваш узор…
Припоминаю вас с трудом,
Готовый перерезать вены,
О, с лунным запахом вервэны,
Вы, замороженные льдом!
Oysters
Oh, you frozen with ice
Under the lunar lemon,
With its chiming noire
Overwhelmed my home,
Green oysters, whose squeal
And damp-salty smell of the sea –
In shades of all kinds –
You, who had moved the obelisk
From our basins – my look,
Impoverished is the look of my taste:
It is no longer saturated with you, -
Your pattern did melt in your mouth…
Laboriously you I recall,
Ready to cut all the veins,
O, with verbenas’ moon smell,
You, frozen with ice!
Утомление
…Но что светила луч восточный
Пред блеском звездной красоты?
Лобзанье женщины порочной
Мне ближе девственной мечты.
Когда багрянец клен умножил,
Зазеленеть не хочет клен.
Я много чувствовал… Я пожил…
Я равнодушно утомлен…
Exhaustion
… But what for shines the ray eastern
Shine the beautiful star beneath?
The kisses of a sinful woman
Are for me nearer than virgin dream.
When multiplied the maple purple
Maple does not want to turn green.
And I lived… I had much felt…
I am exhausted equanimously…
Утопленный душой
Мое одиночество полно безнадежности,
Не может быть выхода душе из него.
Томлюсь ожиданием несбыточной нежности,
Люблю подсознательно — не знаю кого.
Зову несмолкаемо далекую — близкую,
Быть может — телесную, быть может — мечту.
И в непогодь темную по лесу я рыскаю,
Свою невозможную ловя на лету.
Но что ж безнадежного в моем одиночестве?
Зачем промелькнувшая осталась чужой?
Есть правда печальная в старинном пророчестве:
«По душам тоскующий захлестнут душой».
Drowned with the soul
My loneliness is full of hopelessness,
For it there’s no exit to the soul.
I languish in awaiting unrealizable tenderness,
I love unconsciously – whom I don’t know.
Incessantly I call one near – one distant,
Perhaps – bodily, dream – perhaps.
And in bad weather I seek the dark one in forest,
My impossible one catching in flight.
But what is hopeless in my loneliness?
Why did the splashed one remain alien?
There is sad truth in ancient prophecy:
“The yearning for souls the soul overwhelms.”
Утренний эскиз
Сегодня утром зяблики
Свистели и аукали,
А лодку и кораблики
Качели волн баюкали.
Над тихою деревнею
Дышали звуки, вешние,
И пред избушкой древнею
Светлела даль поспешнее.
Хотелось жить и чувствовать
Зарей студено-ясною.
Смеяться и безумствовать
Мечтой — всегда напрасною!
Morning sketch
In the morning finches
Whistled and called,
And boat and ships
The swings of waves lulled.
Over the village quiet
Breathed the sounds of spring,
And before the wood hut
Distance lit up hurriedly.
I want to live and be feeling
With dawn, clear and chilly.
To laugh and to go insane
With dream – always in vain!
Утром сердца голос розов
Утром сердца голос розов,
Точно весенние зори.
Солнце сияет во взоре.
Что за дело до морозов!
А когда завечереет
День веселящийся сердца,
Снег начинает вертеться,
Снег холодной мыслью реет.
In morning voice of heart is pink
In morning voice of heart is pink,
Like the spring dawns.
Sun in the sight beams,
What business for frosts?
And when evening will end
The happy day of heart,
Snow starts to turn around,
Snow flies with cold thought.
Утро дня св. Духа
Мы сидели в соснах над крутым обрывом,
Над лазурным морем, в ясный Духов день.
Я был безоблачно счастливым,
В моей душе цвела сирень!
В ландышевом шелке, затканном златисто
(Дивен в белорозах милый твой капот!)
Ты, лежа, слушала лучисто,
Как вся душа моя поет!
Не было похожих на тебя, — не будет.
Изменял другим, — тебе не изменю.
Тебя со мною не убудет,
Себя с тобою сохраню.
Я построю замок, — маленький, дешевый, —
В этих самых соснах будущей весной, —
С тобою жить всегда готовый,
Готовый умереть с тобой!
Morning of the day of Holy Spirit
In pines over sharp incline we were sitting,
Over azure sea, in clear Spirits’ day.
I was cloudlessly happy,
Lilac blossomed in soul of mine!
In woven in gold silk of lily of the valley,
(Wonderful in white roses is your dear bonnet!)
You, lying down, listened radiantly
To how sings my soul!
There was no one like you – won’t be there.
I betrayed others, - you I won’t betray.
You and I will not be together,
I will keep with you myself.
I’ll build a castle, - little, cheap, -
In these future spring’s pines, -
I’m always ready with you to live,
Ready with you to dine!
Ушедшая весна
Лазоревые цветики, порхающие ласточки,
Сияющее солнышко, и небо, как эмаль.
О, дни мои прекрасные! О, дни мои счастливые!
Как вас вернуть мне хочется! Как искренно вас жаль!
Далекое! минувшее! высокое! волшебное!
Красавица, будившая любовь в душе моей.
Улыбки, слезы чистые, молитвы и рыдания.
О радости бывалые! О бури вешних дней!
Где вы, брильянты юности? Зарницы грез пленительных?
Любовь благоуханная? Чарующие сны?
Где ты, моя желанная, божественная, светлая?
О, где ты, вдохновение умчавшейся весны!
Bygone spring
Azure flowers, fluttering swallows,
Shining sun, and sky, like enamel.
O, my beautiful days! O, my happy days!
How I’d like to return to you! How I you condole!
Far! Past! Tall! Magical!
Beauty, wakening love in my soul.
Smiles, clear tears, prayers and snivel.
O the past joys! O the spring days’ storms!
Where are you, gems of youth? Captivating dreams’ lightning?
Redolent love? Charming dreams?
Where are you, my desired, divine, light one?
O, where are you, inspiration of rushed away spring?
У бездны
О, юность! о, веры восход!
О, сердца взволнованный сад!
И жизнь улыбалась: «вперед!»
И смерть скрежетала: «назад».
То было когда-то тогда,
То было тогда, когда нет…
Клубились, звенели года —
Размерены, точно сонет.
Любил, изменял, горевал,
Звал смерти, невзгоды, нужду.
И жизнь, как пират — моря вал,
Добросила к бездне. Я жду!
Я жду. Я готов. Я без лат.
Щит согнут, и меч мой сдает.
И жизнь мне лепечет: «назад»…
А смерть торжествует: «вперёд!»
By the abyss
O, youth! O, sunrise of faith!
O, agitated garden of the heart!
And life smiled: “ahead!”
And death gnashed: “behind.”
This was then and there,
It was then, when it was not.
Were clubbing, were running the years –
Measured just like a sonnet.
I loved, I betrayed, I sorrowed,
I asked for adversity, need, death.
And life like pirate – wave of ocean,
Asked for abyss. I wait!
I wait. I’m ready. I’m without armor.
Shield bends, and gives the way my sword.
And life babbles to me: “backward…”
And death is triumphant: “ahead!”
У гейш
Разноцветно поют фонарики,
Озеркаленные заливом,
И трелят на флейтах арийки
Гейши, подобные сливам.
В кимоно фиолетово-розовом,
Смеющиеся чаруйно,
С каждым, волнуемым позывом,
Встречаются беспоцелуйно…
Уютные домики чайные
Выглядят, как игрушки.
Моряки, гости случайные,
Пьют чай из фарфоровой кружки.
И перед гейшами желтыми
Хвастают лицами милых
На карточках с глазами проколотыми
За нарушенье «клятв до могилы»…
Японки смотрят усмешливо
На чуждых женщин безглазых
С душою края нездешнего
Вынутых из-за пазух…
Шалунья Сливная Косточка
Отбросила веер бумажный,
И на гостя посыпалась горсточка
Вишен, манящих и влажных…
At geishas
Colorless street lights sing,
Mirrored by the tide,
And on Aryan flutes trill
Geishas, similar to plums.
In purple-rose kimono,
Laughing charmingly,
With each worried call,
Without kisses they meet.
Comfortable tea homes
Like toys are appearing.
Accidental guests, sea men,
From porcelain mugs tea are drinking.
And before yellow geishas
With dear faces brag
On the cards with eyes pierced
For violation of “bet till grave…”
Japanese women stare, mocking,
On alien women without eyes
With alien land’s soul
Taken out of sinuses…
Minx Plum Seed
Threw off the paper fan,
And handful fell on the guest
Of plums luring and wet…
У Гзовской
Очей незримые ирисы
Благоуханно-хороши.
Ах, нет утонченней актрисы
И артистичнее души!
Нередко, невзирая на ночь,
Засиживались впятером.
— Читайте, милый «Северяныч»,
И мы Вам с радостью прочтем, —
Твердила ласково и мягко
Она, прищурясь и куря.
И пенил душу я в честь Вакха,
Живя, сверкая и горя!
Красив, как римлянин, Гайдаров
Встает и всех лазорит он:
Нам звоном бархатных ударов
Виолончелит баритон.
Ольга Владимировна сценки
Рассказывает про детей,
Как мальчик плакал из-за пенки,
Иль эпизод из жизни швей…
Подносит нам «видатель видов»,
Ироник с головы до ног,
Он, обаятельный Нелидов,
Колюче-лавровый венок.
Столичный житель, из Азовска
Какой-нибудь провинциал,
Пред кем блеснула «пани Гзовска»,
Ответно чувствами бряцал
С ней, несмотря на тьму и на ночь,
Нам было ярко и светло.
И был целован «Северяныч»,
Как матерью дитя, в чело…
At Gzovska’s
The eyes’ invisible irises
With fragrances are full.
Ah, there are no more refined actresses
And no more artistic soul!
Frequently, the night regardless,
In five we stayed too long.
Read, dear “Severyanich,”
And we will read to you with joy, -
She kept saying tenderly and softly
Squinting and smoking.
And I foamed soul in honor of Bacchus,
Living, shining and grieving!
Gaidarov, beautiful, like a Roman
Stands and amazes them all:
Over the velvet hits’ ringing
Cellist baritone.
Olga Vladimirovna says
Skits about children,
Like boy from the foam wept,
Or episode in life of seamstress…
“Viewer of species” is brought to us,
Irony from feet to head,
He, the charming Nelidov,
The thorn and laurel garland.
Capital-dweller, from Azov
Some provincial,
Before him shines “pan Gzovsk,”
With feelings in return rattled
With her, not seeing night and darkness,
It was bright and shiny.
And “Severyanich” was kissed,
In front, like by mother of a child…
У горошка
Там, где кружатся кузнечики
У душистого горошка,
Поцелую крошку в плечики,
Засмеется тихо крошка.
Обоймет руками смуглыми,
Расцелует прямо в губы.
Над прудами влажно-круглыми
Нам свиданья эти любы.
By the pea
There, where circle grasshoppers
By the fragrant pea,
I kiss baby on shoulders,
Will quietly laugh baby.
Will cover with dark arms,
Will kiss right on the lips.
We loved these rendezvous
Over damp-circular ponds.
У Е.К. Мравиной
Мравина и колоратура —
Это ль не синонимы и стиль?
Догорела лампа. Абажура
Не схранила выблеклая Джильда:
Нет ни лампы, ни надлампника, —
Всё сгорело…
(Недосмотр неопытного рампника?..)
Отчего так жутко-онемело
Поднялась навстречу мне она?
И она ли это? Как больна! —
Ничего от Мравиной. Тень тени.
Ветка перееханной сирени,
И бокал, извиненный до дна.
At E.K. Mravina
Coloratura and Mravina –
Are these synonyms and mode?
Lamp burned out. By Gilda
Lampshade was not awaited, did fade:
There is no lamp and no lampshade, -
All burned…
(Oversight by inexperienced ramp operator?..)
From which so terribly numb
She rose to meet me?
And she, or this? So ill! –
Nothing from Mravina. Shade of shade.
Moves the lilac branch,
And the cup, with wine to bottom filled.
У К.М. Фофанова
(Один из вечеров у поэта)
Мигая, лампа освещала,
Как ландыш, чистые листы.
Лицо поэта озаряла
Улыбка ласковой мечты.
Я, углубляясь в воплощенья
Его измученной души,
Слыхал, как сердце в упоенье
Мне пело: "Стихни… не дыши…"
С миражем в вдохновенном взгляде
Я аромат элегий пил.
Дышало маем от тетради,
Сиренью пахло от чернил!
Как много разных ощущений
Я в этот вечер восприял:
Страданий, бодрости, стремлений,
Поверив снова в идеал.
И в пору зимнюю пахнуло
На нас вдруг раннею весной.
Поэт молчал, жена вздохнула,
Тоскливо пробил час ночной.
At K.M. Fofanov
(One evening with the poet)
Flashing, lit the lamp,
Like lily of the valley, clean leaves.
Illumined the poet’s face
The smile of tender dream.
I, deepening in embodiment
Of his soul tormented,
Listened how in bliss the heart
Sang to me: “Do not breathe… Be quiet…”
With mirage in inspired look
Aroma of elegies I drank.
Breathed in May the notebook,
The ink smelled of lilac!
How many different sensations
I in this night perceived:
Suffering, cheer, aspirations,
Again in an ideal believed.
And in the winter time
Smelled at us on spring early.
Poet went quiet, wife sighed,
The nightly hour beat sadly.
У лесника
Мы ловили весь день окуней на лесистых озерах
От зари до зари. Село солнце. Поднялся туман.
Утомились глаза, поплавки возникали в которых
На пути к леснику, чью избушку окутала тьма.
Закипал самовар. Тени мягкие лампа бросала.
Сколько лет старику? Вероятно, не меньше чем сто.
Яйца, рыба, и хлеб, и кусочки холодного сала
Были выставлены на — приманчивый к вечеру — стол.
И зашел разговор, разумеется, начатый с рыбы,
Перешедший затем на людей и на их города.
И когда перед сном мы, вставая, сказали спасибо,
О нелепости города каждый посильно страдал:
Ведь не явный ли вздор — запереться по душным квартирам,
Что к ненужным для жизни открытьям людей привели?
Этот старый лесник, говоривший о глупости мира,
В возмущенье своем был евангельски прост и велик.
At the forester
All day long we catched perch in woody lakes
From dawn till dawn. The sun set. The fog rose.
Eyes were tired, in which appeared the floats
On the way to the forester, whose hut is covered with darkness.
Samovar boiled. Lamp threw soft shades.
How old is old man? Probably not less than a hundred.
Eggs, fish, and bread, - and bits of cold lard
Were placed on the table, alluring in nightfall.
And, of course, conversation began, with fish started,
Then went on about people and about their towns.
And when before sleep, rising, we said gratitude,
Of town’s stupidity each as much as possible suffered:
Not clear is the nonsense – to lock in stuffy flats,
What to discoveries needless for life lead people?
This old forester, speaking of stupidity of the world,
In indignation was evangelically great and simple.
У моря
Финляндский ветер с моря дует, —
Пронзительно-холодный норд, —
И зло над парусом колдует,
У шлюпки накреняя борт.
Иду один я над отвесным
Обрывом, видя волн разбег,
Любуясь изрозо-телесным
Песком. Все зелено — и снег!..
Покрыто снегом все подскалье
От самых гор и до песка.
А там, за ним, клокочет далью
Все та же синяя тоска…
Зеленый верх, низ желто-синий,
И промежуток хладно-бел.
Пустыня впитана пустыней:
Быть в море небу дан удел.
By the Sea
From sea blows the Finlandean gale -
The penetrating wind of north -
And evil does magic on the sail,
Tipping the edge of simple boat.
Seeing the waves, I walk alone
Over the cliff that overhangs,
All is green, and there is snow.
I look at pink skin-colored sand.
The snow covers entire foothills
From mountain tops until dunes of sand.
And after him screams with the distance
The blue color, sad.
The green above, beneath - blue-yellow,
The in-between, chilly and white.
The sky is made sea to inhabit:
In desert, desert is imbibed.
У моря и озер
У моря и озер, в лесах моих сосновых,
Мне жить и радостно, и бодро, и легко,
Не знать политики, не видеть танцев новых
И пить, взамен вина, парное молоко.
В особенности люб мне воздух деревенский
Под осень позднюю и длительной зимой,
Когда я становлюсь мечтательным, как Ленский,
Затем, что дачники разъехались домой.
С отъездом горожан из нашей деревеньки
Уходит до весны (как это хорошо!)
Все то ходульное и то «на четвереньках»,
Из-за чего я сам из города ушел…
Единственно, о чем взгрустнется иногда мне:
Ни звука музыки и ни одной души,
Сумевшей бы стиха размер расслышать давний
Иль новый — все равно, кто б о стихе тужил.
Здесь нет таких людей, и вот без них мне пусто:
Тот отрыбачил день, тот в поле отпахал…
Как трудно без души, взыскующей искусства,
Влюбленной в музыку тончайшего стиха!
Доступность с простотой лежат в моих основах,
Но гордость с каждым днем все боле мне сродни:
У моря и озер в лесах моих сосновых
Мы с Музой радостны, но в радости — одни.
By Sea And Lakes
By sea and lakes, in my woods of pine,
I live lightly, alertly, joyfully,
Not to know politics, new dances not to see
And to drink steamed milk instead of wine.
Especially is dear to me the village air
Under the autumn of winter late and long,
When I, like Lensky, become a dreamer,
When the people in dacha have gone home.
With citizens’ departure from the village of ours
They leave until the spring (how it is nice!)
All that is stilted and “on four paws,”
I depart from the town for this…
Only, of what I sometimes sorrow:
No sound of music and not a soul once,
Who could hear the old measure of the poem
Or new – all equally, who sorrowed of the verse.
There are no such ones here, and without them it’s empty:
Who fished all day long, who had plowed the fields…
How sorrowful without soul, the art seeking,
In love with music of the most refined verse!
Availability lies in my foundation,
But all the more akin with pride every day:
By the sea and lake in my forests of pine
I am glad with Muse, but we’re one in joy.
У окна
В мое окно глядит луна.
Трюмо блистает элегантное.
Окно замерзло бриллиантное.
Я онемела у окна.
Луна глядит в мое окно,
Как некий глаз потустороннего.
С мечтой о нем, молю: «Не тронь его,
Луна: люблю его давно…»
В мое окно луна глядит
То угрожающе, то вкрадчиво.
Молюсь за чистого, за падшего
В порок, с отчаяньем в груди.
Луна глядит в окно мое,
Как в транс пришедшая пророчица.
Ах, отчего же мне так хочется
Переселиться на нее?..
By the window
Into my window the moon peers.
The elegant dressing table shines.
The diamond window froze.
By the window I went numb.
The moon peers into my window,
Like eye from another world.
With dream of him, I pray: “Don’t touch him,
Moon, I loved him for long”…
Into my window pours the moon
Once threatening, once cajoling.
With despair in chest I pray for the clean one,
For the one into sin fallen.
Moon into my window peers,
Like priestess in a trance.
Ah, why do I so desire
With her to trade places?..
У памятника Комиссаржевской
Вера Федоровна! Сегодня
Я заехал к Вам из полка:
Уж изнервничался я очень,
И такая была тоска…
Долго вглядывался я, сгорбясь,
В Ваши бронзовые черты:
В них застыло так много скорби,
Вдохновенности и мечты…
Я спросил Вас, — о, Вы поймете,
Вера Федоровна, о чем!..
Шевельнули едва губами
И чуть-чуть повели плечом…
А в глазах (в уголках, у носа)
Вспыхнул гнев, человечий гнев…
Всю бестактность своего вопроса
Понял я, плача и покраснев…
At the monument of Kommissarzhevskaya
Vera Fedorovna! Today
From regiment I came to you:
Very nervous I became,
And such has been my woe…
For long I looked, hunched over,
In Your features bronze:
In them chilled so much sorrow,
Inspiration and dreams…
I asked You – o, You understand,
Vera Fedorovna, of what?
With lips barely having moved
And with shoulder having led…
And in eyes (in corners, by nose)
Alit fire, human fire…
Your question’s tactlessness
I understood, having grown red and crying…
У Сологуба
Жил Сологуб на даче Мэгар,
Любимый, старый Сологуб,
В ком скрыта магия и нега,
Кто ядовит и нежно-груб…
Так в Тойле прожил он два лета
На крайней даче, у полей
И кладбища, и было это
Житье мне многого милей.
Из Веймарна к нему приехать
Мне нравилось в рассветный час,
Когда, казалось мне, утеха —
Искать в траве росы алмаз.
Я шел со станции, читая
Себе стихи, сквозь холодок.
Душа пылала молодая,
И простудиться я не мог.
Я приходил, когда все спали
Еще на даче, и в саду
Бродил до полдня, и в опале
Тумана нюхал резеду…
At Sologub
Lived Sologub in dacha of Magyar,
The beloved, old Sologub.
In them magic and bliss are covered,
Who’s poisonous and tender-rude…
Thus in Toyla two summers he had lived
On distant dacha, on the fields
And cemeteries, and this had been
My domicile for many miles.
From Veymarne to him to come
I did not like in hour of sunrise.
When, as it seemed to me, the comfort
To look for diamond in dew of grass…
And went from the station, still
Reading poems to her through the chill.
Blazed the young soul,
And I could not catch a cold…
I came, when sleeping were all
And in garden, on dacha still
He walked half day, and in the opal
The fog’s reseda he smelled…