Разбор собратьев [Parsing of brothers]
Развенчание [Debunking]
Размышление после вечера литературы [Meditations after literary evening]
Разорвались ткани траура [Tore the fabrics of mourning]
Раз навсегда [Once forever]
Распускаются почки душистые [Bloom fragrant buds]
Распутница [Libertine]
Рассказ без пояснения [Story without explanation]
Рассказ княгини [Story of princess]
Расцвет сирени культивированной [Cultivated Lilac Blooming]
Реабилитация [Rehabilitation]
Регина [Regina]
Резедовый букет [Mignonette bouquet]
Реймонт [Raymont]
Реквием [Requiem]
Ремарк [Remarque]
Рескрипт короля [Rescreen Of A King]
Речонка [Little River]
Решено [Decided]
Римский-Корсаков [Rimsky-Korsakov]
Рисунок [Drawing]
Рисунок иглой [Drawing With The Needle]
Рифмодиссо [Rhythm]
Родник [Spring]
Рождество на Ядране [Christmas on Yadran]
Роза в снегу [Rose in Snow]
Розы во льду [Roses in ice]
Роковая разобщенность [Fatal disunity]
Роллан [Rolland]
Романов [Romanov]
Романс (О, знаю я, когда ночная тишь...) [Romance (Oh, when quiet of night, I know)]
Романс (Во сне, убаюканном ночью) [Romance (In sleep, lulled by night)]
Романс III [Romance III]
Романс (Тебя любил я страстно, нежно) [Romance (I love you passionately, tenderly)]
Рондели о ронделях [Rondels about rondels]
Рондели (Нарцисс Сарона — Соломон) [Rondels (Narcissus of Saron – Solomon)]
Рондели (О Мирре грезит Вандэлин) [Rondels (Vandelin dreams of Mirre)]
Рондель (Я лунопевец Лионель) [Rondel (I’m moon singer Lionel)]
Рондель белой ночи [Rondel of white night]
Рондель XV (Ее веселая печаль) [Rondel XV (Her happy sadness)]
Рондель XVI (Люблю лимонное с лиловым) [Rondel XVI (I love the lemon with the purple)]
Рондо XIX (Вервэна, упоенная морской) [Rondo XIX (Vervena, intoxicated by the sea)]
Рондо XX (Before it's too late, give me the answer) [Rondo XX (Пока не поздно, дай же мне ответ)]
Рондо Генрику Виснапу [Rondo to Henry Visnap]
Рондо оранжевого заката [Rondo of orange sunset]
Рондо о поцелуях [Rondo of kisses]
Рондо рождественского дня [Christmas rondo]
Рондо (Бери меня, — сказала, побледнев) [Rondo (Take me, - she said, growing pale)]
Рондо (О, не рыдай над мертвым телом) [Rondo (O, don’t weep before dead body)]
Рондо (Твои духи, как нимфа, ядовиты) [Rondo (Poisonous like a nymph is your perfume)]
Рондо (Читать тебе себя в лимонном будуаре) [Rondo (For you yourself to read in lemon boudoir)]
Рондо (Я — как во сне. В стране косноязычной) [Rondo (I – like in dream. In tongue-tied land)]
Рондо (Я тронут) [Rondo (I’m touched)]
Рондо XX (Пока не поздно, дай же мне ответ) [Rondo XX (While it's not late, give me the answer)]
Рондо XXI (Далеко-далеко, там за скалами сизыми) [Rondo XXI (Far-afar, behind the blue rocks)]
Роскошная женщина [Magnificent Woman]
Россини [Rossini]
Ростан [Rostan]
Русская [Russian]
Русские вилы [Russian pitchforks]
Рыбка из пруда [Fish from the pond]
Рыбная ловля [Fishing]
Рыцарь духа. Символ [Knight of spirit. Symbol]
Рябиновая поэза [Mountain ash poem]
Рядовые люди [Ordinary People]
Разбор собратьев
Разбор собратьев очень труден
И, согласитесь, щекотлив:
Никто друг другу не подсуден,
И каждый сокровенным жив…
Но не сказать о них ни слова —
Пожалуй, утаить себя…
Моя душа сказать готова
Все, беспристрастье возлюбя.
Тем мне простительней сужденье
О них, что часто обо мне
Они твердят — без снисхожденья,
Не без пристрастия вполне…
Я Пушкиным клянусь, что святы
Характеристики мои,
Что в них и тени нет расплаты
За высмеянные стихи!
Parsing of brothers
Parsing of brothers is very hard
And, ticklish, agree:
Nobody has judged one another,
And each is alive intimately…
But not to say a word of them –
Please, go and hide…
My soul is ready to tell
All, impartiality having loved.
More forgivable is judgment to me
Of those, who about me frequently
Assert – without leniency,
And without addictions totally…
I swear by Pushkin, that holy
Are characteristics of mine,
That in them and in shades there’s no reckoning
Of the ridiculed poems!
Развенчание
Да разве это жизнь — в квартете взоров гневных,
В улыбках, дергаемых болью и тоской,
И в столкновениях, и в стычках ежедневных
Из-за искусства, угнетенного тобой?
Да разве это жизнь — в болоте дрязг житейских,
В заботах мелочных о платье и куске,
В интригах, в сплетнях, в сальностях лакейских
С физиологией гнусней, чем в кабаке?
Да разве это жизнь, достойная поэта,
Избранника сердец, любимца Божества,
Да разве это жизнь — существованье это?
И если это жизнь, то чем она жива?
Она жива тобой, цветком махровым прозы,
Бескрылой женщиной, от ревности слепой,
Тупою к красоте и к окрыленьям грезы.
Тобой рожденная, она жива тобой!
Она жива тобой, мертвящею поврагой
Природы, лирики, любви и Божества,
Тобой, ничтожною, залившей черной влагой
Мои горячие и мысли, и слова.
Разбитою мечтой, причиной катастрофы
Поэта творчества вовеки ты пребудь.
Ты — бездна мрачная! ты — крест моей Голгофы!
Ты — смерть моя! ты — месть! в тебе сплошная жуть.
Я так тебя любил, как никого на свете!
Я так тебя будил, но не проснулась ты!
Да не пребудешь ты пред Господом в ответе
За поругание невинной красоты!
Debunking
Is this life – in quartet of angry glances,
In smiles, twitching with pain and woe,
And in collisions, and in daily skirmishes,
Because of art, oppressed by you?
Is this life – in swamp of daily squabbles,
In petty worries of dress and piece,
In intrigues, in gossips, in lackey greasiness
With physiology viler than in taverns?
Is this life, of a poet worthy,
Chosen one of hearts, lover of God,
Is this life – is this existence?
And if it’s life, then how is it alive?
She is alive with you, with terry broom of prose,
A wingless woman, blind from jealousy.
Stupid to beauty and in wings of dreams.
Given birth by thee, she is alive with thee!
She is alive with thee, deadening to the enemies
Of nature, lyrics, love and Lord,
You, insignificant, flooded with black wetness
My hot thoughts and my words.
With broken dream, the reason of catastrophe
Of poet’s creativity won’t abide for centuries.
You – gloomy abyss! You – cross of my Golgotha!
You – my death! You – vengeance! Horror in thee.
I loved you, like no one in the world!
I woke you, but you did not awake.
You won’t remain in answer before God
For the reproach of beauty innocent!
Размышление после вечера литературы
Возьми ведерко клейстера
И кистью стены мажь.
Из двух гимназий шестеро
Пришли на вечер наш!
Нам пять дала казенная,
Другая — одного.
Ах, это ль не законное
Искусства торжество?
И смеют говорить еще
Про нравственный падеж!
Возьму-ка я да вычищу
Стихами молодежь.
Заслуга в этом явная
Господ учителей,
Дающий столь исправное
Мировоззренье ей.
Как не сказать, что в Азию
Прорубят нам окно
Две русские гимназии…
Вот то-то и оно!
Недаром юнь опризена
За спорт, в чем я профан.
Живи, герой Фонфизина —
Бессмертный Митрофан!
Meditations after literary evening
Take the bucket of paste
And with the brush paint walls.
Six came to our night
From two gymnasiums!
By state to us five has given,
Another – one.
Ah, is it not legal
Triumph of art?
And they still to speak dare
About genitive case!
Allow me to clear
Youth with poems.
In this is clear merit
The teachers’ lord,
Giving her serviceable
View of the world.
How not to say, that in Asia
To us windows will cut
Two Russian gymnasiums…
Here this and that!
Not in vain fears Yun
Sport in which I’m a layman.
Live, hero Fonfizin –
Immortal Mitrofan!
Разорвались ткани траура
Разорвались ткани траура…
Где души моей центавр?
Сердце с кликами «ура! ура!»,
Распуская пышный лавр,
Ударяет вновь в литавр.
Все, что злобно исковеркал лом,
Лом Насмешки, строит Мысль.
Но пред ней я — как пред зеркалом:
Преисподняя ль ты? высь ль?
Tore the fabrics of mourning
Tore the fabrics of mourning…
Where is the centaur of my soul?
Heart with shouts “hurrah! Hurrah!”
Dissolving luxurious laurel,
Hitting timpani again.
All, who spitefully distorted scrap,
Scrap of Ridicule, builds the Thought.
But I before her – like before mirror:
Are you underworld? Are you height?
Раз навсегда
Уделом поэта
И было, и будет — страданье.
И помни: от века из терний
Поэта заветный венок.
Мой смех ответом суждений язве!
Поэт сознаньем себя велик!
Вы, судьи, — кто вы? вы боги разве,
Что вам доступен небес язык?
Когда кто видел, чтоб к солнцу совы
Свой обращали полночный взор?
Когда кто слышал, что песни зовы
Дороже людям, чем шумный вздор?
О вы, слепые земли пигмеи,
Что вам до звуков святой трубы! —
В безмозглой злобе — всегда вы змеи.
В убогом гневе — всегда рабы.
Смешон и жалок поэт, доступный
Толпе презренной и зверски злой,
Толпе бездарной, толпе преступной, —
Развенчан гений ее хвалой.
Но славен ясно, но славен вечно
Певец, желанный душе певца.
Кто чует смутно, кто жив сердечно —
Тому пою я с зарей лица.
Once forever
The fate of the poet
Was, and will be – suffering
Myrrha Lohvitskaya
And remember: for century of thorns
Is the cherished garland of the poet
Valeriy Bryusov
My laugh as answer to ulcer of judgments!
The poet is great in self-awareness!
You, judges – who are you? Are you gods?
That available to you is tongue of heavens?
What who saw, when owls to the sun
Turned their midnight stare?
When who heard, that calls of the song
Is dearer to men than noisy blather?
O you, the blind pygmies’ lands,
What to you are sounds of holy pipes! –
In brainless anger – always you are snakes.
In a wretched anger – always slaves.
Laughable and pitiful is poet, accessible
To a crowd despicable and brutally mad,
To a crowd mediocre, to a crowd criminal, -
With its praise the genius is debunked.
But great clearly, but great eternally
Is the singer, wished by singer’s soul.
Who senses vaguely, who lives heartily –
Him I sing with the face’s dawn.
Распускаются почки душистые
Распускаются почки душистые
На березах, невинных, как май,
Распевают дрозды голосистые
Про какой-то несбыточный край.
К солнцу тянется травка шелковая,
Пробегает шутник-ветерок.
О, весна! ты стара, вечно-новая,
И тебе эти несколько строк!
Bloom fragrant buds
Bloom fragrant buds
On birches, innocent, like May,
Sing the voice-full black birds
About some unrealizable land.
The grass of silk to sun stretches,
The joker-wind runs.
O spring! New-eternally you are aging,
And for you there are several lines!
Распутница
Она идет — вы слышите шаги? —
Распутница из дальнего Толедо.
Ее глаза темны. В них нет ни зги.
В ручном мешке — змея, исчадье бреда.
Та путница нехороша собой:
Суха, желта, румянец нездоровый…
И вьется шарф — отчасти голубой,
Отчасти ослепительно пунцовый…
Ее ненасыщаемая страсть
Непривередлива и небрезглива.
Над кем она распространяет власть,
Тот подчиняется ей торопливо.
Кто б ни был ты: почтенный семьянин,
Распутник зрелых лет, невинный отрок, —
Уж как пути свои ни измени,
Найдет, — и тело с нею распростерто…
И женщинам, и девушкам не скрыть
Тел, обреченных в чувственность трибаде:
Лесбийской ей захочется игры —
Долой напрядывающие пряди!
Когда ж она восхочет всей семьи,
Томит в объятьях всех поочередно
И, из мешка не выпростав змеи,
Изласканных дает ей жалить со дна…
Куда ведет тебя, беспутный путь,
Весь в стружках гробовых из-под рубанка?
К кому из нас ты вздумаешь прильнуть
В своей ужасной нежности, испанка?
Libertine
She walks – do you hear the steps? –
The libertine from distant Toledo.
Her eyes are dark. There’s nothing in them.
In paper bag – snake, child of madness.
That minx does not look good:
Blush dry, yellow, diseased.
And curls the scarf – partly blue,
Blindingly parts crimson…
Her insatiable passion
Is not squeamish and not picky.
She distributes power over him,
He obeys hastily.
Who wouldn’t it be: venerable family man,
Libertine of ripe years, innocent teen, -
How you could not exchange your way,
Will find – and body prostate therewith.
And not to hide, for women and maidens,
Bodies, doomed to sensuality of a Lesbian:
She wanted Lesbian dames –
Down with the tension-inducing strands!
When she will like the whole clan,
Alternately tortures all in embrace
And, not showing off the snake from the bag,
Let pity from the bottom the caressed…
Who leads you, dissolute path,
All in coffin shavings from the planer?
You think to lean on which of us
In your awful tenderness, Spaniard?
Рассказ без пояснения
Посмотрев «Zаzа» в театре,
Путешествующий франт
В ресторане на Монмартре
Пробегать стал прейс-курант.
Симпатичный, лет под тридцать,
Сразу видно, что поляк,
Он просил подать девицу
Земляничный корнильяк.
Посвистав «Торреадора»,
Он потребовал форель,
Посмотрел не без задора
Прямо в очи fille d'hotel
Взгляд зарозовил веснушки
На лице и на носу.
Франт сказал: «Я вам тянушки,
Разрешите, принесу».
Не видал во всем Париже
Упоительней волос:
Что за цвет! Златисто-рыжий!
О, когда бы довелось
Захлебнуться в этих косах!..
Усмехнулась fille d'hotel
И в глазах ее раскосых,
Блекло-томных, как пастэль,
Проскользнула тень сарказма,
Губы стали, как желе,
И застыла в горле спазма,
Как ядро в сыром жерле…
Понял франт: ни слова больше,
Оплатил безмолвно счет.
— Этим жестом в гордой Польше
Достигается почет…
Story without explanation
Having seen “Zaza” in the theater,
The dandy traveling
In the restaurant on Montmartre
Started to run by the price bill.
Cute, about thirty years old,
That he’s a Pole is seen easily,
He asked to give to a girl
A cornillac of strawberry.
Having whistled “Torreador,”
The trout he did demand,
Not without enthusiasm he stared
In the eyes of fille d’hotel
The sight turned freckles pink
On the face and on the nose.
Dandy said: “I will bring,
If you allow, to you tongs.”
He did not see in whole Paris
More intoxicating voice:
What the light! Golden-rufous!
O, when in these braids
He had suffocated!..
Chuckled fille d’hotel
In her eyes slanted,
Faded-languid, like pastel,
Slipped the shade of sarcasm,
Like gelatin lips became,
And in the throat froze a spasm,
Like a core in crater damp.
Dandy understood: not one more word,
Settled the score silently.
With this gesture in proud Poland
The honor is made complete.
Рассказ княгини
Св. кн. О.Ф. Им-ской
То было в Гатчине, лет десять
Тому назад, но до сих пор
Отрадно мне тем летом грезить
И вспоминать наш разговор.
И вот, я помню: мы, княгиня,
Сидим в столовой. Ночь близка.
Вы говорите мне о сыне,
И в Вашем голосе — тоска:
О, если юность возвратить бы!
И быть счастливою, как он!..
Его любовь… его женитьба…
И жизнь на озере — как сон…
Он в честь своей Прекрасной Дамы, —
Полу-поэт, полу-toque, —
Под Витебском построил замок
На озеровом островке…
«Он создал царство в сердце леса!»
Восторженно твердите Вы.
Поддакивает Вам профессор
Наклоном легким головы.
Я пью вино и вижу: в тине
Озерной — косы, много кос…
Устала старая княгиня
От юных, — невозможных, — грез…
Story of princess
To princess O.F. Imskaya
It was in Gatchina, ten years
Ago, but till today
I’m happy to dream of the summer
And our conversation to recollect.
And here I recollect: princess, we
Sit at cafeteria. Night is close.
You speak of the son to me,
And there is sorrow in your voice!
O, if the youth could be returned!
And to be happy, just like him!..
His love… his wedding…
And life on the lake – like a dream…
He in honor of his Gorgeous Lady, -
Half-poet, half-toque, -
Under Vitebsk he built a palace
On an island in the lake…
“He built kingdom in heart of forest!”
Enthusiastically you repeat.
Assents to you professor
With a light bow of the head.
I drink wine and I see: in algae
Of lake – braids, many braids…
Old princess has grown tired
Of young – impossible – dreams…
Расцвет сирени культивированной
Цвела сирень малиново-лилово
И бело-розово сирень цвела…
Нас к ней тропа зигзагами вела
Чрез старый парк, нахмуренный елово.
Налево море, впереди река,
А там, за ней, на кручи гор, сирени
Уже струят фиоль своих курений
И ткут из аромата облака.
Цвела сирень, и я сказал Фелиссе:
«Руке моей не только брать перо!..»
И отвечала мне она остро:
«Цветет сирень — и крупная, и бисер»…
Ночь нервная капризна и светла.
Лобзанья исступленнее укуса…
В тебе так много тонкости и вкуса.
Цвела сирень, — у нас цвели тела.
Cultivated Lilac Blooming
In violet and purple bloomed the lilac,
The lilac bloomed in pink and white and pale.
We headed toward it on a tortuous trail
Across an ancient fir and furrowed park.
Sea to the left; river ahead, and hills -
Behind; the blooming lilacs on the mounts
Weave from the gentle smell delightful clouds
And breathe the timeless redolence that heals.
The lilac bloomed, and to my love I told:
"If only I could take pen in my hand!"
And she responded sharply in her stead:
"The lilac blooms - large, and like ruby and like gold."
The night is fickle, nervous, luminous.
The kisses, nibbles until lips turned blue.
There's so much taste and elegance in you
The lilac bloomed - the bodies bloomed in us.
Реабилитация
Ты осудил меня за то, что я, спеша
К любимой женщине, родами утомленной,
Прервал твое турнэ, что с болью исступленной
К ней рвалась вся душа.
Еще ты осудил меня за то,
Что на пути домой я незнакомку встретил,
Что на любовь ее так нежно я ответил,
Как, может быть, никто!
Но что же я скажу тебе в ответ? —
Я снова с первою — единственной и вечной,
Как мог ты осудить меня, такой сердечный,
За то, что я — поэт?
Rehabilitation
You judged me because I, hurrying
To beloved woman, exhausted from labor,
Stopped your tour, that with frenzied pain
The whole soul to her did tear.
You also judged me for this,
That I met a stranger on the way home,
That for love is tender my response,
Like, maybe, no one!
But what will I say in return? –
I am anew – eternal and only,
How could you judge me, so sincere,
And for this that I am a poet?
Регина
Когда поблекнут георгины
Под ало-желчный лесосон,
Идите к домику Регины
Во все концы, со всех сторон.
Идите к домику Регины
По всем дорогам и тропам,
Бросайте на пути рябины,
Дабы назад вернуться вам.
Бросайте на пути рябины:
Все ваши скрестятся пути,
И вам, искателям Регины,
Назад дороги не найти.
Regina
When will dim the dahlias
In forest sleep scarlet-bile,
Go to the Regina’s house
In all ends, from all sides.
Go into the Regina’s house
On all the roads and all trails,
On the way throw mountain ash,
So as for you to come back.
Throw mountain ash upon the road:
All your ways will cross,
And you, seeker of Regina,
Could not find the return path.
Резедовый букет
Испуганно внемля далекой ракете,
Когда задремали в истоме сады,
Купая лицо в резедовом букете,
Она понимала мирок резеды.
«О, как бархатисты, как томно-кудрявы, —
Она обращалась чуть слышно к цветам:
— Я верю: вы чутки, и люди неправы,
Когда вас срывают, — ведь больно же вам…
Я в вазу поставлю вас, цветики, в вазу
С такою холодной прозрачной водой…»
Цветы эту ласку восприняли сразу
И к ней потянулись душистой мечтой.
Они благодарны, цветковые души, —
Она это знала… Но выпал букет,
И, все их измяв крошкой-туфелькой в плюше,
Она разрыдалась, упав на паркет…
Mignonette bouquet
Listening, afraid, to distant rocket,
When gardens in languor had dreamt,
I washed the face in mignonette bouquet,
She understood the world of mignonette.
“Oh, like ones velvety, like ones languidly-curly, -
She turned to the flowers barely heard:
I believe: you’re sensitive, and wrong are people,
For you it’s painful when you are plucked…
I’ll put you, flowers, in a vase
With this cold and transparent water…”
Flowers at once accepted this tenderness
And reached out with fragrant dream to her.
They are souls grateful, souls blooming, -
She knew it… But fell out the bouquet,
And, having in plush crumpled with tiny shoe,
She wept, falling on the parquet…
Реймонт
Сама земля — любовница ему,
Заласканная пламенно и нежно.
Он верит в человечество надежно
И человеку нужен потому.
Я целиком всего его приму
За то, что блещет солнце безмятежно
С его страниц, и сладко, и элежно
Щебечущих и сердцу, и уму.
В кромешной тьме он радугу гармоний
Расцвечивал. Он мог в кровавом стоне
Расслышать радость. В сердце мужика —
Завистливом, себялюбивом, грубом —
Добро и честность отыскав, с сугубым
Восторгом пел. И это — на века.
Raymont
The whole earth – is lover to him,
Flamingly and tenderly pampered.
He believes in mankind tenderly
And for this reason is by man needed.
I completely will accept him
For this, that serenely sun shines,
From his pages, sweetly, and elegantly,
Chirping into the heart and mind.
In pitch darkness from rainbows’ harmonies
He colored. He could hear happiness
In bloody moan. In man’s heart –
Self-loving, envious, rude -
Hiding good and honesty, with strict
Delight he sang. And this – for all time.
Реквием
…И будет дух мой над тобой
Витать на крыльях голубиных.
Помилуй, Господи, Всесветлый Боже,
Царицу грез моих, Твою рабу,
И освяти ее могилы ложе,
И упокой ее в ея гробу…
И вознеси ее святую душу,
Великий Господи, в пречистый Рай…
А если я, Твой раб, любовь нарушу,
Своею милостью меня карай.
Даруй страдалице — любимой, милой —
Познать величие Твоих щедрот…
Господь, укрой ее! Господь, помилуй!
Услышь, о Господи, мой грешный рот…
Услышь мольбу мою, и, веру множа
В Твое сияние, внемли рабу:
Помилуй, Господи, Всесильный Боже,
Мою владычицу, — Твою рабу!
Requiem
…And my spirit will hover above you
On the blue wings.
M. Lohvitskaya
Forgive, Lord, almighty God,
The queen of my dreams, your slave,
And sanctify her coffin’s bed,
And let her rest in her grave…
And her holy soul raise above,
Great Lord, in heaven most pure…
And if I, your slave, will violate love,
Punish me with mercy of yours.
Grant to the sufferer – mine, beloved,
To understand your generosity’s greatness…
Lord, cover her! Lord, forgive!
Hear my sinful mouth, O Creator…
Hear my prayer, and, in your light
Increasing faith, listen to the slave:
Forgive, Lord, almighty God,
My mistress, - your slave!
Ремарк
Он, как Евангелье, необходим
И, как насущность, он евангеличен.
Тем отличителен, что он отличен
От славословящих огонь и дым.
Пусть не художник он, но, раз своим
Пером способен быть междуязычен
И необычным, будучи обычен,
Нас волновать, преклонимся пред ним.
Покуда Конторек — заметь, историк! —
Городит чушь, наш жребий будет горек,
И нам сужден в удел вороний карк.
Я требую, чтоб дети с первой парты
Усвоили, что для вселенской карты
Священно имя скромное — Ремарк.
Remarque
He, like Evangel, is necessary
And he is evangelical, in matter of fact.
It is distinctive, that he is exemplary
From glorifying smoke and flame.
May he not be an artist, but, with
His feather he could be multilingual
And being ordinary, unusual,
To worry us, bowing before him.
While Kontorek – historian, notice! –
Bitter will be our lot, talking nonsense,
And destiny is our crow’s croak.
I demand, that children since first desk
Learned, that for universal map
Holy is modest name – Remarque.
Рескрипт короля
Отныне плащ мой фиолетов,
Берета бархат в серебре:
Я избран королем поэтов
На зависть нудной мошкаре.
Меня не любят корифеи —
Им неудобен мой талант:
Им изменили лесофеи
И больше не плетут гирлянд.
Лишь мне восторг и поклоненье
И славы пряный фимиам,
Моим — любовь и песнопенья! —
Недосягаемым стихам.
Я так велик и так уверен
В себе, настолько убежден,
Что всех прощу и каждой вере
Отдам почтительный поклон.
В душе — порывистых приветов
Неисчислимое число.
Я избран королем поэтов —
Да будет подданным светло!
Rescreen Of A King
My purple cloak from now,
In silver the velvet of beret,
I’m chosen by the king of the poets
On the tedious midges’ jealousness.
The luminaries do not love me,
To them is inconvenient my talent:
The lumberjacks have betrayed me
And more do not weave garlands.
To me the delight and adoration
And glory’s fragrant incense.
Mine – love and the song-singing! –
With the unreachable poems.
I am so great and I am so certain
In me – I’m convinced so,
That I will forgive all and each conviction,
I will give the honorable bow.
In soul – of impetuous hellos
There is no count.
And poet is chosen tsar,
And let for subjects there be light!
Речонка
Меж Тойлою и Пюхаеги —
Ложбина средь отвесных гор.
Спускаясь круто к ней в телеге,
Невольно поднимаешь взор.
В ложбине маленькая речка, —
В июле вроде ручейка, —
(…О речка, речка — быстротечка!)
Течет… для рачного сачка?!
Уж так мала, уж так никчемна,
Что — для чего и создана?
Но и в нее глядит надземно
Небрезгающая луна…
По ней двухлетняя девчонка
Пройдет, «не замочивши ног»…
Но эта самая речонка
Весной — бушующий поток!
Она внушительна в разливе,
Она слышна за три версты,
Она большой реки бурливей
И рушит крепкие мосты.
Тогда люблю стоять над нею
На сером каменном мосту:
Она бурлит, — я пламенею,
В ней славословя Красоту!
Little River
Between Toyla and Pyuhageri –
A hollow among sheer mounts.
To her in cart I sharply descended.
You unwittingly raise the sight.
In hollow the little river, -
In July like a stream instead, -
(O river, river – fleeting!)
It pours… for the crawfish net?!
You are so little, you are so worthless,
That – you are made for what?
But in it peers unearthly
Disdainful moon crescent.
A two-year-old girl upon her
Will come, “not wetting the feet”…
But this self-same river
In spring – is a raging flood!
In the flood she is impressive,
She can be heard from three versts.
She with the big river seething
Strong bridges destroys.
Thus I love to stand above her
On the gray bridge of stone:
She seethes, - I am on fire,
Praising Beauty in her!
Решено
Есть на небе сад невянущий
Для детских душ, для радостных…
М. Лохвицкая
Она (обнимая его и целуя):
О друг мой… Сегодня — блаженству предел:
Отныне любви нашей мало двух тел.
Ты понял?
Он (сердце догадкой волнуя):
Дитя от ребенка!.. Устрой мне! устрой…
Ты мать мне заменишь; ты будешь сестрой.
(Целуются долго, друг друга чаруя).
…Она машинально смотрела в окно:
По улице — в шляпе с провалом — мужчина
Нес розовый гробик…
«Сильна скарлатина», —
Читал муж в газетах, — и стало темно.
Она (обращаясь к предчувствию): Боже?!
Он бросил газету и думает то же…
И каждому кто-то шепнул: Решено.
It's Decided
There is in the sky an unfading garden
For children’s joyful souls…
M. Lohvitskaya
She (as she is hugging and kissing):
O my friend… Today – is border to bliss: and
From now to our love two bodies are not enough.
You understand?
He (disturbing heart with a guess):
Child of a child!.. Arrange me! Arrange…
You’ll be sister; my mother you will replace.
(Charming each other, for long they have been kissing).
She mechanically looked in the window:
On street – in hat with a hole – a man
Was carrying a pink coffin…
“The scarlet fever is strong,” –
Man read in papers – and it became dark.
She (turning to premonition): Lord?!
He throws paper and thinks…
And to each he whispered: It’s decided.
Римский-Корсаков
Мы любим с детства ночь под Рождество,
Когда бормочет о царе Салтане
И о невесте царской няня Тане,
Ушедшей в майской ночи волшебство.
Дивчата с парубками, в колдовство
Вовлечены, гуторят на поляне,
Как пел Садко в глубоком океане,
Пленен морским царем, пленив его.
К ним выйдя в эту пору, ты увидишь
Сервилию, невидимый град Китеж,
Кащея, Золотого петушка…
Взгрустнется о Снегурочке. Сев в санки,
О Младе вспомнив, ставши к Псковитянке
Искать путей, не сыщешь ни вершка…
Rimsky-Korsakov
We love the night of Christmas since childhood,
When nanny mumbles to Tanya
Of tsar Saltan and of the tsar’s bride,
Having gone into magic of May night.
Girls with fellows, involved
In sorcery, on the meadow are speaking,
As sang Sadko in deep ocean,
Captivated by sea tsar, captivated him.
Come to him in this time, you will see
Seville, invisible Kitezh city,
Kaschea, gold rooster…
Will sorrow for Snow Girl. Sitting in sleigh,
Remembering Mlada, started to find the way
To Pskovityanak, you won’t find a centimeter…
Рисунок
В приморском парке над рекою есть сосна,
Своею формою похожая на лиру,
И на оранжевом закате в октябре
Приходит девушка туда ежевечерно.
Со лба спускаются на груди две косы,
Глаза безумствуют весело-голубые,
Веснушки радостно порхают по лицу,
И губы, узкие и длинные, надменны…
В нее, я знаю, вся деревня влюблена
(Я разумею под «деревней» — все мужчины),
Ей лестно чувствовать любовь со всех сторон,
Но для желаний всех она неуловима.
Она кокетлива и девственно-груба,
Такая ласковая по природе,
Она чувствительна и чувственна, но страсть
Ей подчиняется, а не она — порыву…
Drawing
In seaside park there is pine above the river,
Looking in its shape like a lyre.
And in the orange sunset of October
Every evening a girl goes there.
From forehead on the chest descend two braids,
The happy-blue eyes go mad,
The freckles joyfully flutter on the face,
And the thin lips and the long arrogance…
In her, I know, the village is in love
(I think under “village” man’s all).
To her it’s flattering to feel love from all sides,
But for wishes she is uncatchable.
She is girlishly-rude and coquettish,
So dear by nature,
She is sensitive and sensual, but passion
Yields to her, and to impulse – not her…
Рисунок иглой
Ореховые клавесины,
И отраженная в трюмо
Фигурка маленькой кузины,
Щебечущей на них Рамо…
В углу с подушкою качалка
Воздушнее затей Дидло.
На ней засохшая фиалка,
Которой сердце отцвело…
Оплывшие чуть жалят свечи,
Как плечи — розу, белый лоб.
Окно раскрыто в сад. Там вечер.
С куртин плывет гелиотроп.
Все ноты в слёзовом тумане,
Как будто точки серебра…
А сердце девичье — в романе,
Украдкой читанном вчера…
Drawing With The Needle
The nut harpsichords,
And reflected in the console mirror
The little cousin’s figure,
Twittering on their Ramo…
In corner with rocker of the pillow
Didlo is more airy than ideas.
On it is vial that went arid,
With which is flowering the heart…
The swollen candles barely pity,
Like shoulders – forehead white and pink.
Window opened in the garden. There is evening.
From curtains the heliotrope swims.
In tearful fog all the notes,
As if the points of silver…
And the girl’s heart – in the romance,
Furtively yesterday reading…
Рифмодиссо
Вдали, в долине, играют RГрига.
В игранье Грига такая нега.
Вуалит негой фиордов сага.
Мир хочет мира, мир ищет бога.
О, сталь поляра! о, рыхлость юга!
Пук белых молний взметнула вьюга,
Со снежным полем слилась дорога.
Я слышу поступь мороза-мага;
Он весь из вьюги, он весь из снега.
В мотивах Грига — бессмертье мига.
Rhythm
Afar, in the valley, they play Grieg.
In playing of Grieg such a bliss.
Veils with bliss the saga of fiords.
World seeks God, world wants peace.
O, looseness of south! O, polar steel!
A bunch of white lightnings threw the snowstorm,
Merged the road with snowy field.
I hear as the frost-mage has come;
He is here from snow, there from snowstorm.
In Grieg’s motives – immortality of the moment.
Родник (Восемь лет эту местность я знаю)
Восемь лет эту местность я знаю.
Уходил, приходил, — но всегда
В этой местности бьет ледяная
Неисчерпываемая вода.
Полноструйный родник, полнозвучный,
Мой родной, мой природный родник,
Вновь к тебе (ты не можешь наскучить!)
Неотбрасываемо я приник.
И светло мне глаза оросили
Слезы гордого счастья, и я
Восклицаю: ты — символ России,
Изнедривающаяся струя!
Spring (For eight years I know this locality)
For eight years I know this locality.
I came, I left – but forever
In this locality gushes icy
Inexhaustible water.
Full-jet spring, sounding fully,
My dear, natural spring,
Again to you (you can’t get dull!) I
Irrejectably have leaned.
And lightly my eyes have irrigated
Eyes of proud happiness, and I exclaim:
You are Russia’s symbol,
Inexhaustible jet!
Рождество на Ядране
Всего три слова: ночь под Рождество.
Казалось бы, вмещается в них много ль?
Но в них и Римский-Корсаков, и Гоголь,
И на земле небожной божество.
В них — снег хрустящий и голубоватый,
И безалаберных веселых ног
На нем следы у занесенной хаты,
И святочный девичий хохолок.
Но в них же и сиянье Вифлеема,
И перья пальм, и духота песка.
О сказка из трех слов! Ты всем близка.
И в этих трех словах твоих — поэма.
Мне выпало большое торжество:
Душой взлетя за все земные грани,
На далматинском радостном Ядране
Встречать святую ночь под Рождество.
Christmas on Yadran
Only three words: night before Christmas.
It seems, does much fit in them?
But in them Rimsky-Korsakoff, and Gogol,
And divinity on the godless land.
In them – crisp and bluish snow,
And the careless happy feet’s
Traces on it in the snowed-in home,
And a Christmas maiden crest.
But the shining of Bethlehem in them,
And stuffiness of sand, and feathers of palms.
O tale of three words! You are to all near.
And in these three words of yours – a poem.
Fell to me a large celebration:
Flew with soul on all earthly lands,
On Dalmatian joyful Yadran
To meet holy night before Christmas.
Роза в снегу
Как в пещере костер, запылает камин…
И звонок оправдав, точно роза в снегу,
Ты войдешь, серебрясь… Я — прости, не могу… —
Зацелую тебя… как идею брамин!
О! с мороза дитя — это роза в снегу!
Сладострастно вопьет бархат пестрой софы,
Он вопьет перламутр этих форм — он вопьет!
Будь моею, ничья!.. Лью в бокалы строфы,
Лью восторг через край, — и бокал запоет…
А бокал запоет — запоет кабинет,
И камина костер, и тигрица-софа…
Опьяненье не будет тяжелым, — о, нет:
Где вино вне вина — жить и грезить лафа!
Rose in Snow
Like bonfire in a cave, fireplace flames out…
And, like a rose in snow, a call approving –
You will come in, silver… I – forgive, I cannot…
I will kiss you… like an idea of Brahmin!
Oh! Child from frost – is the rose in the snow.
Voluptuously will drink the velvet of gaudy sofa.
Who will drink? It will drink the pearl of these forms…
Be mine, draw! In glasses I pour verse,
I pour joy through the edge – and sings the glass…
And sings glass – the cabinet sings,
And tiger’s sofa, and bonfire of hearth…
Drunkenness won’t be heavy – endlessly:
Where wine without wine – it’s easy to live and dream!
Розы во льду
Твоей души я не отрину:
Она нагорна и морска.
Рождественскому мандарину
Благоуханием близка.
Ты вне сравнений: ты едина.
Ты вне сомнений: ты — мечта.
Ты — озарительная льдина
С живыми розами Христа.
Roses in ice
Your soul I will not cast away:
It is on seas and mountains.
To the Christmas tangerines
It is near with fragrance.
You’re beyond comparison: you alone.
You – are a dream, you’re beyond doubts.
You – illuminating ice flow
With living roses of Christ.
Роковая разобщенность
Невесело мне в городе большом,
Который принято считать веселым,
Где каждый, расфуфыренный шутом,
Мне видится невыносимо голым.
Отталкивающая нагота
Обыкновеннейшего человека
Прожорливого — вздутость живота,
И голова — округлый сейф для чека…
Они объединяются затем,
Чтоб повод выискать к разъединенью.
А эта общность чувствец, общность тем
Есть разобщенность взлета и паденья.
Fateful disunity
I’m unhappy in the grand town,
Which it is accepted to think happily,
Where everyone, dressed up as a clown,
Appears to me nude unbearably.
Repulsive nudity
Of an ordinary man
Gluttonous – stomach bloating,
And head – round safe for the check...
They are therefore united,
To seek the reason to dissolve.
And this community of feelings, community to these
Is disunity of flight and fall.
Роллан
Чистейший свет струится из кустов
Пред домиком в Вильнёве под Лозанной,
Свет излучающий и осиянный,
Каким всю жизнь светился Жан-Кристоф.
О, этот свет! В нем аромат цветов!
Свободу духа встретил он «Осанной»!
Свободы царь, свободы раб, внестанный
Мятеж души воспеть всегда готов.
Быть на земле нетрудно одиноким
Лишь тем, кто подвигом горит высоким,
Кто заключил в душе своей миры,
Кому насилья демон ненавистен,
Кто ищет в жизни истину из истин,
Вдыхая холод с солнечной горы.
Rolland
Pours from the trees the purest light
Before home under Lozanna in Vilniov,
Light illuminated and radiant,
With which all life shined Jan-Cristoff.
O, this light! Aroma of flowers in it!
Freedom of spirit with “hosannah” he did meet!
Freedom’s king, freedom’s slave, unceasing
He’s always ready to sing rebellion of spirit.
It is not hard on earth to be alone
Just to those, who with high feat shine,
Who imprisoned the worlds in their souls,
To whomever is hateful demon of violence,
Who seeks in life the truth from truth,
From sunny mountain inhaling the cold.
Романов
В нем есть от Гамсуна, и нежный весь такой он:
Любивший женщину привык ценить тщету.
В нем тяга к сонному осеннему листу,
В своих тревожностях он ласково спокоен.
Как мудро и печально он настроен!
В нем то прелестное, что я всем сердцем чту.
Он обречен улавливать мечту.
В мгновенных промельках, и тем он ближе вдвое.
Здесь имя царское воистину звучит
По-царски. От него идут лучи
Такие мягкие, такие золотые.
Наипленительнейший он из молодых
И драгоценнейший. О, милая Россия,
Ты все еще жива в писателях своих!
Romanov
He has something from Gamsun, and tender is he all:
Lover of women used to value vanity.
In him is pull to sleepy leaves of fall,
In his anxieties he’s calm tenderly.
How he’s configured for wisdom and sadness!
In him something more beautiful, that I with heart honor.
To catch a dream he is fated.
In fleeting flashes, and with it near.
Here must truly call tsar’s name
Tsar. From it come the rays
So golden, so comfortable.
From the young ones most precious
And most captivating. O, dear Russia,
You’re still alive in writers of yours!
Романс (О, знаю я, когда ночная тишь...)
О, знаю я, когда ночная тишь
Овеет дом, глубоко усыпленный,
О, знаю я, как страстно ты грустишь
Своей душой, жестоко оскорбленной!..
И я, и я в разлуке изнемог!
И я — в тоске! Я гнусь под тяжкой ношей…
Теперь я спрячу счастье под замок, -
Вернись ко мне: я все-таки хороший…
А ты — как в бурю снасть на корабле, -
Трепещешь мной, но не придешь ты снова:
В твоей любви нет ничего земного, -
Такой любви не место на земле!
Romance (Oh, when quiet of night, I know)
Oh, when quiet of night, I know,
Engulfs the home, deeply put to sleep,
I know how passionately you sorrow
With your soul, insulted cruelly!
And I, I am exhausted in parting!
And I – in sorrow! I bend under the load…
Now I will keep happiness under lock and key –
Return to me: I am quite good…
And you – like rope on ship in storm, -
You tremble with me, but will not come again:
In your love there is nothing of earth, -
Thus for love on the earth there is no place!
Романс (Во сне, убаюканном ночью)
Б.М. Лотареву
Во сне, убаюканном ночью,
Я видел изнеженный юг,
Где греза доступна воочью,
Где нет ни морозов, ни вьюг.
Был пир захмелевшего лета,
Цветочков и крылышек сбор,
И ты, как мечта для поэта,
Сняла для меня свой убор…
А утром: за окнами слякоть,
Мгла, холод, и вьюга, и снег.
Как грустно! как хочется плакать
О сне, преисполненном нег!
Romance (In sleep, lulled by night)
To B.M. Lotarev
In sleep, lulled by night,
I saw the pampered south,
Where dream is available firsthand,
Where there is no frost or blizzard.
There’s feast of the tipsy summer,
Wings’ and flowers’ assembly,
And, like poet’s dreams,
You took off your dress before me…
And in morning: slush outside the windows,
Haze, cold, snowstorm and snow.
How sorrowful! How I want to weep
Over the filled with delights sleep.
Романс III
За каждую строку, написанную кровью,
За каждую улыбку обо мне, —
Тебе ответствую спокойною любовью
И образ твой храню в душевной глубине.
`
Не видимся ли миг, не видимся ль столетье —
Не все ли мне равно, не все ль равно тебе,
Раз примагничены к бессмертью цветоплетью
Сердца углубные в медузовой алчбе?..
О, да: нам все равно, что мы с тобой в разлуке,
Что у тебя есть муж, а у меня — жена.
Ищи забвения в искусстве и в науке.
И в сновидениях, и в грезности вина.
Работай и мечтай! читай, переживая!
Живи себе вовсю, отчаянно греша!
Ведь ты же человек! Ты — женщина живая!
Ведь не без тела же — она, твоя душа!
Я тоже не святой… Но со святой любовью
— Благодарю тебя, отвоенный вполне,
За каждую мечту, проникнутую кровью,
За каждую твою слезинку обо мне!
Romance III
For every line, written in blood,
For every smile about me, -
I greet you with calm love
And in soulful depth your likeness keep.
We do not meet one moment, we don’t meet for century –
Is it not all the same to you, is it not all the same to me,
Thus magnetized with flower weave to immortality
The heart’s depth in jellyfish greed?..
Oh, yes: it’s all the same to us, that we are in parting,
That you have a husband, and I – a wife.
Our oblivion is in art and in science.
In dreams, and in daydreams of wine.
Work and dream! Read, experiencing!
Live with all your might, sinning desperately!
You are the man! You – living woman!
And without body – your soul, she!
I am not a saint… But with holy love –
I thank you, recaptured fully,
For every dream, imbued with blood,
For every tear of yours about me!
Романс (Тебя любил я страстно, нежно)
Тебя любил я страстно, нежно,
Тебя я на руках носил,
И мнится мне все безмятежно,
Как страстно я тебя любил.
Бывало, ты лишь слово молвишь,
Как раб, стою перед тобой,
И только ты «люблю» промолвишь,
Тебе шепчу я тихо: «Твой»…
Но не всегда ведь наслаждаться
Любовью чистой и святой;
Судьбе угодно насмехаться, —
И вот ты сделалась больной.
Тебя болезнь совсем убила,
Недолго жить уже тебе,
И шепчешь ты: «Близка могила»,
И говоришь: «Прости же мне»…
Romance (I love you passionately, tenderly)
I loved you passionately, tenderly,
Carrying you in my arms,
And all is peaceful, it seems to me,
How passionately I have loved.
It was, as you had said the word,
Like slave, I stand before thee,
And only you’ll say “I love,”
“Yours” – I’ll whisper quietly.
But it is not always to enjoy
The love holy and clean;
To fortune it’s given to mock, -
And thus you’ve become ill.
The illness has murdered
You, it is not long left for you to live,
And you whispered: “Grave is near,”
And you say: “Forgive me.”
Рондели о ронделях
Как журчно, весело и блестко
В июльский полдень реку льет!
Как дивно солнится березка,
Вся — колыханье, вся — полет!
Душа излучивает броско
Слова, которых не вернет…
Как журчно, весело и блестко
В мой златополдень душу льет!
Природу петь — донельзя плоско,
Но кто поэта упрекнет
За то, что он ее поет?
И то, что в жизни чуть громоздко,
В ронделях и легко и блестко.
Rondels about rondels
How gurgly, happily and brightly
The river pours in noon of July!
How wonderfully birch is sunny,
All – swaying, all – flight!
The soul radiates catchily
The words, which it does not return…
How gurgly, happily and brightly
In golden mid-afternoon pours my soul!
To sing nature – utterly flat,
But who the poet will chide
Because he is a poet?
And that, which is cumbersome in life,
In rondels is shining and light.
Рондели (Нарцисс Сарона — Соломон)
Нарцисс Сарона — Соломон —
Любил Балькис, царицу Юга.
Она была его супруга.
Был царь, как раб, в нее влюблен.
В краю, где пальмы и лимон,
Где грудь цветущая упруга,
Нарцисс Сарона, Соломон,
Любил Балькис, царицу Юга.
Она цвела, как анемон,
Под лаской царственного друга.
Но часто плакал от испуга,
Умом царицы ослеплен.
Великолепный Соломон…
Rondel (Narcissus of Saron – Solomon)
Narcissus of Saron – Solomon –
Loved Balkis, queen of South.
His spouse she had been.
Like slave, the tsar with her was enamored.
In the land where there’s palms and lemon
Where firm is the chest that does breathe,
Narcissus of Saron, Solomon,
Loved Balkis, queen of the South.
She bloomed like a wind flower,
Under caresses of a royal friend.
But frequently he wept from fear,
Blinded with the queen’s mind.
Solomon the Magnificent.
Рондели (О Мирре грезит Вандэлин)
О Мирре грезит Вандэлин,
О Вандэлине грезит Мирра.
Она властительница мира,
И он — вселенной властелин.
Люблю я в замке меж долин
Внимать душою, полной мира,
Как Миррой грезит Вандэлин,
Как Вандэлином грезит Мирра,
Под стрекотанье мандолин
Дрожит моя больная лира,
Что Мирры нет, что в мире сиро
И что — всегда, всегда один —
Грустит о Мирре Вандэлин.
Rondels (Vandelin dreams of Mirre)
Vandelin dreams of Mirre,
Of Vandelin Mirra dreams.
She is the world’s ruler,
And he – master of the universe.
I love in the castle midst valleys
To listen with soul, full of peace,
As of Mirre dreams Vandelin,
As of Vandelin Mirre dreams,
Under chirping of mandolins
My sick lyre trembles,
That there’s no Mirre, that orphan is in the sea
And that – always, one always –
Of Mirre grieves Vandelin.
Рондель (Я лунопевец Лионель)
Лионель — певец луны.
Я лунопевец Лионель —
Пою тебя, моя царица.
Твоим лучом да озарится
Моя унывная свирель.
Пою в сентябрь, пою в апрель…
Пока душа не испарится,
Я, лунопевец Лионель,
Пою тебя, моя царица.
Сотки туманную фланель,
Луна, любви и неги жрица,
И пусть тобой осеребрится
Измученный полишинель —
Твой лунопевный Лионель…
Rondel (I am moon singer Lionel)
Lionel – is singer of moon.
Myrrha Lohvitskaya
I am moon singer Lionel –
I sing you, my queen.
Will be illuminated with your ray
My flute crestfallen.
I sing in September, I sing in April…
While soul does not evaporate,
I, moon singer Lionel,
Sing you, my sovereign.
Weave the foggy flannel,
Moon, love and bliss of the priest,
And may himself be silvered
The tortured Polichinelle -
Your moon singing Lionel…
Рондель белой ночи
Сегодня волны не звучат,
И облако — как белолилия.
Вот английская эскадрилия
Плывет из Ревеля в Кронштадт.
Ты на балконе шоколад
Кусаешь, кутаясь в мантилии.
Сегодня волны не звучат,
И облака — как белолилии.
Я у забора. Горный скат.
Ах, ленно сделать мне усилия —
Сбежать к воде: вот если б крылия!
Я странной немотой объят
И жутью: волны не звучат.
Rondel of white night
Today the waves do not sound,
And cloud – like white lily.
Here the English squadron
Sings from Kronshtadt to Revelle.
You bite the chocolate on the balcony,
Wrapping yourself in a mantle.
Today the waves do not sound,
And like white lily – the clouds.
I’m at the fence. Slope of mountain.
Ah, slowly I make the exertion –
To run to water: if there were wings!
With strange muteness I am embraced
And horror: the waves don’t make noise.
Рондель XV (Ее веселая печаль)
Ее веселая печаль,
Ее печальная веселость…
Саней задернутая полость,
И теплая у губ вуаль.
Какая тяга в зовы миль!
Какая молодая смелость!
В душе — веселая печаль,
В душе — печальная веселость.
В мечтах — кабинки, пляж, Трувиль.
Вокруг — зимы нагая белость.
В устах — коралловая алость.
В ушах — весенняя свирель.
В глазах — веселая печаль.
Rondel XV (Her happy sadness)
Her happy sadness,
Her sad happiness…
The sled’s drawn chambers,
And warm veil on the lips.
How heavy is mile in calls!
What is young braveness!
Happy sadness – in the soul,
In the soul – sad happiness.
In dreams – cabins, beach, Truville.
Around – naked winter’s whiteness.
Coral scarlet on the lips,
The spring flute – in ears.
In the eyes – happy sadness.
Рондель XVI (Люблю лимонное с лиловым)
Люблю лимонное с лиловым:
Сирень средь лютиков люблю.
Лимон фиалками томлю.
Пою луну весенним словом:
Лиловым, лучезарным, новым!
Луна — подобно кораблю…
Люблю лиловое с лимонным:
Люблю средь лютиков сирень.
Мне так любовно быть влюбленным
И в ночь, и в утро, в вечер, в день,
И в полусвет, и в полутень,
Быть вечно жизнью восхищенным,
Любить лиловое с лимонным…
Rondel XVI (I love the lemon with the purple)
I love the lemon with the purple:
I love lilac buttercups among,
With violet I languish lemon.
With the spring word I sing the moon:
Purple, new, radiant!
Moon – just like a ship…
I love the purple and the lemon:
I love lilac midst buttercups.
For me to thus be in love
With night, with morning, evening, day,
And in half-shade, and in half-light
To always be admiring life,
The purple and the lemon to love…
Рондо XIX (Вервэна, упоенная морской)
Вервэна, упоенная морской
Муаровой волной, грустней Лювэна,
Овеяла меня своей тоской
Вервэна.
И под ее влияньем вдохновенно
Я начал петь глаза Манон Леско,
Смотрящие мне в душу сокровенно.
Возник в душе улыбчивый покой.
Она свята, как древняя Равенна:
То льется в душу лунною рекой
Вервэна.
Rondo XIX (Vervena, intoxicated by the sea)
Vervena, intoxicated by the sea
Moire wave, more woeful than Leuven,
With his sorrow fanned me
Vervena.
And inspired under her influence
I started to sing Manon Lesko’s eyes,
Looking secretly into my soul.
In soul arose a smiling rest.
She’s sacred, like ancient Ravenna:
With moon river pours into soul
Vervena.
Рондо XX
Пока не поздно, дай же мне ответ,
Молю тебя униженно и слезно,
Далекая, смотрящая мимозно:
Да или нет?
Поэзно «да», а «нет» — оно так прозно!
Слиянные мечты, но бьются розно
У нас сердца: тускнеет в небе свет…
О, дай мне отзвук, отзнак, свой привет,
Пока не поздно.
Ты вдалеке. Жизнь превратилась в бред.
И молния, и гром грохочет грозно.
И так давно. И так десятки лет.
Ты вдалеке, но ты со мною грезно.
Дай отклик мне, пока я не скелет,
Пока не поздно!..
Rondo XX (Before it's too late, give me the answer)
Before it’s too late, give me a response,
I supplicate you humbly and with tears,
Staring like a mimosa, distance:
No or yes?
A “no” or a “yes” – it is so simple!
The merged together dreams, but differently beat
Our hearts: darkens in sky the light…
O, give me echo, sign, greet,
Before it is too late.
You are afar. Life turned into madness.
And lightning, and thunder rumble threateningly.
And it’s long ago. And tens of years.
You are afar, but you’re with me dreamily.
While I am not a corpse, give me response,
Before it is too late for me!
Рондо Генрику Виснапу
У Виснапу не только лишь «Хуленье»
На женщину, дразнящее толпу:
Есть нежное, весеннее влюбленье
У Виснапу.
Поэт идет, избрав себе тропу,
Улыбкой отвечая на гоненье;
Пусть критика танцует ки-ка-пу —
Не в этом ли ее предназначенье?..
Вдыхать ли запах ландыша… клопу?!
— О женщины! как чисто вдохновенье
У Виснапу!
Rondo to Henry Visnap
For Visnap not only «blasphemy»
For a woman, teasing the crowd:
For Visnap there is only tender,
Springtime falling in love.
Choosing his trail, poet goes,
With smile to persecution responds;
Let critic ki-ka-pu dance –
Not is this the purpose?
To inhale smell of lily of the valley… bedbug?!
O women! How clear is inspiration
For Visnap!
Рондо оранжевого заката
Невымученных мук, невыгроженных гроз
Так много позади, и тяжек сердца стук.
Оранжевый закат лианами оброс
Невыкорченных мук.
Оранжевый закат! ты мой давнишний друг,
Как лепеты травы, как трепеты берез,
Как щебеты мечты… Но вдруг изменишь? вдруг?
Заплакать бы обжогом ржавых слез,
В них утопить колечки змейных скук
И ждать, как ждет подпоездник колес,
Невысмертивших мук!
Rondo of orange sunset
The unsuffering torments, the unthreatened lightning
Is so far in the past, and heavy is the heart’s knocking.
Is overgrown with vines the orange sunset
Of the untouched torments.
Orange sunset! You’re my ancient friend,
Like trepidation of birches, like babble of grass,
Like twitters of dream… But suddenly will you betray?
To weep with the burn of rusty tears,
In them to drown rings of snake boredom
And wait, as train awaits wheels,
The undying torments!
Рондо о поцелуях
Ее уста сближаются с моими
В тени от барбарисного куста
И делают все чувства молодыми
Ее уста.
И снова жизнь прекрасна и проста,
И вновь о солнечном томится Крыме
С ума сводящая меня мечта!
Обрадованный, повторяю имя
Благоуханное, как красота,
И поцелуями томлю своими
Ее уста…
Rondo of kisses
Her lips near me
In shade of bush of barberry
And all feelings make
Her lips young.
And life again is beautiful and simple,
And again languishes in sunny Crimea
Dream of going insane!
Joyful, I recall the name
Like beauty, fragrant,
And with kisses I torment
Her lips…
Рондо рождественского дня
1
Они еще живут, кто вырос на мечтаньях,
На старых классиках, прославивших уют
Усадеб родовых, — в своих очарованьях
Они еще живут…
Столетиям вражды не затемнить минут
Счастливой юности в классических свиданьях,
Когда цветет сирень, и соловьи поют…
И пусть народный шквал в оправданных метаньях
Над ними учинил без оправданья суд,
И пусть их больше нет, — в моих воспоминаньях
Они еще живут.
2
Знакомы с детства мне великие созданья
Земных художников в надземном звездном сне
И вы, гуманные, высокие заданья,
Знакомы мне…
И таинство лесов, утопленных в луне,
И просветленных вод осенних трепетанье,
И брат мой соловей, поющий о весне…
Знаком и ты, восторг любовного свиданья,
И, как финал, всегда печаль наедине…
Очаровательные разочарованья
Знакомы мне…
3
(1905 — 1 февраля — 1925)
В мой юбилей все девушки и дамы,
Кем я любим (что может быть светлей!),
Подумают: «Наш Игорь, этот самый…»
В мой юбилей!
На людных улицах, среди аллей
Безлиственных, ход повоенной драмы
Забыв на миг, зардеются алей…
И посетят с молитвой Божьи храмы,
И захотят восторг уснувших дней
Вложить в приветственные телеграммы
В мой юбилей!
Christmas rondo
1
They’re still alive, who grew up on the dreams,
On old classics, glorying
Comfort of dear estates, - in their charms
They are still living…
Centuries of hostility cannot blacken minutes
Of happy youth in classic meetings,
When lilac blossoms and nightingales sing…
And let people’s squall, in tossing and turning acquitted,
Over them court without justification they committed,
And let them be no more – in my memory
They live still.
2
Familiar since childhood to me are great creations
Of earthly artists in unearthly stars’ dream
And you, humane, high assignments,
Are familiar to me…
And mystery of woods, drowned in the moon,
And flutter of the enlightened waters of autumn,
And my brother nightingale, singing of spring…
You too are familiar, delight of lovers’ meetings,
And, like final, always sadness tete-a-tete…
Charming disappointments
Are familiar to me…
3
(1905 – 1 February – 1925)
In my jubilee all girls and women,
Who love me (what more luminous can be!),
Thinking, “Our very Igor…”
In my jubilee!
On peopled streets, midst the alleys
Leafless, move of wartime drama
Forgot at once, turning red…
And they with prayer will visit temple of God,
And they will want delight of past days
To put into a telegram of meeting
On my jubilee!
Рондо (Бери меня, — сказала, побледнев)
— Бери меня, — сказала, побледнев
И отвечая страстно на лобзанье.
Ее слова — грядущих зол посев —
Ужальте мне мое воспоминанье!
Я обхватил трепещущую грудь,
Как срезанный цветок, ее головка
Склоняется в истоме… «Смелой будь», —
Хотел сказать, но было так неловко…
«Возьми меня», — шепнула, побледнев,
Страдальчески глаза мои проверив,
Но дальше — ни мазков, ни нот, ни перьев!..
То вся — любовь, то вся — кипучий гнев,
— Бери меня! — стонала, побледнев.
Rondo (Take me, - she said, growing pale)
“Take me,” – she said, growing pale
And passionately responding to the kisses.
Her words – sowing of future evil –
Allow me my remembrance!
I seized the trembling chest,
Like cut-off flower, her head
Bent in languor… “Be brave,” –
I wanted to say, but it was unskilled…
“Take me” – she whispered, turning pale,
Checking my sufferer’s eyes,
But further – no notes, no feathers, no strokes!..
It’s all – love, it’s all – boiling rage,
“Take me!” – she said, growing pale.
Рондо (О, не рыдай над мертвым телом)
О, не рыдай над мертвым телом
И скорбь свою превозмоги:
Душа ушла в порыве смелом
Из мира мрака и тоски.
Не плакать, — радоваться надо:
Души счастливый переход —
Не наказанье, а — награда,
И не паденье, а восход.
О, не рыдай над мертвым телом,
Молись за вознесенный дух,
Над прахом же осиротелым
Не расточай души: он глух.
Нет, не рыдай над мертвым телом…
Rondo (O, don’t weep before dead body)
O, don’t weep before dead body
And overcome your sorrow:
Soul leaves in brave impulse
From the world of darkness and woe.
Do not cry – we must be joyful:
Happy transition of the soul -
Not punishment but reward,
And rise and not fall.
O, don’t weep before dead body,
Pray for ascended spirit,
Above the ashes orphaned
Don’t waste the soul: it can’t hear.
No, don’t weep before the deceased.
Рондо (Твои духи, как нимфа, ядовиты)
Твои духи, как нимфа, ядовиты
И дерзновенны, как мои стихи.
Роса восторг вкусившей Афродиты —
Твои духи!
Они томят, как плотские грехи,
На лацкан сюртука тобой пролиты,
Воспламеняя чувственные мхи…
Мои глаза — они аэролиты! —
Низвергнуты в любовные мехи,
Где сладострастят жала, как термиты,
Твои духи!
Rondo (Poisonous like a nymph is your perfume)
Poisonous like a nymph is your perfume,
And daring, like my poems.
Delight of tasted Aphrodite is dew –
Your perfume!
They languish, like the flesh’s sins,
On lapel of the frock by you poured,
Ignited the mosses of the feelings.
My eyes – they are aerolites!
In furs of the lover they are overthrown,
How voluptuous is the sting, just like the termites,
Your perfume!
Рондо (Читать тебе себя в лимонном будуаре)
Читать тебе себя в лимонном будуаре,
Как яхту грезь, его приняв и полюбя:
Взамен неверных слов, взамен шаблонных арий,
Читать тебе себя.
Прочувствовать тебя в лиловом пеньюаре,
Дробя грядущее и прошлое, дробя
Второстепенное, и сильным быть в ударе.
Увериться, что мир сосредоточен в паре:
Лишь в нас с тобой, лишь в нас! И только для тебя,
И только о тебе, венчая взор твой царий,
Читать тебе себя!
Rondo (For you yourself to read in lemon boudoir)
For you yourself to read in lemon boudoir,
Like yacht of dreams, having accepted and loved…
Except untrue words, instead of formulated arias,
For you yourself to read.
To feel you in the purple negligee,
Crushing the future and the past, crushing
Secondary, and strongly to hit.
To be assured, that world is concentrated in the steam:
Just me and you, just us! And only for thee,
And only of you, your kingly sight crowning,
For you yourself to read.
Рондо (Я — как во сне. В стране косноязычной)
1
Я — как во сне. В стране косноязычной
В глухом лесу, в избушке, в тишине
Для всех чужой, далекий, необычный,
Я — как во сне.
И кажется порой невольно мне,
Что умер я, что голос жизни зычный
Не слышен мне в могильной глубине.
Я стыну весь в привычке непривычной —
Всегда молчать в чужой мне стороне,
И, чувствуя, что я для всех отличный,
Я — как во сне.
2
Проходят дни. В глухом уединенье,
Полузабытый, гасну я в тени…
И вот, хрипя, как ржавой цепи звенья,
Проходят дни.
О, дорогая! мы с тобой одни,
И в этом тоже скрыто упоенье,
Но все-таки трибуну мне верни…
Ты слышишь ли в груди моей биенье?
И блеск, и шум — художнику сродни…
Трибуны нет. И в тяжком раздвоенье
Проходят дни.
3
На пять-шесть дней, не больше, зачастую
Меня влечет в толпу людских теней,
И хочется мне в эту людь густую
На пять-шесть дней…
Что может быть убоже и бедней,
Чем эта людь! О, как я в ней тоскую,
И как всегда безлюдье мне родней!
Но иногда, когда я холостую
Привычку вспомню: быть среди людей,
Я вдруг отчаянно запротестую
На пять-шесть дней…
4
Дай руку мне: мне как-то странно-вяло…
Мне призрачно… Я точно весь в луне…
Чтоб грудь моя бодрее задышала,
Дай руку мне.
О завтрашнем мне странно думать дне,
О настоящем думаю я мало…
Хоть что-нибудь напомни о весне,
Восстанови мотив ее хорала
И, намекнув, что нам наедине
С тобой одной весны недоставало,
Дай руку мне.
5
Быть может — «да», и также «нет» — быть может,
Что нам нужны порою города,
Где все нас раздражает и тревожит, —
Быть может — да.
Конечно, это только иногда,
И большей частью город сердце гложет…
Там даже рек вода — как не вода…
Одна природа нас с тобой обожит —
Источник наслажденья и труда.
Не правда ли, что город всех убожит?
Быть может — да…
Rondo (I – like in dream. In tongue-tied land)
1
I – like in dream. In tongue-tied land
In the dense wood, in hut, in silence
For all far-off, unusual, distant,
I – like in dream.
And sometimes it unwittingly to me appears,
That I died, that life’s loud voice
In my grave depth you cannot hear.
I will freeze in unusual habit –
Be quiet in land alien to me,
And, feeling, that for all I’m excellent,
I – like in dream.
2
Days pass. In deep loneliness,
Half-forgotten, I go out in the shades…
And, wheezing, like links of rusty chain,
Pass by days.
O, dear! You and I are alone,
And in this rapture is hidden,
But somehow return to me the tribune…
Do you hear my chest’s beating?
And shine, and noise – akin to artist…
There is no tribune. And in heavy bifurcation
Days pass.
3
For five-six days, no more, frequently
Pouring me into crowd of people’s shades,
I want to go into this denseness of people
For five-six days…
What could be more sad and poor,
Than these people! O, how I on them sorrow,
And how always deserted place is more dear!
But sometimes, when I remember
Idle habit: to be among men,
I suddenly protest desperately
For five-six days…
4
Give me your hand: all to me is sluggish strangely…
It’s ghostly to me… I am all in the moon…
That my chest would breathe more cheerfully,
Give me your hand.
It’s strange to me of tomorrow to think,
I think of today just a bit…
That somebody remember the spring,
Return your chorale’s motive
And, hinting, that for us and
You one spring was not enough,
Give me your hand.
5
And maybe – “yes” and maybe – “no,”
That at this time we need cities,
Where all us are irritating and disturbing, -
Maybe – yes.
This is only some time, of course,
And with big part the city heart gnaws…
There even river’s water is not water…
One nature will adorn me and you –
The labor’s and enjoyment’s source.
That city will make you poor, is it not true?
Maybe – yes…
Рондо (Я тронут)
Борису Правдину
Я тронут: Ваша лира мне близка,
И строфы Ваши праведны. Корону,
Дар неба, смяла выродка рука, —
…Я тронут!
Приял уклон к утонченному тону
Строф аромат, приплыв издалека.
В сочувствии — от зла зрю оборону.
Так «у моря погоды» жду. Река,
Поля и лес со мною вместе стонут
Надеждою моею. А пока —
Я тронут.
Rondo (I’m touched)
To Boris Pravdin
I’m touched: Your lyre is close to me,
And your words are right.
Crown, crushed was hand, gift of heaven, -
I’m touched!
Accepted bow to sophisticated sound
Aroma of stanzas, having from afar sailed.
In compassion – I see defense from evil.
Thus I “the sea’s weather” await.
River, fields and wood with me moan
My hope. And still –
I’m touched.
Рондо XX (Пока не поздно, дай же мне ответ)
Пока не поздно, дай же мне ответ,
Молю тебя униженно и слезно,
Далекая, смотрящая мимозно:
Да или нет?
Поэзно «да», а «нет» — оно так прозно!
Слиянные мечты, но бьются розно
У нас сердца: тускнеет в небе свет…
О, дай мне отзвук, отзнак, свой привет,
Пока не поздно.
Ты вдалеке. Жизнь превратилась в бред.
И молния, и гром грохочет грозно.
И так давно. И так десятки лет.
Ты вдалеке, но ты со мною грезно.
Дай отклик мне, пока я не скелет,
Пока не поздно!..
Rondo XX (While it's not late, give me the answer)
While it’s not late, give me the answer,
I pray you humiliated and in tears,
Far away, with mimosas staring:
Yes or no? Yes or no – answer?
Poetically “yes,” and no – it is prosaic!
Merged dreams, but differently beat
Our hearts: dims the sky of light…
Oh, give me answering sign,
While it is not late…
Thus afar, life has turned to madness.
And lightning, and thunder rumble menacingly.
And thus is late. And thus for tens of years
You are afar, but you’re dreamy with me.
While I’m not a skeleton give me the response…
While there’s time still!
Рондо XXI (Далеко-далеко, там за скалами сизыми)
Далеко-далеко, там за скалами сизыми,
Где веет пустынями неверный сирокко,
Сменяясь цветочными и грезными бризами,
Далёко-далёко,
Ильферна, бесплотная царица востока,
Ласкает взор путника восходными ризами,
Слух арфой, вкус — негой бананного сока…
Потом испаряется, опутав капризами
Случайного странника, и он одиноко
Тоскует над брошенными ею ирисами, —
Далёко-далёко!
Rondo XXI (Far-afar, behind the blue rocks)
Far-afar, behind the blue rocks,
Where the unfaithful sirocco through the desert blows,
Changing with colorful and dreamy breezes,
Far-afar.
Ilferna, the fruitless queen of the East,
Caresses sight of companion with sunrise chausibles,
Sound of harp, taste – banana juice…
Then evaporates, having entangled with whims
Accidental stranger, and he, lonely, sorrows
Over the discarded by her irises, -
Afar-afar!
Роскошная женщина
Ее здесь считают счастливой: любовник батрачит,
Муж «лезет из кожи» — завидная участь для дам!
Ее называют красавицей здесь: это значит —
По формам кормилица, горничная по чертам.
Она здесь за умницу сходит легко и свободно:
Ее бережливость, рассудочность разве не ум?
И разве не ум отдаваться всем встречным за модный,
В других вызывающий зависть весенний костюм?
Ее отношенье к искусству одно чего стоит!
Она даже знает, что Пушкин был… чудный поэт!
Взгрустнется ль — «Разлукою» душу свою успокоит
И «Родину» любит просматривать прожитых лет…
Мы с Вами встречаем ее ежедневно, читатель,
Хотя и живем в совершенно различных краях,
Роскошная женщина, как говорит обыватель,
Тот самый, о ком повествуется в этих стихах…
Magnificent Woman
All here count her happy: lover is laborer,
Husband “climbs out of skin” – enviable fortune for dames!
All call her beautiful here:
And the meaning – housemaid for demons, nurse for the forms.
She for a smart girl passes lightly and freely:
Her thrift, is reason for intellect?
And if the mind to surrender for fashionable to ones meeting,
In other, invoking envy, the spring’s suit.
Her attitude to art costs one thing!
She even knows that wonderful poet Pushkin was!
Will it be sorrowful – calms my soul with “parting”
And loves to watch the “homeland” of the lived years…
You and I, reader, meet every day,
Though we are living in different lands,
Magnificent woman, as common man says,
The one and the same, who in these poems is disclosed…
Россини
Отдохновенье мозгу и душе
Для девушек и правнуков поныне…
Оркестровать улыбку Бомарше
Мог только он, эоловый Россини.
Глаза его мелодий ясно-сини,
А их язык понятен в шалаше.
Пусть первенство мотивовых клише
И графу Альмавиве, и Розине.
Миг музыки переживет века,
Когда его природа глубока, —
Эпиталамы или панихиды!
Россини — это вкрадчивый апрель,
Идиллия селян «Вильгельма Телль»,
Кокетливая трель «Семирамиды».
Rossini
Relaxation to brain and soul
For grandkids and girls…
Only he, Rossini of Aeolus,
Could orchestrate Bomarshe’s smile.
Clear-blue are his melody’s eyes,
And tongue is understood in the heart.
Let there be primacy of motive cliches
In Rozin, in Almamiv the count.
Moment of music will survive eras,
When its nature is profound, -
Funeral or epithalamus!
Rossini – is insinuating April,
Idyll of villagers “Wilhelm Tell,”
“Semiramida’s” coquettish trill.
Ростан
Убожество действительных принцесс
Не требует словесного сраженья:
Оно роскошно. Но воображенья
Принцессу чту за чудо из чудес!
И кто из нас отъюнил юность без
Обескураживающего жженья
Крови, вспененной в жилах от броженья,
Вмещая в землю нечто от небес?
Кто из живущих не был Шантеклером,
Сумевшим в оперении беспером
Себе восход светила приписать?
Кто из жрецов поэзии — и прозы! —
Не сотворил в себе Принцессы Грезы,
О ком вздохнуть, — и на глазах роса?..
Rostan
Poverty of real princesses
Does not demand battle of words:
It is luxurious. But to the prince
Imagination is wonder of wonders.
Who among us youth will not unite
With discouraged murmur of blood,
Foaming in the veins from fermentation,
Putting into earth something from heaven?
Who in the living hasn’t been Chanticleer,
That could in plumage with the feather
Prescribed the luminary’s rise?
Who among prophets of poetry – and prose! –
Could not create in himself Dream’s Princess,
About whom to sigh – and dew in the eyes?..
Русская
Кружевеет, розовеет утром лес,
Паучок по паутинке вверх полез.
Бриллиантится веселая роса.
Что за воздух! Что за свет! Что за краса!
Хорошо гулять утрами по овсу,
Видеть птичку, лягушонка и осу,
Слушать сонного горлана-петуха,
Обменяться с дальним эхом: «Ха-ха-ха!»
Ах, люблю бесцельно утром покричать,
Ах, люблю в березках девку повстречать,
Повстречать и, опираясь на плетень,
Гнать с лица ее предутреннюю тень,
Пробудить ее невыспавшийся сон,
Ей поведать, как в мечтах я вознесен,
Обхватить ее трепещущую грудь,
Растолкать ее для жизни как-нибудь!
Russian
Laces, pinks the morning wood.
On cobwebs climbs the spider.
The happy diamond dew.
What light! What beauty! What air!
It’s good to walk in mornings on the oaks,
To see the bird, the frog and the bee,
To hear the sleepy rooster-throat,
To exchange with echo: “hee-hee-hee”!
Ah, I love in morning to scream, aimless,
Ah, I love in birches to meet maiden,
To meet and, leaning on fence,
To chase morning shadow from her face,
Her unawakened sleep to awake,
To tell, that in dreams I am raised,
To push her into life somehow,
To embrace her trembling bosom.
Русские вилы
Когда Бонапарт приближался к Москве
И щедро бесплодные сеял могилы,
Победный в кровавом своем торжестве, —
В овинах дремали забытые вилы.
Когда ж он бежал из сожженной Москвы
И армия мерзла без хлеба, без силы, —
В руках русской бабы вдруг ожили вы,
Орудием смерти забытые вилы!
…Век минул. Дракон налетел на Москву,
Сжигая святыни, и, душами хилы,
Пред ним москвичи преклонили главу…
В овинах дремали забытые вилы.
Но кровью людскою упившись, дракон
Готовится лопнуть: надулись все жилы.
Что ж, русский народ! Враг почти побежден:
— Хватайся за вилы!
Russian pitchforks
When Bonaparte was nearing to Moscow
And generously sowed fruitless graves,
In its bloody triumph victorious, -
Forgotten pitchfork in the barns slept.
When he ran from burned-out Moscow
And army froze without bread, without force, -
You suddenly came alive in hands of Russian broad,
Forgotten pitchfork a weapon of death!
Century passed. Dragon swooped down on Moscow,
Burning the shrines, and, in souls frail,
Before them Muscovites the heads bowed..
Forgotten pitchfork in barn slept.
But drunk on people’s blood, the dragon
Is ready to pop: the veins inflate.
Well, Russian people! Enemy’s almost conquered:
The pitchfork grab!
Рыбка из пруда
Вся сдержанная, молодая, —
Нежно выдержанное вино! —
Она способностями обладает
Грешить, пожалуй что, и не грешно.
Во всяком случае, почти безгрешна
Мозг обвораживающая сеть,
Зло выбираемое столь поспешно,
Что жертве некогда и повисеть.
Но в ограниченности безграничья
Кипящей чувственности столько льда,
Несовместимого ни с чем приличья,
Что эта молодость не молода.
Да, в безошибочности есть ошибка,
И в образцовости сокрыт изъян.
В пруде выращиваемая рыбка
Живет, не ведая про океан.
Fish from the pond
All reserved, young, -
Tenderly seasoned wine! –
With abilities she can
Sin, allow this, and not to sin.
In any happening, almost without sin
Is the net fascinating the brain,
So hasty is the chosen wrong,
That sacrifice will never hang.
But in limitation of limitlessness
There is boiling sensuality’s ice,
Incompatible with whom is decency,
That not young is this youth.
Yes, there’s error in infallibility,
And in perfection flaw is hidden.
In pond grown the fish lives,
Not looking for the ocean.
Рыбная ловля
Вновь ловля рыбная в разгаре:
Вновь над рекою поплавки,
И в рыбном, у кустов, угаре
Азартящие рыбаки.
Форель всегда клюет с разбегу
На каменистой быстрине.
Лещ апатичный любит негу:
Клюет лениво в полусне.
И любящий ракитный локон,
Глубокий теневой затон,
Отчаянно рвет леску окунь,
И всех сильнее бьется он.
Рыб всех глупей и слабовольней,
Пассивно держится плотва,
А стерлядь, наподобье молний
Скользнув, песком ползет едва.
У каждой рыбы свой характер,
Свои привычки и устав…
…Не оттого ли я о яхте
Мечтаю, от земли устав?..
Fishing
Again the fishing is in full swing:
Floats over the river again,
And in fishing, at bushes, frenzy,
The gambling fishermen.
Trout always bites at full speed
On the stony rapidity.
Apathic bream loves bliss:
Bites in half-sleep lazily.
And shady and deep backwater,
The willows’ loving curl,
Perch fishing line desperately tears
And beats more powerfully than all.
Than most fish dumber and more weak-willed,
Passively the roach holds on,
And sterlet, like lightning
Slipping, barely crawls through the sand.
Each fish has its character,
Its habits and order…
Not for this over yacht
I dream, of the earth tired?
Рыцарь духа. Символ
Человек, заковавший свой разум
В строгих принципов духа кольчугу,
Этим к небу возносится разом,
Примыкая к почетному кругу.
Взявши меч справедливости в руки,
Что гимнастикой развиты веры,
Он идет под штандартом науки
Показать нам отваги примеры.
Ждет его не один уже недруг:
Смотришь, Ложь подползает ехидной,
То Соблазн на ретивом коне вдруг
Пристает к нему с речью бесстыдной.
Не смущается доблестный витязь,
На удар отвечает ударом,
Грозно кличет: «с пути расступитесь!»
И глаза его пышут пожаром.
Наказуя гордыней объятых,
Он — смиренных и правых защита.
Сердце светлое спрятано в латах,
И душа в них великая скрыта.
Да, мечи из божественных кузниц
Обладают могучею силой
И, свободными делая узниц,
Палачам угрожают могилой.
Knight of spirit. Symbol
Man, having chained his mind
To armour of spirit in strict principles,
With this once ascends into the sky,
Adjoining the circle honorable.
Taking the sword of justice in the hands,
That faiths were by schoolgirl invented,
He walks on the science standard
To show us bravery’s example.
He is awaited by more than one enemy:
You seek, crawls up Lie malicious,
Temptation on zealous horse suddenly
Will bother him with speech shameless.
Is not the brave knight embarrassed,
As with a hit to hit he answers,
Dreadfully shouts: “make way for the way!”
And his eyes are lit by the fire.
Punishing the hugged with pride,
He – defender of right and humble.
In patches is hidden the sun,
And hidden is their great soul.
Yes, from divine forges the swords
Possess the mighty strength
And, freeing the prisoners,
With the grave executioner threatens.
Рябиновая поэза
Из октябрьской рябины
Ингрид варит варенье.
Под осенних туманов сталь — седое куренье
И под Эрика шепот, точно гул голубиный…
Никому не позволит
Ей помочь королева.
Оттого и варенье слаще грёзонапева…
Всех улыбкой малинит, всех глазами фиолит…
(Не варенье, а Ингрид!..)
А у Ингрид варенье —
Не варенье, а греза и восторг вдохновенья!
При дворе — лотерея, и его можно выиграть…
А воздушные слойки
Из рябиновых ягод
Перед этим шедевром посрамленными лягут.
Поварихи вселенной, — перед ней судомойки…
А ликеры рябиньи
Выделки королевьей!
Это — аэропланы! это — вальсы деревьев!
Это — арфа Эола и смычок Паганини!
Всем сластям и напиткам
Прорябиненным — слава!
Ингрид ало смеется и смакует лукаво
Свой ликер несравненный, что наструен с избытком.
Mountain ash poem
From October mountain ash
Ingrid makes a jam.
Steel before autumn fogs – smoking gray-haired
And whisper under Eric, like pigeon hum.
Will not allow the queen
To help her,
For jam is sweeter than daydreaming…
Raspberry with the smile, with eyes purple…
(Not jam, but Ingrid!..)
And jam of Ingrid –
Not jam, but delight of inspiration and dream!
At the court – a lottery, and we can win…
And airy puff pastries
From mountain ash berries
Lie disgraced before this masterpiece.
Cooks of universe – before them, dishwashers.
And the mountain ash liqueur
Dressings of the queen!
This – airplane! This – trees’ waltz!
This – harp of Aeolus and bow of Paganini!
To all the sweets and drinks
Rowan-riddled – glory!
Laughs and slyly savors Ingrid
Her incomparable liqueur, tuned overly.
Рядовые люди
Я презираю спокойно, грустно, светло и строго
Людей бездарных: отсталых, плоских, темно-упрямых.
Моя дорога — не их дорога.
Мои кумиры — не в людных храмах.
Я не желаю ни зла, ни горя всем этим людям, —
Я равнодушен; порой прощаю, порой жалею.
Моя дорога лежит безлюдьем.
Моя пустыня, — дворца светлее.
За что любить их, таких мне чуждых? за что убить их?!
Они так жалки, так примитивны и так бесцветны.
Идите мимо в своих событьях, —
Я безвопросен: вы безответны.
Не знаю скверных, не знаю подлых; все люди правы;
Не понимают они друг друга, — их доля злая.
Мои услады — для них отравы.
Я презираю, благословляя…
Ordinary People
I calmly, sorrowfully, lightly and strictly despise
Mediocre people: backwards, flat, dark-stubborn.
My way – is their way.
My idols – not in temples of men.
And I wish these people no ill and no sorrow, -
I am indifferent: I forgive at times, I pity at times,
In solitude lies my read.
My desert – is more light than a palace.
What for to love them, once needed? For what to kill them?!
They’re pitiful, primitive and colorless.
Go past in your events, -
I am unquestionable; you are unrequited.
I don’t know ones bad, I don’t know ones mean: all people are right;
Not to understand one another – is their bad fate.
Poison for them are my delights.
As I bless, I despise.