1918 г.
AETERNUM VALE
Beau tenebreux! -- Вам грустно. -- Вы больны.
BOHEME
DIE STILLE STRASSE
DON
DOUCE FRANCE
EX-CI-DEVANT
ICI-HAUT
PERPETUUM MOBILE
Ricordo Di Tivoli
ROUGE ЕТ BLEUE
(БАЛКОН)
(ВЗЯТИЕ КРЫМА)
(Н. Н. В.)
(ОТГОЛОСКИ СТОЛА)
(ОТРЫВОК) (1)
(ОТРЫВОК) (2)
(ШУТОЧНОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ)
1918 г.
(Отрывок из баллады)
...Корабль затонул -- без щеп,
Король затанцевал в Совете,
Зерна не выбивает цеп,
Ромео не пришел к Джульетте,
Клоун застрелился на рассвете,
Вождь слушает ворожею...
Year 1918
(Fragment from ballad)
Ship has sunken – without chips,
In the Congress danced the king,
The flail does not knock out the grain,
Romeo to Juliet has not come,
Clown shot himself at sunrise,
Chief to the sorcerer listens...
AETERNUM VALE
Aeternum vale! Сброшен крест!
Иду искать под новым бредом
И новых бездн и новых звезд,
От поражения -- к победам!
Aeternum vale! Дух окреп
И новым сном из сна разбужен.
Я вся -- любовь, и мягкий хлеб
Дареной дружбы мне не нужен.
Aeternum vale! В путь иной
Меня ведет иная твердость.
Меж нами вечною стеной
Неумолимо встала -- гордость.
Aeternum Vale
Aeternum vale! Cast off cross!
I go to seek in new delirium
The new abysses and new stars,
From the defeat – to victory!
Aeternum vale! Spirit grew strong
And from sleep arose with new dream.
I am all love, and the soft bread
Of given friendship I don't need.
Aeternum vale! On other way
I am being by alien harshness being led away.
Between us as by timeless wall
The pride, relentless, is standing tall.
“Beau tenebreux!1 -- Вам грустно. -- Вы больны.”
Beau tenebreux!1 -- Вам грустно. -- Вы больны.
Мир неоправдан, -- зуб болит! -- Вдоль нежной
Раковины щеки -- фуляр, как ночь.
Ни тонкий звон венецианских бус,
(Какая-нибудь память Казановы
Монахине преступной) -- ни клинок
Дамасской стали, ни крещенский гул
Колоколов по сонной Московии --
Не расколдуют нынче Вашей мглы.
Доверьте мне сегодняшнюю ночь.
Я потайной фонарь держу под шалью.
Двенадцатого -- ровно -- половина.
И вы совсем не знаете -- кто я.
* * * * *
World is unjustified – tooth
Beau tenebreux! You sorrow. You are ill aches! Along tender
Shell of cheek – foulard, like the night.
Not the thin ringing of Venetian beads,
(Some memory of Kazanov
To criminal nun) – and not the blade
Of Damas steel, not the epiphany hum
Of bells under the sleepy Moscow -
Won't disenchant your sight today.
Trust me tonight.
I carry the secret flashlight under the shawl.
Precisely twelve hours and a half.
And who am I - you don't know at all.
BOHEME
Помнишь плащ голубой,
Фонари и лужи?
Как играли с тобой
Мы в жену и мужа.
Мой первый браслет,
Мой белый корсет,
Твой малиновый жилет,
Наш клетчатый плед?!
Ты, по воле судьбы,
Всe писал сонеты.
Я варила бобы
Юному поэту.
Как над картою вин
Мы на пальцы дули,
Как в дымящий камин
Полетели стулья.
Помнишь -- шкаф под орех?
Холод был отчаянный!
Мой страх, твой смех,
Гнев домохозяина.
Как стучал нам сосед,
Флейтою разбужен...
Поцелуи -- в обед,
И стихи -- на ужин...
Мой первый браслет,
Мой белый корсет,
Твой малиновый жилет --
Наш клетчатый плед...
Boheme
You remember blue cloak,
Puddles and streetlights?
Thus you and I played
Wife and husband.
My first bracelet,
My white corset,
Your raspberry vest,
Our checkered plaid?!
You, by will of fate,
Kept writing sonnets.
I cooked the beans
For the young poet.
On the map of the wines
We blew upon the fingers,
Like in smoking fireplace
Flew the chairs.
Do you remember – suitcase under nuts?
It was desperate cold!
My fear, your laugh,
Rage of landlord.
How awakened by flute
Had knocked to us neighbor...
For lunch – kisses,
Poems - for dinner...
My first bracelet,
My white corset,
Your raspberry vest,
Our checkered plaid…
DIE STILLE STRASSE
Die stille Strasse: юная листва
Светло шумит, склоняясь над забором,
Дома -- во сне... Блестящим детским взором
Глядим наверх, где меркнет синева.
С тупым лицом немецкие слова
Мы вслед за Fraulein повторяем хором,
И воздух тих, загрезивший, в котором
Вечерний колокол поет едва.
Звучат шаги отчетливо и мерно,
Die stille Strasse распрощалась с днем
И мирно спит под шум деревьев. Верно.
Мы на пути не раз еще вздохнем
О ней, затерянной в Москве бескрайной,
И чье названье нам осталось тайной.
Die Stille Strasse
Die Stille Strasse: the young leaves of trees
Makes light noise, leaning over the fence,
Home – asleep... with luminous child's glance
We look up, where blueness pales in breeze.
German words with dumb face
We repeat after the Fraulein,
And the air is as if it dreams,
In it the evening the bell resonates.
Steps are sounding, measured and distinct,
Said farewell to day die stille
Strasse, and sleeps peacefully under the trees.
We will breathe more along the path
Of her, lost in Moscow boundless,
And whose name remains secret to us.
Don
1
Белая гвардия, путь твой высок:
Черному дулу -- грудь и висок.
Божье да белое твое дело:
Белое тело твое -- в песок.
Не лебедей это в небе стая:
Белогвардейская рать святая
Белым видением тает, тает...
Старого мира -- последний сон:
Молодость -- Доблесть -- Вандея -- Дон.
2
Кто уцелел -- умрет, кто мертв -- воспрянет.
И вот потомки, вспомнив старину:
-- Где были вы? -- Вопрос как громом грянет,
Ответ как громом грянет: -- На Дону!
-- Что делали? -- Да принимали муки,
Потом устали и легли на сон.
И в словаре задумчивые внуки
За словом: долг напишут слово: Дон.
3
Волны и молодость -- вне закона!
Тронулся Дон. -- Погибаем. -- Тонем.
Ветру веков доверяем снесть
Внукам -- лихую весть:
Да! Проломилась донская глыба!
Белая гвардия -- да! -- погибла.
Но покидая детей и жен,
Но уходя на Дон,
Белою стаей летя на плаху,
Мы за одно умирали: хаты!
Перекрестясь на последний храм,
Белогвардейская рать -- векам.
Don
1
White army, your way's a high one:
Temple and chest - to the black gun.
Your cause is white and divine:
Your white body - into the sand.
Not a flock of swans in the sky:
The sacred white army
Melts, melts with white sight..
The last dream of the old world:
Youth - Valor - Vandea - Don.
2
Who has survived will die, who has died will arise.
And now descendants, remember long gone the times:
Where were you? The question like thunder will roar,
Like thunder will “On the Don” will roar the answer!
"What did you do" "We were accepting torments,
Then grew tired and to sleep had gone.
And in the dictionary the thoughtful grandsons
Before the word "duty" is written word "Don."
3
Waves and youth - the law outside!
Don has moved - we drown - we die.
We ask the wind of time to bear
To grandsons a wicked rumour:
Yes! Broke the Don's ice!
The white army - Yes! – has died.
But with children and wives parting,
But on Don departing,
We died for one thing – huts! – a white flock
Flying into the dock
On the last church having baptized,
White army - for centuries.
DOUCE FRANCE
Adieu, France!
Adieu, France!
Adieu, France!
Marie Stuart
Мне Францией -- нету
Нежнее страны --
На долгую память
Два перла даны.
Они на ресницах
Недвижно стоят.
Дано мне отплытье
Марии Стюарт.
Douce France
Adieu, France!
Adieu, France!
Adieu, France!
Marie Stuart
To me there’s no other country
More tender than France –
Not for a long memory
Are given two pearls.
Without motion they stand
On eyelids.
Given to me to sail
To Mary Stuart.
EX-CI-DEVANT
Хоть сто мозолей -- трех веков не скроешь!
Рук не исправишь -- топором рубя!
О, откровеннейшее из сокровищ:
Порода! -- узнаю Тебя.
Как ни коптись над ржавой сковородкой --
Всe вкруг тебя твоих Версалей -- тишь.
Нет, самою косой косовороткой
Ты шеи не укоротишь.
Над снежным валом иль над трубной сажей
Дугой согбен, всe ж -- гордая спина!
Не окриком, -- всe той же барской блажью
Тебе работа задана.
Выменивай по нищему Арбату
Дрянную сельдь на пачку папирос --
Всe равенство нарушит -- нос горбатый:
Ты -- горбонос, а он -- курнос.
Но если вдруг, утомлено получкой,
Тебе дитя цветок протянет -- в дань,
Ты так же поцелуешь эту ручку,
Как некогда -- Царицы длань.
Ex-CI-Devant
A hundred calluses – you won’t hide three centuries!
Won’t fix the hands – chopping with an axe!
O, most frank of treasures:
Nature – you I’ll recognize.
However you smoke above the rusty pan of frying –
Around you in your Versalles – quiet.
No, with the most oblique shirt
The neck you won’t cut short.
Over the snowbank or pipe soot over
Bent with an arch, and – proud back!
Not shouting – with all the same whimsy lordly
Is assigned to you the work.
Change for the mendicant Arbat
Cheeses herring and cigarette pack
Violates all equality – nose humped!
He – snubbed nose, you - humpback.
But if suddenly, of paying tired,
The child will give in tribute to you flower,
Thus this hand you will kiss,
As it was queen’s hand once.
ICI-HAUT
1
Товарищи, как нравится
Вам в проходном дворе
Всеравенства -- перст главенства:
-- Заройте на горе!
В век распевай, как хочется
Нам -- либо упраздним,
В век скопищ -- одиночества
-- "Хочу лежать один" --
Вздох...
2
Ветхозаветная тишина,
Сирой полыни крестик.
Похоронили поэта на
Самом высоком месте.
Так и во гробе еще -- подъем
Он даровал -- несущим.
...Стало быть, именно на своем
Месте, ему присущем.
Выше которого только вздох,
Мой из моей неволи.
Выше которого -- только Бог!
Бог -- и ни вещи боле.
Всечеловека среди высот
Вечных при каждом строе.
Как подобает поэта -- под
Небом и над землею.
После России, где меньше он
Был, чем последний смазчик-
Равным в ряду -- всех из ряда вон
Равенства -- выходящих.
В гор ряду, в зорь ряду, в гнезд ряду,
Орльих, по всем утесам.
На пятьдесят, хоть, восьмом году --
Стал рядовым, был способ!
Уединенный вошедший в круг
Горе? -- Нет, радость в доме!
На сорок верст высоты вокруг
Солнечного да кроме
Лунного -- ни одного лица,
Ибо соседей -- нету.
Место откуплено до конца
Памяти и планеты.
3
В стране, которая -- одна
Из всех звалась Господней,
Теперь меняют имена
Всяк, как ему сегодня
На ум или не-ум (потом
Решим!) взбредет. "Леонтьем
Крещеный -- просит о таком-
то прозвище". -- Извольте!
А впрочем, что ему с холма,
Как звать такую малость?
Я гору знаю, что сама
Переименовалась.
Среди казарм, и шахт, и школ:
Чтобы душа не билась! --
Я гору знаю, что в престол
Души преобразилась.
В котлов и общего котла,
Всеобщей котловины
Век -- гору знаю, что светла
Тем, что на ней единый
Спит -- на отвесном пустыре
Над уровнем движенья.
Преображенье на горе?
Горы -- преображенье.
Гора, как все была: стара,
Меж прочих не отметишь.
Днесь Вечной Памяти Гора,
Доколе солнце светит --
Вожатому -- душ, а не масс!
Не двести лет, не двадцать,
Гора та -- как бы ни звалась --
До веку будет зваться
Волошинской.
(4)
-- "Переименовать!" Приказ --
Одно, народный глас -- другое.
Так, погребенья через час,
Пошла "Волошинскою горою"
Гора, названье Янычар
Носившая -- четыре века.
А у почтительных татар:
-- Гора Большого Человека.
(5)
Над вороным утесом --
Белой зари рукав.
Ногу -- уже с заносом
Бега -- с трудом вкопав
В землю, смеясь, что первой
Встала, в зари венце --
Макс! мне было -- так верно
Ждать на твоем крыльце!
Позже, отвесным полднем,
Под колокольцы коз,
С всхолмья да на восхолмье,
С глыбы да на утес --
По трехсаженным креслам:
-- Тронам иных эпох! --
Макс! мне было -- так лестно
Лезть за тобою -- Бог
Знает куда! Да, виды
Видящим -- путь скалист.
С глыбы на пирамиду,
С рыбы -- на обелиск...
Ну, а потом, на плоской
Вышке -- орлы вокруг --
Макс! мне было -- так просто
Есть у тебя из рук,
Божьих или медвежьих,
Опережавших "дай",
Рук неизменно-брежных,
За воспаленный край
Раны умевших браться
В веры сплошном луче.
Макс, мне было так братски
Спать на твоем плече!
(Горы... Себе на горе
Видится мне одно
Место: с него два моря
Были видны по дно
Бездны... два моря сразу!
Дщери иной поры,
Кто вам свои два глаза
Преподнесет с горы?)
...Только теперь, в подполье,
Вижу, когда потух
Свет -- до чего мне вольно
Было в охвате двух
Рук твоих... В первых встречных
Царстве -- о сам суди,
Макс, до чего мне вечно
Было в твоей груди!
==================
Пусть ни единой травки,
Площе, чем на столе --
Макс! мне будет -- так мягко
Спать на твоей скале!
Ici-Haut
1
How like you, comrades
There in the courtyard
All equalities are finger of domination:
Bury yourself in the mountain!
Sing for centuries as we please
Or we will abolish
In congregations’ age - loneliness
“I want to lie alone” –
Sigh…
2
Old Testament silence,
Gray wormwood cross.
They buried the poet in
The highest place.
So the rise - still in the coffin –
He bestowed on those who carry.
Therefore, it is in his own
Place inherent in him.
Above which there is only a sigh,
From my captivity.
Higher than him – only the divine!
God – and not one more thing.
All man among the heights
Eternal at every line.
How befitting a poet –
Above the ground and under the sky.
After Russia, where he was
Less than the lowest oiler –
Equal in row – everyone was
Going out of equality common.
In a row of mountains, in a row of dawn, in a row of nests,
Of eagles, on all the cliffs.
The eighth year, at fifty, at least –
Became a private, a way exists!
The solitary one who circle entered
Sorrow? – No, joy at home!
Forty versts in height around
Sunny except the moon –
Not a single man,
For there are no neighbours.
Place brought back to the end
Of memory and planet.
3
In country in which alone
For all she was called the Lord’s,
Now they are changing names
Anyone like him today
On the mind or not-mind (later decide!)
Climb up! “Leontiev baptized –
For such a nickname asks.”
If you please!
But what about him from the hill,
What is the name of a thing so small?
The mountain I know
That I myself renamed, so.
Among the barracks, mines and schools -
So that does not beat the soul! –
I know the mountain that was transformed
Into the soul’s throne.
In boilers and in boiler common,
Of the universal basin
I know that bright is the mountain
By the fact that on it one
Sleeps – on a sheer wasteland
Above the level of movement.
Transfiguration on the mountain?
Mountains are a transfiguration.
Mountain, how are things: old,
You will not among others note.
Today Eternal Memory mount,
As long as shines the sun -
To counsellor – souls, not masses!
Not two hundred years, not twenty,
That mountain – whatever is its name –
For centuries will be named
Voloshinskaya.
(4)
“Rename!” Order –
Is one, the voice of people
Is another.
So, burial in an hour,
I went to “Voloshin Mountain” -
Mountain, named Janissaries
Worn four centuries.
And among the respectful Tatars:
There is the mountain of the Big Man.
(5)
Over the raven cliff –
White dawn sleeve.
Leg - already with a skid
Running - hard to dig
Laughing into the ground
That first got up in the dawn crown -
Max! It was to me so true
Waiting on porch for you!
Later, sheer noon upon,
Under the bells of goats,
From hills to hills,
From a block to a cliff
For three-seated chairs: -
To the thrones of other eras! –
Max! I felt so flattering too
Climbing for you –
God knows where to! Yes, the views of the Seers
Are the path of the rocks.
From a block of a pyramid,
From the fish to the obelisk.
Well, and afterwards, on flat tower –
Eagles all around –
Max! It was so easy for me
To eat from your hands,
Divine or bearish,
Outstripping “Give,”
Hands of the invariably delirious,
Over the sore cliff
Wounds of those who knew how to take
In faith in a continuous beam.
Max, it was necessary
Upon your shoulder to dream.
(Mountains… to myself on the mountain
I see one place, just one:
From it two seas
At the bottom we can see.
Abyss… two seas at once!
Daughters of another time,
Who brings your two eyes
From the mountain?
Only now, underground,
I see when light went out –
How free I was
In coverage of two arms
Of yours… in the first comers
Kingdom – judge for yourself,
Max, how eternal for me
It was in your chest!
= = = = =
Let not a single grass
Flatter than on the table - Max!
I will be so soft
Asleep on your rock!
PERPETUUM MOBILE
Как звезды меркнут понемногу
В сияньи солнца золотом,
К нам другу друг давал дорогу,
Осенним делаясь листом,
-- И каждый нес свою тревогу
В наш без того тревожный дом.
Мы всех приветствием встречали,
Шли без забот на каждый пир,
Одной улыбкой отвечали
На бубна звон и рокот лир,
-- И каждый нес свои печали
В наш без того печальный мир.
Поэты, рыцари, аскеты,
Мудрец-филолог с грудой книг...
Вдруг за лампадой -- блеск ракеты!
За проповедником -- шутник!
-- И каждый нес свои букеты
В наш без того большой цветник.
Perpetuum Mobile
As the stars fade, one by one,
Under the golden shine of sun,
We gave to one another the road,
Turning to leaf of autumn,
And every one took trouble, his own,
In our without it dangerous home.
Each one of them with greeting we met,
Without worries went to feast,
With single smile we all did answer
The boom of tambourine and lyre,
And every one carried the sadness
In our sad world without this.
Poets, knights and the ascetics,
With much books, wise man – philologist...
Beyond the lamp – shining of rocket!
Joker – beyond the prophet!
And each one took his bouquets
Into our big business without it.
Ricordo Di Tivoli
Мальчик к губам приложил осторожно свирель,
Девочка, плача, головку на грудь уронила...
-- Грустно и мило! --
Скорбно склоняется к детям столетняя ель.
Темная ель в этой жизни видала так много
Слишком красивых, с большими глазами, детей
Нет путей
Им в нашей жизни. Их счастье, их радость -- у Бога
Море синет вдали, как огромный сапфир,
Детские крики доносятся с дальней лужайки,
В воздухе -- чайки...
Мальчик играет, а девочке в друге весь мир...
Ясно читая в грядущем, их ель осенила,
Мощная, мудрая, много видавшая ель!
Плачет свирель...
Девочка, плача, головку на грудь уронила.
Ricordo Di Tivoli
Boy carefully pressed a flute to his lips,
Girl to the chest crying dropped her head...
Woeful and dear! Mournfully bends
The century-old fir to the kids.
Dark fir tree saw so much in this life
Children too beautiful, with big eyes
There are no ways
For them in our life. Their happiness, joy – before Divine -
Like giant sapphire blue is the sea without end,
Children's shouts from far-off meadow carry,
Seagulls – in the air...
Boy plays, and girl's world is her friend...
Reading the future, the fir dawned upon them at rest,
Wise, mightily, having seen a lot!
Weeps the flute...
Girl, crying, dropped her head to the chest...
ROUGE ЕТ BLEUE
Девочка в красном и девочка в синем
Вместе гуляли в саду.
-- "Знаешь, Алина, мы платьица скинем,
Будем купаться в пруду?".
Пальчиком тонким грозя,
Строго ответила девочка в синем:
-- "Мама сказала -- нельзя".
====
Девушка в красном и девушка в синем
Вечером шли вдоль межи.
-- "Хочешь, Алина, все бросим, все кинем,
Хочешь, уедем? Скажи!"
Вздохом сквозь вешний туман
Грустно ответила девушка в синем:
-- "Полно! ведь жизнь -- не роман"...
===
Женщина в красном и женщина в синем
Шли по аллее вдвоем.
-- "Видишь, Алина, мы блекнем, мы стынем
Пленницы в счастье своем"...
С полуулыбкой из тьмы
Горько ответила женщина в синем:
-- "Что же? Ведь женщины мы!"
Rouge Et Bleue
Girl in the red dress and girl in the blue dress
Together in garden walked.
“Know, Alina, we'll throw off our dresses,
Will we swim in the pond?”
Threatening with the thin finger,
The girl in blue strictly said:
“Mother said no.”
=====
Girl in the red dress and girl in the blue dress
In the evening past boundaries walked.
“Do you want, Alina, we'll cast away all things,
Do you want, we'll leave? Talk!”
Girl in blue responded:
With a sigh through the fog vernal.
“Full! Life is not a novel”…
=====
Woman in red dress and woman in blue dress
Walked in alley together.
“See, Alina, we'll fade, we will freeze
In our happiness prisoners”...
With half-smile in the darkness
Bitterly the woman in blue answered:
“What? We are ladies!”
(БАЛКОН)
Ах, с откровенного отвеса --
Вниз -- чтобы в прах и в смоль!
Земной любови недовесок
Слезой солить -- доколь?
Балкон. Сквозь соляные ливни
Смоль поцелуев злых.
И ненависти неизбывной
Вздох: выдышаться в стих!
Стиснутое в руке комочком --
Что: сердце или рвань
Батистовая? Сим примочкам
Есть имя: -- Иордань.
Да, ибо этот бой с любовью
Дик и жестокосерд.
Дабы с гранитного надбровья
Взмыв -- выдышаться в смерть!
(BALCONY)
Ah, from a stark overlook
Down - into ash and tar!
To salt the underweight with tears
Of earthly love - what for?
Balcony. Darkness of evil
Kisses through salty rains.
And sigh of endless hatred:
Breathe out a poem's refrain!
What: heart or Batiste rabble
Is in the arm like stone
Tight? To such lotions
There is a name: Jordan!
This battle with love, I know,
Is wild and heartless, yes.
Even from granite brow
Soar - to breathe out in death!
(ВЗЯТИЕ КРЫМА)
И страшные мне снятся сны:
Телега красная,
За ней -- согбенные -- моей страны
Идут сыны.
Золотокудрого воздев
Ребенка -- матери
Вопят. На паперти
На стяг
Пурпуровый маша рукой беспалой
Вопит калека, тряпкой алой
Горит безногого костыль,
И красная -- до неба -- пыль.
Колеса ржавые скрипят.
Конь пляшет, взбешенный.
Все окна флагами кипят.
Одно -- завешено.
(Taking of Crimea)
I am dreaming scary dreams:
The wheelbarrow red,
Behind it – bent – are the sons
Of my homeland.
Lifting up the golden-haired
Child – mothers
Yell. On the porch
On the banner
Purple waving with fingerless hand
Will scream the cripple, with scarlet rag
A legless crutch is burning,
And the red dust – to heaven.
Creak the wheels with rust.
Frenzied, dances the horse.
All windows burn with flags.
One of them - hangs.
(Н. Н. В.)
"Не позволяй страстям своим
переступать порог воли твоей.
-- Но Аллах мудрее..."
(Тысяча и одна ночь)
1
Большими тихими дорогами,
Большими тихими шагами...
Душа, как камень, в воду брошенный
Всe расширяющимися кругами...
Та глубока -- вода, и та темна -- вода...
Душа на все века -- схоронена в груди.
И так достать ее оттуда надо мне,
И так сказать я ей хочу: в мою иди!
2
Целому морю -- нужно все небо,
Целому сердцу -- нужен весь Бог.
3
"То -- вопреки всему -- Англия..."
Пахнуло Англией -- и морем --
И доблестью. -- Суров и статен.
-- Так, связываясь с новым горем,
Смеюсь, как юнга на канате
Смеется в час великой бури,
Наедине с господним гневом.
В блаженной, обезьяньей дури
Пляша над пенящимся зевом.
Упорны эти руки, -- прочен
Канат, -- привык к морской метели!
И сердце доблестно, -- а впрочем,
Не всем же умирать в постели!
И вот, весь холод тьмы беззвездной
Вдохнув -- на самой мачте -- с краю --
Над разверзающейся бездной
-- Смеясь! -- ресницы опускаю...
4
Времени у нас часок.
Дальше -- вечность друг без друга!
А в песочнице -- песок --
Утечет!
Что меня к тебе влечет --
Вовсе не троя заслуга!
Просто страх, что роза щек --
Отцветет.
Ты на солнечных часах
Монастырских -- вызнал время?
На небесных на весах --
Взвесил -- час?
Для созвездий и для нас --
Тот же час -- один -- над всеми.
Не хочу, чтобы зачах --
Этот час!
Только маленький часок
Я у Вечности украла.
Только час -- на
Всю любовь.
Мой весь грех, моя -- вся кара.
И обоих нас -- укроет --
Песок.
5
"я в темноте ничего не чувствую:
что рука -- что доска".
Да, друг невиданный, неслыханный
С тобой. -- Фонарик потуши!
Я знаю все ходы и выходы
В тюремной крепости души.
Вся стража -- розами увенчана:
Слепая, шалая толпа!
-- Всех ослепила -- ибо женщина,
Всe вижу -- ибо я слепа.
Закрой глаза и не оспаривай
Руки в руке. -- Упал засов. --
Нет -- то не туча и не зарево!
То конь мой, ждущий седоков!
Мужайся: я твой щит и мужество!
Я -- страсть твоя, как в оны дни!
А если голова закружится,
На небо звездное взгляни!
6
-- "А впрочем. Вы ведь никогда
не ходите мимо моего дому..."
Мой путь не лежит мимо дому -- твоего.
Мой путь не лежит мимо дому -- ничьего.
А всe же с пути сбиваюсь,
(Особо весной!)
А всe же по людям маюсь,
Как пес под луной.
Желанная всюду гостья!
Всем спать не даю!
Я с дедом играю в кости,
А с внуком -- пою.
Ко мне не ревнуют жены:
Я -- голос и взгляд.
И мне не один влюбленный
Не вывел палат.
Смешно от щедрот незваных
Мне ваших, купцы!
Сама воздвигаю за ночь --
Мосты и дворцы.
(А что говорю, не слушай!
Всe мелет -- бабье!)
Сама поутру разрушу
Творенье свое.
Хоромы -- как сноп соломы -- ничего!
Мой путь не лежит мимо дому -- твоего.
7
Глаза участливой соседки
И ровные шаги старушьи.
В руках, свисающих как ветки --
Божественное равнодушье.
А юноша греметь с трибуны
Устал. -- Все молнии иссякли. --
Лишь изредка на лоб мой юный
Слова -- тяжелые, как капли.
Луна как рубище льняное
Вдоль членов, кажущихся дымом.
-- Как хорошо мне под луною --
С нелюбящим и нелюбимым.
8
"День -- для работы, вечер -- для беседы,
а ночью нужно спать."
Нет, легче жизнь отдать, чем час
Сего блаженного тумана!
Ты мне велишь -- единственный приказ! --
И засыпать и просыпаться -- рано.
Пожалуй, что и снов нельзя
Мне видеть, как глаза закрою.
Не проще ли тогда -- глаза
Закрыть мне собственной рукою?
Но я боюсь, что все ж не будут спать
Глаза в гробу -- мертвецким сном законным.
Оставь меня. И отпусти опять:
Совенка -- в ночь, бессонную -- к бессонным.
9
В мешок и в воду -- подвиг доблестный!
Любить немножко -- грех большой.
Ты, ласковый с малейшим волосом,
Неласковый с моей душой.
Червонным куполом прельщаются
И вороны, и голубки.
Кудрям -- все прихоти прощаются,
Как гиацинту -- завитки.
Грех над церковкой златоглавою
Кружить -- и не молиться в ней.
Под этой шапкою кудрявою
Не хочешь ты души моей!
Вникая в прядки золотистые,
Не слышишь жалобы смешной:
О, если б ты -- вот так же истово
Клонился над моей душой!
10
На бренность бедную мою
Взираешь, слов не расточая.
Ты -- каменный, а я пою,
Ты -- памятник, а я летаю.
Я знаю, что нежнейший май
Пред оком Вечности -- ничтожен.
Но птица я -- и не пеняй,
Что легкий мне закон положен.
11
Когда отталкивают в грудь,
Ты на ноги надейся -- встанут!
Стучись опять к кому-нибудь,
Чтоб снова вечер был обманут.
............. с канатной вышины
Швыряй им жемчуга и розы.
...... друзьям твоим нужны --
Стихи, а не простые слезы.
12
Сказавший всем страстям: Прости --
Прости и ты.
Обиды наглоталась всласть.
Как хлещущий библейский стих,
Читаю я в глазах твоих:
"Дурная страсть!"
В руках, тебе несущих есть,
Читаешь -- лесть.
И смех мой -- ревность всех сердец! --
Как прокаженных бубенец --
Гремит тебе.
И по тому, как в руки вдруг
Кирку берешь -- чтоб рук
Не взять (не те же ли цветы?),
Так ясно мне -- до тьмы в очах! --
Что не было в твоих стадах
Черней -- овцы.
Есть остров -- благостью Отца, --
Где мне не надо бубенца,
Где черный пух --
Вдоль каждой изгороди. -- Да. --
Есть в мире -- черные стада.
Другой пастух.
13
Да, вздохов обо мне -- край непочатый!
А может быть -- мне легче быть проклятой!
А может быть -- цыганские заплаты --
Смиренные -- мои
Не меньше, чем несмешанное злато,
Чем белизной пылающие латы
Пред ликом судии.
Долг плясуна -- не дрогнуть вдоль каната,
Долг плясуна -- забыть, что знал когда -- то
Иное вещество,
Чем воздух -- под ногой своей крылатой!
Оставь его. Он -- как и ты -- глашатай
Господа своего.
14
Суда поспешно не чини:
Непрочен суд земной!
И голубиной -- не черни
Галчонка -- белизной.
А впрочем -- что ж, коли не лень!
Но всех перелюбя,
Быть может, я в тот черный день
Очнусь -- белей тебя!
15
"Я не хочу -- не могу --
и не умею Вас обидеть."
Так из дому, гонимая тоской,
-- Тобой! -- всей женской памятью, всей жаждой,
Всей страстью -- позабыть! -- Как вал морской,
Ношусь вдоль всех штыков, мешков и граждан.
О вспененный высокий вал морской
Вдоль каменной советской Поварской!
Над дремлющей борзой склонюсь -- и вдруг --
Твои глаза! -- Все руки по иконам --
Твои! -- О, если бы ты был без глаз, без рук,
Чтоб мне не помнить их, не помнить их, не помнить!
И, приступом, как резвая волна,
Беру головоломные дома.
Всех перецеловала чередом.
Вишу в окне. -- Москва в кругу просторном.
Ведь любит вся Москва меня! -- А вот твой дом...
Смеюсь, смеюсь, смеюсь с зажатым горлом.
И пятилетний, прожевав пшено:
-- "Без Вас нам скучно, а с тобой смешно"...
Так, оплетенная венком детей,
Сквозь сон -- слова: "Боюсь, под корень рубит --
Поляк... Ну что? -- Ну как? -- Нет новостей?"
-- "Нет, -- впрочем, есть: что он меня не любит!"
И, репликою мужа изумив,
Иду к жене -- внимать, как друг ревнив.
Стихи -- цветы -- (И кто их не дает
Мне за стихи?) В руках -- целая вьюга!
Тень на домах ползет. -- Вперед! Вперед!
Чтоб по людскому цирковому кругу
Дурную память загонять в конец, --
Чтоб только не очнуться, наконец!
Так от тебя, как от самой Чумы,
Вдоль всей Москвы -- ....... длинноногой
Кружить, кружить, кружить до самой тьмы --
Чтоб, наконец, у своего порога
Остановиться, дух переводя...
-- И в дом войти, чтоб вновь найти -- тебя!
16
Восхищенной и восхищeнной,
Сны видящей средь бела дня,
Все спящей видели меня,
Никто меня не видел сонной.
И оттого, что целый день
Сны проплывают пред глазами,
Уж ночью мне ложиться -- лень.
И вот, тоскующая тень,
Стою над спящими друзьями.
17
Пригвождена к позорному столбу
Славянской совести старинной,
С змеею в сердце и с клеймом на лбу,
Я утверждаю, что -- невинна.
Я утверждаю, что во мне покой
Причастницы перед причастьем.
Что не моя вина, что я с рукой
По площадям стою -- за счастьем.
Пересмотрите всe мое добро,
Скажите -- или я ослепла?
Где золото мое? Где серебро?
В моей руке -- лишь горстка пепла!
И это всe, что лестью и мольбой
Я выпросила у счастливых.
И это всe, что я возьму с собой
В край целований молчаливых.
18
Пригвождена к позорному столбу,
Я все ж скажу, что я тебя люблю.
Что ни одна до самых недр -- мать
Так на ребенка своего не взглянет.
Что за тебя, который делом занят,
Не умереть хочу, а умирать.
Ты не поймешь, -- малы мои слова! --
Как мало мне позорного столба!
Что если б знамя мне доверил полк,
И вдруг бы ты предстал перед глазами
С другим в руке -- окаменев как столб,
Моя рука бы выпустила знамя...
И эту честь последнюю поправ,
Прениже ног твоих, прениже трав.
Твоей рукой к позорному столбу
Пригвождена -- березкой на лугу
Сей столб встает мне, и не рокот толп --
То голуби воркуют утром рано...
И всe уже отдав, сей черный столб
Я не отдам -- за красный нимб Руана!
19
Ты этого хотел. -- Так. -- Аллилуйя.
Я руку, бьющую меня, целую.
В грудь оттолкнувшую -- к груди тяну,
Чтоб, удивясь, прослушал -- тишину.
И чтоб потом, с улыбкой равнодушной:
-- Мое дитя становится послушным!
Не первый день, а многие века
Уже тяну тебя к груди, рука
Монашеская -- хладная до жара! --
Рука -- о Элоиза! -- Абеляра.
В гром кафедральный -- дабы насмерть бит
Ты, белой молнией взлетевший бич!
20
Сей рукой, о коей мореходы
Протрубили на сто солнц окрест,
Сей рукой, в ночах ковавшей -- оды,
Как неграмотная ставлю -- крест.
Если ж мало, -- наперед согласна!
Обе их на плаху, чтоб в ночи
Хлынувщим -- веселым валом красным
Затопить чернильные ручьи!
21
И не спасут ни стансы, ни созвездья.
А это называется -- возмездье
За то, что каждый раз,
Стан разгибая над строкой упорной,
Искала я над лбом своим просторным
Звезд только, а не глаз.
Что самодержцем Вас признав на веру,
-- Ах, ни единый миг, прекрасный Эрос,
Без Вас мне не был пуст!
Что по ночам, в торжественных туманах,
Искала я у нежных уст румяных --
Рифм только, а не уст.
Возмездие за то, что злейшим судьям
Была -- как снег, что здесь, под левой грудью
Вечный апофеоз!
Что с глазу на глаз с молодым Востоком
Искала я на лбу своем высоком
Зорь только, а не роз!
22
Не так уж подло и не так уж просто,
Как хочется тебе, чтоб крепче спать.
Теперь иди. С высокого помоста
Кивну тебе опять.
И, удивленно подымая брови,
Увидишь ты, что зря меня чернил:
Что я писала -- чернотою крови,
Не пурпуром чернил.
23
Кто создан из камня, кто создан из глины,
А я серебрюсь и сверкаю!
Мне дело -- измена, мне имя -- Марина,
Я -- бренная пена морская.
Кто создан из глины, кто создан из плоти --
Тем гроб и надгробные плиты...
-- В купели морской крещена -- и в полете
Своем -- непрестанно разбита!
Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сети
Пробьется мое своеволье.
Меня -- видишь кудри беспутные эти? --
Земною не сделаешь солью.
Дробясь о гранитные ваши колена,
Я с каждой волной -- воскресаю!
Да здравствует пена -- веселая пена --
Высокая пена морская!
24
Возьмите всe, мне ничего не надо.
И вывезите в..................................
Как за решетку розового сада
Когда -- то Бог -- своей рукою -- ту.
Возьмите все, чего не покупала:
Вот .................. и....... и тетрадь.
Я все равно -- с такой горы упала,
Что никогда мне жизни не собрать!
Да, в этот час мне жаль, что так бесславно
Я прожила, в таком глубоком сне, --
Щенком слепым! -- Столкнув меня в канаву,
Благое дело сотворите мне.
И вместо той -- как ......................
Как рокот площадных вселенских волн --
Вам маленькая слава будет -- эта:
Что из -- за Вас ...... -- новый холм.
25
СМЕРТЬ ТАНЦОВЩИЦЫ
Вижу комнату парадную,
Белизну и блеск шелков.
Через всe -- тропу громадную
-- Черную -- к тебе, альков.
В головах -- доспехи бранные
Вижу: веер и канат.
-- И глаза твои стеклянные,
Отражавшие закат.
26
Я не танцую, -- без моей вины
Пошло волнами розовое платье.
Но вот обеими руками вдруг
Перехитрeн, накрыт и пойман -- ветер.
Молчит, хитрец. -- Лишь там, внизу колен,
Чуть -- чуть в краях подрагивает. -- Пойман!
О, если б Прихоть я сдержать могла,
Как разволнованное ветром платье!
27
Глазами ведьмы зачарованной
Гляжу на Божие дитя запретное.
С тех пор как мне душа дарована,
Я стала тихая и безответная.
Забыла, как речною чайкою
Всю ночь стонала под людскими окнами.
Я в белом чепчике теперь -- хозяйкою
Хожу степенною, голубоокою.
И даже кольца стали тусклые,
Рука на солнце -- как мертвец спеленутый.
Так солон хлеб мой, что нейдет, во рту стоит,
А в солонице соль лежит нетронута...
(N. N. V.)
“Do not allow your passions
To cross the threshold of your will.
- But Allah is wiser…”
(Thousand and one night)
1
On large and quiet streets,
With large and quiet steps…
Like stone in water thrown
All in expanding circles, the soul…
Quiet there is water, and dark is the water…
The soul buried to the chest for all time –
And I so need over me to get her,
And I want to say this to her: go to mine!
2
To the whole sea – is necessary all sky,
To the whole heart – is necessary all God.
3
“That – in spite of everything – England…”
Smelled of England and sea
And valor. Harsh and stately is its load.
Thus, contacting with new grief,
She sleeps, like shipboy on the rope.
She laughs in hour of the great flurry,
With the master’s rage alone.
In the blessed, simian folly
Dances while foaming at the throat.
Stubborn are arms – durable
Is rope – used to sea blizzard!
And childhood valorous –
However not all will die in bed!
And now, the chill of cold starless
Sighs – in the mast – to the edge –
Over unfolding abyss
Laughing – I lower the eyelash.
4
We have but an hour of time.
Further – eternity without one another!
And in sandbox the sand
Will pour out!
What to you draws me –
It is not triple merit!
Simply the fear
That the pink cheeks will flower.
On the monastery sun clock
Has time been called for?
Over the heavenly weights –
Will weigh – the hour?
For constellations and us –
Thus one hour over all others.
I don’t want to see wither
This hour!
Only the little hour
From Eternity I stole.
Only hour – for
Love as a whole.
All my sin and my punishment.
And will cover us both
The sand.
5
“In darkness I feel nothing:
What hand – what board”
Yes, friend unseen, unheard of
With you. Turn flashlight off!
All the ins and outs I know
In the castle of the soul.
All the guard – by roses crowned:
Blinded and insane, the crowd!
Blinded all – because of a broad,
I see all – because I am blind.
Close your eyes and do not challenge
Arm from arm. Bolt fell to the earth.
No – you aren’t glow or a cloud!
Waits for the passengers my horse!
Take heart: I am your shield and manhood!
I am your passion, as in those days!
And if the head will be whirling,
Look upon the starry skies!
6
“And however. You do not come
To my house…”
My way does not lie near the house – yours.
My way does not lie near the house – no one’s.
And I get lost on the roads
(Especially in spring!)
But all the same for people I labor
Like dog under the moon.
A welcome guest everywhere!
I won’t let you snooze!
With the grandfather I play bones,
I sing with the grandson.
What women are not jealous:
I am the sight and the voice.
And to me not one enamored
Brought out the chambers.
It is funny for me,
Merchants, from your uncalled for bounty!
And in the night I raise
Bridges and palaces.
(And I say, do not hear!
All that is woman’s grinds!)
In morning I will shatter
Creation of yours.
Mansions – nothing like the sheafs of straw -
My way does not lie past your home.
7
The eyes of sympathetic neighbour
And old woman’s even steps.
In the arms, hanging like branches –
Is the divine indifference.
And to the thunder from the podium
The youth grew tired. Lightning dried up.
Just at times on my youthful forehead
Fall words – heavy, just like drops.
The moon is like the rags of linen
Along the limbs, seeming smoke above.
How good it is under the moon
For the unloving and unloved.
8
No, it is easier to give life away
Than the fog blessed in an hour!
You command me – the only order!
And early to fall asleep and awake.
Perhaps I cannot once again
See, as the eyes I close.
Is it not simpler to close
The eyes with one’s own hand?
But I fear that there will not sleep eyes
Within the coffin – deadly sleeping.
Leave me… And again leave me:
Owl in the night, insomnia – to the sleepless.
9
In bag and water – is valiant feat!
It is a big sin to love a bit.
You, tender from the smallest hair,
With my soul have not been tender.
Seduced by cupolas golden
Are ravens and doves.
Curls – all whims are forgiven,
Like hyacinth – curls.
Sin above church covered with gold
Circle – and I don’t pray at it.
And you do not want to keep my soul
Under the curly hat!
Into the golden locks delving,
We do not hear the funny complaint:
O, if you – devoutly -
Had over my soul bent!
10
Over my pale frailty
You look, wasting not a word.
You – are a stone, I sing,
I fly, you are a monument.
I know, that the tenderest May
Is worthless before eternity’s eye.
Is small. But I’m bird and don’t blame,
That the law over me is light.
11
When they are pushing into chest,
You don’t rely on legs – they stand!
Knocking again of someone else,
That like night was deceived again.
…… from height of cable car
Throw them pearls and roses.
…… such are the needed friends –
Not just tears but the poems.
12
Saying to all passions: Forgive –
And you forgive.
Resentment swallowed relish.
Like slashing biblical verse
“Passion foolish,”
I read in your eyes.
In hands, as for you essence I bear,
You read – flattery. And my laughter –
Of all hearts jealous!
Like a bell of the leprous –
Thunders at you.
And for this, that suddenly in hand
You take the pick – that the hands
You cannot take (not the same flowers?),
Thus it is clear to me – in eyes till darkness!
That in your garden nowhere
Are sheep blacker.
There’s island – good Father’s will,
Where I have no use of the bell,
Where is the black fluff and down –
Along every hedge grown.
There are in the world - black herds.
Another shepherd.
13
Yes, sighs about me – endless edges!
And maybe – it is easier being cursed!
And maybe – the gypsy patches –
Humble ones – not lesser than the unmixed gold
Plates blazing through whiteness
Before judge’s likeness.
Duty of dancer – not to falter at the rope,
Duty of dancer – to forget, that someone had known
A substance of other kind,
That air – under your winged foot!
Leave her. He – like you – heralds
His lord.
14
Do not repair ships hastily:
Fragile the earthly court will be!
And a pigeon’s not blackness
Jackdaw - with whiteness.
However – well, if you’re not lazy!
But having loved everyone I knew,
Maybe, on a black day,
I will wake up – whiter than you!
15
Thus from the house, chased down by ennui,
You – with all thirst, with woman’s memory,
With all passion – to forgive! As wave of a sea,
I run along all the bayonets, sacks and citizenry.
Oh the high foamed wave of sea
Along the Soviet stone Povarsky!
I bend over the dreaming greyhound – and
Your eyes! All hands all the icons along –
Yours! If you were without eyes or hands
That you would not recall, would not recall, would not recall!
And like a frisky wave, attacking,
The puzzling houses I am taking.
I kissed all in a row.
I see through window. In spacious circle is Moscow.
Moscow loves me! And here’s your home…
I laugh, I laugh, I laugh with a pinched throat.
And the five year old, chewing the grain:
“With you it is fun, without you it’s boring.”
Thus, braided with the garden of the kids,
Through sleep – words: “I’m afraid that the Pole
Beats under root. Well so? Well how? No news?”
“No – however, yes: That he loves me not at all!”
Thus, with my husband’s replica amazed,
I go to the wife – listen, like a jealous friend.
Poems – flowers – (and who does not give
Me for my poems?) In arms – is the whole flurry!
Shade crawls on houses. Ahead! Ahead!
That before the circle circus of men
Will drive foul memory into an end –
So that he not awaken, in the end!
Thus from you, like from the very Plague
Along all Moscow… as one long-legged
To circle, circle, circle till darkness –
That, at my porch, in the end, stands.
To stop, catching the breath anew…
And into house to go, so that again to find – you!
16
Delighted and delighted,
Dreams in the day seeing,
Everyone saw me asleep,
No one saw me sleepy.
And for that, the whole day
Dreams float under your eyes,
At night to divine – is laziness.
And here, the shadow of angst,
Stands over sleeping friends.
17
Nailed to the shameful pole
Of ancient Slavic conscience,
With snake in heart and stigma in forehead
I affirm that I’m – innocent.
I affirm, that in me is stillness
Of participants before a sacrament.
That it’s not my fault that I stand
On the squares – for happiness.
Revise all my good,
Say – or have I gone blind?
Where is my silver? Where my gold?
Just handful of dust - in my hand!
And that all, with entreaty and flattery,
I asked from ones blissful.
And that all, I will take with thee,
Into the land of the silent kisses.
18
Nailed to the pole of shame
“I love you” is what I would say.
That not one to the bosom – mother
Thus does not glance upon her child.
Thus for you, who is busy with deeds,
I want to die but not to be deceased.
You won’t fathom – my words are small
How little of the shameful pole!
That regiment would trust me with the flag,
And suddenly before the eyes appear
With - petrified like pole - other in hand
My hand would have released the banner…
And in this honor of the trampling last,
Lower than your feet, lower than grass.
Upon the shameful pole, with your hand – so –
I am nailed like a birch on the meadow
This pole stands up and there’s no roar of crowds –
The doves in the morning make cooing sounds…
And giving all away, like a black pole
I will not give away for Rouane’s red halo!
19
You wanted this. Thus. Halleluiah.
I kiss the hand that’s giving me a beating.
Pushed away in the chest – I pull to my chest,
That, surprised, would hear - silence.
And that later, with indifferent smile:
Obedient becomes my child!
For the first day, and for centuries,
I pull you to the chest,
Monk’s arm – cold to fire!
Arm – Elouise! - Abelyar.
In cathedral thunder – to the death beat
You, white lightning soared whip!
20
With the hand, about which the sailors
Trumpeted around hundred suns,
With this hand, forged at night – the odes,
Like an illiterate I put the cross.
If there’s little – in advance I’m agreeing!
Both on chopping block, that in the night
Gushing – to drown the rivers
Of ink with happy red shaft.
21
Will not save us stanzas or constellation.
And this is called – retribution
For that each time,
Unbending camp over the stubborn line,
Over the spacious forehead sought to find
Many stars, but not an eye.
That autocrat recognized you on faith,
Ah, not one moment, beautiful Eros,
Could I have been You without!
That at the night, in solemn mists,
I sought for tender ruddy lips -
Rhyme only, and not the mouth.
Vengeance that for the meanest
Judges I was – like snow, as is, under left chest
Eternal apotheosis!
That eye to eye with the young East
Upon the high forehead I sought
Dawn only, and not roses!
22
It is not vile and it is not simple,
How you want to have a better sleep. And
Then go. From the high balustrade
I nod again.
And, in surprise raising brows,
You’ll see that you in vain inked me:
That I wrote – with blackness of blood,
Not with the purple of the ink.
23
Who's made of stone, who's made of mud,
And I'm made from silver and shine.
My act is betrayal, my name is Marina,
The fragile sea foam am I.
Who is made from mud, who is made from flesh -
There's coffin and coffin plates..
Baptized in a sea font and unceasingly
Broken in my flight!
Through every heart, through every net
Will poke its head my will.
You will not make me the salt of the earth
Can you see these my loose curls?
I resurrect with each wave, pounding
Against your granite knees!
May be well the foam - the high foam -
The happy foam of the seas!
24
Take everything, I need nothing.
And you will take out in …………..
How through the lattice of pink garden
When – there’s God – with his hand.
Take what you had not shopped for:
Here … and … and notepad.
I’m all the same – from the mountain fallen,
That never my life will I collect!
Yes, in this hour it’s pity, that ingloriously
I lived, in such deep sleep,
Blind puppy! Pushing me into the fosse
Kind deed you do for me.
And instead of that – like ….
Like roar of waves universal and areal –
You’ll get small glory – this:
That from – for you is …… - a new hill.
25
DEATH OF A DANCER
I behold a pompous room,
Whiteness and silks shining through.
Through it all – a giant pathway -
Black – and the alcove, to you.
In heads – offensive armors
I see: the rope and the fan.
And your eyes of glass
Reflecting the setting sun.
26
I do not dance – without my fault
In waves went the pink dress.
But suddenly with two arms
Wind was outwitted, covered and caught.
He’s silent, sly. Just there, under the knees,
A bit – shakes lightly at the edge – Caught!
Oh, if I could restrain the whim,
Like a dress blown by the wind!
27
With an enchanted witch’s eyes
I look on God’s forbidden child.
From then given, my soul is,
And I became quiet and mild.
Forgot, that like the river seagull
Under the windows I moaned all night.
And in white cap again – like a hostess
I walk sedated and blue-eyed.
And now dim are all the rings,
Hand over sun – like swaddled corpse.
Thus salty is my bread, in the mouth it stands,
And lies the salt in the saltwort.
(ОТГОЛОСКИ СТОЛА)
Плоска -- доска, а всe впитывает,
Слепа -- доска, а всe считывает,
(Пустым -- доска: и ящика нет!)
Сухим -- доска, а всe взращивает!
Нема -- доска, а всe сказывает!
(Echoes of the Table)
Flat is the board, but it absorbs all things,
Blind is the board, but it reads all things,
(Empty is the board! And there is no box!)
Dry is the board, and it nurtures all things!
Dumb – is the board, and it says all things!
(ОТРЫВОК) (1)
Где-то маятник качался, голоса звучали пьяно.
Преимущество мадеры я доказывал с трудом.
Вдруг заметил я, как в пляске закружилися стаканы,
Вызывающе сверкая ослепительным стеклом.
Что вы, дерзкие, кружитесь, ведь настроен я не кротко.
Я поклонник бога Вакха, я отныне сам не свой.
А в соседней зале пели, и покачивалась лодка,
И смыкались с плеском волны над уставшей головой.
(Fragment) (1)
Somewhere pendulum was swinging, drunkenly shouted the voices.
With much work I tried to prove the virtues of madeira wine.
And then suddenly I noticed how in dance circled the glasses,
Calling on me with the glass that almost blinded in its shine.
Why you, daring ones, are circling, I am not humbly disposed,
I am follower of Bacchus, I am not my own man.
And they sang in nearby ball hall, and was swinging just the boat,
And the splashing waves were meeting overtop the tired head.
(ОТРЫВОК) (2)
Как пьют глубокими глотками
-- Непереносен перерыв! --
Так -- в памяти -- глаза закрыв,
Без памяти -- любуюсь Вами!
Как в горло -- за глотком глоток
Стекает влага золотая,
Так -- в памяти -- за слогом слог
Наречья галльского глотаю.
(Fragment) (2)
Like they drink with deep sips -
Break is not scheduled entire
Thus – in memory – closing the eyes,
With no memory – I you admire.
Like in throat – with the sip, sip –
The golden moisture does drip,
Thus – in memory – after syllables
I swallow Gallic dialect.
(ШУТОЧНОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ)
Придет весна и вновь заглянет
Мне в душу милыми очами,
Опять на сердце легче станет,
Нахлынет счастие -- волнами.
Как змейки быстро зазмеятся
Все ручейки вдоль грязных улицев,
Опять захочется смеяться
Над глупым видом сытых курицев.
А сыты курицы -- те люди,
Которым дела нет до солнца,
Сидят, как лавочники -- пуды
И смотрят в грязное оконце.
(Joke Poem)
Spring will come again and look inside
My soul with her dear eyes,
It will be light upon my heart
With waves will be brought happiness.
Like snakes will snake quietly
The streams along the dirty streetesses,
Again I'll want to chuckle mightily
Over the dumb sight of full chickenses.
And the full chickenses – are people,
Who have nothing to do whatever,
And looking into dirty window
Just like shopkeepers they sit there.