“Идет по луговинам лития.”
“Идешь, на меня похожий”
“Идите же! -- Мой голос нем”
ИЗ СКАЗКИ В ЖИЗНЬ
ИЗ СКАЗКИ -- В СКАЗКУ
“Из Польши своей спесивой”
“Из строгого, стройного храма”
ИНЦИДЕНТ ЗА СУПОМ
ИОАНН
ИОСИФ
ИСПОВЕДЬ
ИТОГ ДНЯ
“Ищи себе доверчивых подруг,”
ИЮЛЬ – АПРЕЛЮ
“Июнь. Июль. Часть соловьиной дрожи.”
“И взглянул, как в первые раза”
“И вот исчез, в черную ночь исчез,”
“И вот, навьючив на верблюжий горб,”
“И всe вы идете в сестры,”
“И в заточеньи зимних комнат”
“И другу на руку легло”
“И если руку я даю –"
“И зажег, голубчик, спичку.”
“И как прежде оне улыбались”
“И Кто-то, упав на карту,”
“И не плача зря”
“И поплыл себе -- Моисей в корзине!”
“И скажешь ты:”
“И сказал Господь:”
“И уж опять они в полуистоме”
“Идет по луговинам лития.”
Идет по луговинам лития.
Таинственная книга бытия
Российского ~ где судьбы мира скрыты --
Дочитана и наглухо закрыта.
И рыщет ветер, рыщет по степи:
-- Россия! -- Мученица! -- С миром -- спи!
* * * * *
He walks through lithium meadows.
The mysterious book of the existence
Russian – where fates of world are hid -
Closed tightly and is read.
And prowls the wind, prowls on the steppe:
Russia – Martyr! With the world – sleep!
“Идешь, на меня похожий”
Идешь, на меня похожий,
Глаза устремляя вниз.
Я их опускала-тоже!
Прохожий, остановись!
Прочти -- слепоты куриной
И маков набрав букет-
Что звали меня Мариной
И сколько мне было лет.
Не думай, что здесь-могила,
Что я появлюсь, грозя...
Я слишком сама любила
Смеяться, когда нельзя!
И кровь приливала к коже,
И кудри мои вились...
Я тоже была, прохожий!
Прохожий, остановись!
Сорви себе стебель дикий
И ягоду ему вслед:
Кладбищенской земляники
Крупнее и слаще нет.
Но только не стой угрюмо,
Главу опустив на грудь.
Легко обо мне подумай,
Легко обо мне забудь.
Как луч тебя освещает!
Ты весь в золотой пыли...
-- И пусть тебя не смущает
Мой голос из-под земли.
* * * * *
You walk, looking just like me,
Lowering your eyes.
I lowered them also!
Stop, passerby!
Read - having gathered a bouquet
Of many flowers -
That my name was Marina
And how old I was.
Don't think I'll appear with menace,
That a grave here is hidden..
I loved to laugh too much
When it was forbidden.
And blood to the skin was rushing,
And twisted, the curls of my hair..
I once was too, passerby!
Passerby, stop and stare!
Tear off for yourself a wild stem
And thereafter a berry:
There are no strawberries sweeter
Or bigger than at cemetery.
But only don't grimly stand there,
On the chest lowering your head.
Lightly about me remember,
Lightly about me forget.
How the ray alights you!
You're in golden dust dressed..
And at my voice from below
Do not you be distressed.
“Идите же! -- Мой голос нем”
Идите же! -- Мой голос нем
И тщетны все слова.
Я знаю, что ни перед кем
Не буду я права.
Я знаю: в этой битве пасть
Не мне, прелестный трус!
Но, милый юноша, за власть
Я в мире не борюсь.
И не оспаривает Вас
Высокородный стих.
Вы можете-из-за других-
Моих не видеть глаз,
Не слепнуть на моем огне,
Моих не чуять сил...
Какого демона во мне
Ты в вечность упустил!
Но помните, что будет суд,
Разящий, как стрела,
Когда над головой блеснут
Два пламенных крыла.
* * * * *
Walk on! My voice is dumb
And all the words in vain.
I know that before all
I will not be correct.
I know: to fall in this battle
Is not for me, fine coward!
But, dear youth, in the world
I’m not fighting for power.
And won’t disturb You
The noble verse.
You maybe without others –
Cannot see my eyes,
Don’t go blind on my fire
I do not smell my powers…
What kind of demon in me
You missed into eternity.
But remember, that there will be trial,
Striking like an arrow zings,
When over the head will shine
Two fiery wings.
ИЗ СКАЗКИ В ЖИЗНЬ
Хоть в вагоне темном и неловко,
Хорошо под шум колес уснуть!
Добрый путь. Жемчужная Головка,
Добрый путь!
Никому -- с участьем или гневно --
Не позволь в былое заглянуть.
Добрый путь, погибшая царевна,
Добрый путь!
From Tales To Life
Though it's dark and awkward in carriage,
It is good to sleep to sound of wheels!
Bon Voyage. Head of pearls,
Bon Voyage!
To no one – with share or in rage -
Do not let me look into the past.
Bon Voyage, princess deceased,
Bon Voyage.
ИЗ СКАЗКИ -- В СКАЗКУ
Все твое: тоска по чуду,
Вся тоска апрельских дней,
Все, что так тянулось к небу, --
Но разумности не требуй.
Я до самой смерти буду
Девочкой, хотя твоей.
Милый, в этот вечер зимний
Будь, как маленький, со мной.
Удивляться не мешай мне,
Будь, как мальчик, в страшной тайне
И остаться помоги мне
Девочкой, хотя женой.
From Fairy Tale – Into Fairy Tale
All is yours: longing for miracle,
Longing for the days of April,
All that stretching to the skies -
But for wisdom do not ask.
All the way to very death
I will be a girl, though yours.
Dear one, in this winter even be
Like a little one, with me.
To wonder do not inhibit,
Be, like boy, in fearful secret
And help me to stay alive
As a girl, though a wife.
“Из Польши своей спесивой”
Из Польши своей спесивой
Принес ты мне речи льстивые,
Да шапочку соболиную,
Да руку с перстами длинными,
Да нежности, да поклоны,
Да княжеский герб с короною.
-- А я тебе принесла
Серебряных два крыла.
* * * * *
From your arrogant Poland
You brought to me flattering speeches,
And sable hat,
And hand with long fingers,
And tenderness, and bows,
And prince coat of arms and crown.
And I to you did give
Two silver wings.
“Из строгого, стройного храма”
Из строгого, стройного храма
Ты вышла на визг площадей...
-- Свобода! -- Прекрасная Дама
Маркизов и русских князей.
Свершается страшная спевка, --
Обедня еще впереди!
-- Свобода! -- Гулящая девка
На шалой солдатской груди!
26 мая 1917
(Бальмонт, выслушав: -- Мне не нравится --
твое презрение к девке! Я -- о6ижен за
девку! Потому что -- (блаженно --
заведенные глаза) -- иная девка...
Я: -- Как жаль
что я не могу тебе ответить: --
"Как и иной солдат...")
* * * * *
From the strict, elegant temple
You went on the screeching of squares...
Freedom! The beautiful Lady
Of Russian princes and marquises.
Goes forth the fearful rehearsal -
Lunch is still ahead!
Freedom! The partying girl
On soldier's mischievous chest!
(Balmont, listen: I do not like
your contempt for the girl! I am insulted
over the girl! Because – (blissfully -
instituted the eyes) – another girl...
I: What pity
That I can't respond to you:
“How is another soldier...”)
ИНЦИДЕНТ ЗА СУПОМ
-- "За дядю, за тетю, за маму, за папу"...
-- "Чтоб Кутику Боженька вылечил лапу"...
-- "Нельзя баловаться, нельзя, мой пригожий!".
(Уж хочется плакать от злости Сереже.)
-- "Не плачь, и на трех он на лапах поскачет".
Но поздно: Сереженька-первенец -- плачет!
Разохалась тетя, племянника ради
Усидчивый дядя бросает тетради,
Отец опечален: семейная драма!
Волнуется там, перед зеркалом, мама...
-- "Ну, нянюшка, дальше! Чего же вы ждете?"
-- "За папу, за маму, за дядю, за тетю"...
Soup Incident
“For uncle, for aunt, for mother, for father”
“That God paw of Kutik would heal”
“We can't mess around, we cannot, my dear!”
(From anger Sergei desires to weep.)
“Don't cry, on three legs he will go running.”
Too late: Sergei the first-born is crying!
The aunt has said oh, for her nephew
The uncle, plodding, the notebook throws,
The father is sad: A family drama!
Before the mirror worries the mama...
“Well nanny, further! Whom for do you wait?”
“For father, for mother, for uncle, for aunt”...
ИОАНН
1
Только живите! -- Я уронила руки,
Я уронила на руки жаркий лоб.
Так молодая Буря слушает Бога
Где-нибудь в поле, в какой -- нибудь темный час.
И на высокий вал моего дыханья
Властная вдруг -- словно с неба -- ложится длань.
И на уста мои чьи-то уста ложатся.
-- Так молодую Бурю слушает Бог.
2
Запах пшеничного злака,
Ветер, туман и кусты...
Буду отчаянно плакать --
Я, и подумаешь -- ты,
Длинной рукою незрячей
Гладя раскиданный стан,
Что на груди твоей плачет
Твой молодой Иоанн.
3
Люди спят и видят сны.
Стынет водная пустыня.
Все у Господа -- сыны,
Человеку надо -- сына.
Прозвенел кремнистый путь
Под усердною ногою,
И один к нему на грудь
Пал курчавой головою.
Люди спят и видят сны.
Тишина над гладью водной.
-- Ты возьми меня в сыны!
-- Спи, мой сын единородный.
4
Встречались ли в поцелуе
Их жалобные уста?
Иоанна кудри, как струи
Спадают на грудь Христа.
Умилительное бессилье!
Блаженная пустота!
Иоанна руки, как крылья,
Висят по плечам Христа.
John
1
Only you live! I dropped my hands,
I dropped on hands the hot forehead.
Thus the young storm will listen to God
In some late time, somewhere in the field.
And on the high shaft of my breath
As if from the sky – falls suddenly the powerful arm.
And on my lips lie down somebody's lips.
Thus God listens to the youthful storm.
2
The smell of the wheat grain,
Wind, bushes and fog too...
I will be desperately crying -
I, and will think – you,
Petting the scattered flock
With the blind one’s long arm
That on the chest of yours
Our young John will cry.
3
People sleep and they have dreams.
Water desert will chill.
Sons - all divine,
A man needs – a son.
Rang the siliceous way
At foot's stubbornness
And one to him to the chest
Fell with the curly head.
People sleep and have dreams.
Above water it's quiet.
“As a son you adopt me!”
“My begotten son, go to bed.”
4
Did you meet in a kiss
Their plaintive lips?
John's curls, like jets
Fell upon the Christ's chest.
A touching impotence!
Blissful emptiness!
John's hands, just like wings,
Hang on the shoulders of Jesus.
ИОСИФ
Царедворец ушел во дворец.
Раб согнулся над коркою черствой.
Изломала -- от скуки -- ларец
Молодая жена царедворца.
Голубям раскусила зоба,
Исщипала служанку -- от скуки,
И теперь молодого раба
Притянула за смуглые руки.
-- Отчего твои очи грустны?
В погребах наших -- царские вина!
-- Бедный юноша -- я, вижу сны!
И служу своему господину.
-- Позабавь же свою госпожу!
Солнце жжет, господин наш -- далeко.
-- Я тому господину служу,
Чье не дремлет огромное око.
================
Длинный лай дозирающих псов,
Дуновение рощи миндальной.
Рокот спорящих голосов
В царедворческой опочивальне.
-- Я сберег господину -- казну.
-- Раб! Казна и жена -- не едино.
-- Ты алмаз у него. Как дерзну --
На алмаз своего господина?!
=================
Спор Иосифа! Перед тобой --
Что -- Иакова единоборство!
И глотает -- с улыбкою -- вой
Молодая жена царедворца.
Joseph
Courtier went to the palace.
For stale crust bent down the slave.
The young wife of the courtier
From boredom broke the case.
The pigeon's goiter she bit through,
Plucked the maiden from boredom,
And now the young slave
She reached for behind swarthy arms.
“Why then are you sad in your eyes?
In our cellars – are king's wines!”
“Poor youth I see dreams at night
And my master do serve I.”
“You forget the madam of yours!
Sun burns, our master – afar.”
“And that master whom I serve
Whose giant eye is not dreaming here.”
=====
The loud barking of dispensing dogs,
The blowing of the almond grove.
The arguing voices’ roar
In the bedchamber of the court.
I have saved for the master – treasury.
Slave! Coffers and wife – not united.
You a diamond for him. How I dare
Try for your master’s diamond?
=====
Joseph's argument! Of you ahead -
Jacob's single strife!
And swallows - howls – with a smile
The courtier’s young wife.
ИСПОВЕДЬ
Улыбаясь, милым крошкой звали,
Для игры сажали на колени...
Я дрожал от их прикосновений
И не смел уйти, уже неправый.
А они упрямца для забавы
Целовали!
В их очах я видел океаны,
В их речах я пенье ночи слышал.
"Ты поэт у нас! В кого ты вышел?"
Сколько горечи в таких вопросах!
Ведь ко мне клонился в темных косах
Лик Татьяны!
На заре я приносил букеты,
У дверей шепча с последней дрожью:
"Если да, -- зачем же мучить ложью?
Если нет, -- зачем же целовали?"
А они с улыбкою давали
Мне конфеты.
Confession
Smiling, we did call cute the baby
For a game sat him upon the knees...
I did shiver from their touches
And could not come, wrong already.
And the stubborn one to amuse
They had kissed!
I saw the ocean in the eyes,
In the speech I heard the night's song.
“You are poet among us! Who did you wed?”
How much sorrow is in your requests!
Wearing dark braids to me had bowed
Tatiana's face!
At the dawn I brought bouquets of flowers,
Whispering with last shiver at the door:
“If yes, why to torture with lies?
If no, - why then did you kiss?
And they gave to me the candy
With a smile.
ИТОГ ДНЯ
Ах, какая усталость под вечер!
Недовольство собою и миром и всем!
Слишком много я им улыбалась при встрече,
Улыбалась, не зная зачем.
Слишком много вопросов без жажды
За ответ заплатить возлиянием слез.
Говорили, гадали, и каждый
Неизвестность с собою унес.
Слишком много потупленных взоров,
Слишком много ненужных бесед в терему,
Вышивания бисером слишком ненужных узоров.
Вот гирлянда, вот ангел... К чему?
Ах, какая усталость! Как слабы
Наши лучшие сны! Как легка в обыденность ступен
Я могла бы уйти, я замкнуться могла бы...
Я Христа предавала весь день!
Result of Day
Ah, what tiredness in the evening!
Discontent with yourself and the world!
I smiled too much at them as we were meeting,
Smiling, not knowing wherefore.
All too many questions without thirst,
For the answer to pay with tears.
They spoke, they guessed, and each one
The unknown with him did bear.
There are too many downcast glances,
Too many needless talks in the tower,
Bean embroidery of needless patterns.
Here's garland, here's angel... What for?
Ah, what tiredness! How weak are our
Best dreams! The pattern of steps is too light!
I could have gone away, I could have closed...
All day long I betrayed the Christ!
“Ищи себе доверчивых подруг,”
Ищи себе доверчивых подруг,
Не выправивших чуда на число.
Я знаю, что Венера -- дело рук,
Ремесленник -- и знаю ремесло.
От высокоторжественных немот
До полного попрания души:
Всю лестницу божественную -- от:
Дыхание мое -- до: не дыши!
* * * * *
Look for trusting friends,
Not straightening the miracle to a number.
I know that Venus is work of hands,
Craft I knew as I'm a craftsman.
To full trampling of the soul
From solemn and high silence:
The divine staircase –
From: my breath - to: don’t breathe at all!
ИЮЛЬ -- АПРЕЛЮ
Как с задумчивых сосен струится смола,
Так текут ваши слезы в апреле.
В них весеннему дань и прости колыбели
И печаль молодого ствола.
Вы листочку сродни и зеленой коре,
Полудети еще и дриады.
Что деревья шумят, что журчат водопады
Понимали и мы -- на заре!
Вам струистые кудри клонить в водоем,
Вам, дриадам, кружить по аллее...
Но и нас, своенравные девочки-феи,
Помяните в апреле своем!
July – April
Like from pensive pine trees flows the gum,
Thus pour our tears in April.
In them tribute to dawn and forgive to cradle
And the sadness of the young stem.
Here akin to the leaves and the bark green,
Dryads and semi-kids.
Waterfalls gurgle, and make noise the trees,
At dawn we understood it!
Your striated curls to lean into the pond,
You, the dryads, to circle the alley...
But us, capricious fairies-girls
Recall in your April!
“Июнь. Июль. Часть соловьиной дрожи.”
Июнь. Июль. Часть соловьиной дрожи.
-- И было что-то птичье в нас с тобой --
Когда -- ночь соловьиную тревожа --
Мы обмирали -- каждый над собой!
А Август -- царь. Ему не до рулады,
Ему -- до канонады Октября.
Да, Август -- царь, -- Тебе царей не надо, --
А мне таких не надо -- без царя!
* * * * *
June. July. Nightingale shiver’s part.
And in me and you there was something birdlike –
When – disturbing the nightingale night –
Each over himself - we died!
And August – tsar. It has no time for the roulade,
It is till October cannonade.
Yes, August – tsar – kings you do not need,
And I don’t need such – without the king!
“И взглянул, как в первые раза”
И взглянул, как в первые раза
Не глядят.
Черные глаза глотнули взгляд.
Вскинула ресницы и стою.
-- Что, -- светла? --
Не скажу, что выпита до тла.
Всe до капли поглотил зрачок.
И стою.
И течет твоя душа в мою.
* * * * *
And he's looked, like they don't look
At first time.
Swallowed the stare the black eyes.
What – bright? I
Threw the eyelashes and stand.
That you drank till the bottom
I won't say.
Pupil swallowed drops,
I stand strong.
And your soul pours into my soul.
“И вот исчез, в черную ночь исчез,”
И вот исчез, в черную ночь исчез,
-- Как некогда Иосиф, плащ свой бросив.
Гляжу на плащ -- черного блеска плащ,
Земля (горит), а сердце -- смерти просит.
Жестокосердый в сем году июль,
Лесною гарью душит воздух ржавый.
В ушах -- туман, и в двух шагах -- туман,
И солнце над Москвой -- как глаз кровавый.
Гарь торфяных болот. -- Рот пересох.
Не хочет дождь на грешные просторы!
-- Гляжу на плащ -- светлого плеску -- плащ!
Ты за плащом своим придешь не скоро.
* * * * *
And disappeared, disappeared in black night,
Like once Joseph, having thrown off his coat.
I stare at the coat – coat with a black shine,
The heart requests the death and the earth burns.
In the whole year is cruel July,
Rusty air chokes with forest smoke.
In ears – fog, and in two steps – fog,
And sun over Moskva like bloody eye.
Burned peat bogs. Mouth is dry.
Rain doesn’t want in sinful expanse to go on!
I look at coat – splashes the light –
Not soon you would come after the coat.
“И вот, навьючив на верблюжий горб,”
И вот, навьючив на верблюжий горб,
На добрый -- стопудовую заботу,
Отправимся -- верблюд смирен и горд --
Справлять неисправимую работу.
Под темной тяжестью верблюжьих тел --
Мечтать о Ниле, радоваться луже,
Как господин и как Господь велел --
Нести свой крест по-божьи, по-верблюжьи.
И будут в зареве пустынных зорь
Горбы -- болеть, купцы -- гадать: откуда,
Какая это вдруг напала хворь
На доброго, покорного верблюда?
Но, ни единым взглядом не моля,
Вперед, вперед, с сожженными губами,
Пока Обетованная земля
Большим горбом не встанет над горбами.
* * * * *
And now, burdening the camel's hump – well,
With a hundred day care,
We'll go – the proud and humble camel -
Doing a work, irreparable.
Under dark heaviness of bodies of the camels -
To dream of Nile, rejoicing in a puddle,
Like lord and like the Lord has willed -
To bear the cross in God's way, or of camel.
And there will be in glow of desert nights
Humps – to be sick, merchants – to guess where
And how suddenly illness attacks
The kind, obedient camel?
But, not with one look praying,
Ahead, ahead, with lips flaming,
Until the promised land
With large hump over humps will not stand.
“И всe вы идете в сестры,”
И всe вы идете в сестры,
И больше не влюблены
Я в шелковой шали пестрой
Восход стерегу луны.
Вы креститесь у часовни,
А я подымаю бровь...
-- Но в вашей любви любовной
Стократ -- моя нелюбовь!
* * * * *
And may you pass for sisters,
And no more in love
I in silken colored shawl
Guard the moon’s rise.
You cross yourself at the chapel
And I lift the brow...
But hundred times – my dislike
For your loving love.
“И в заточеньи зимних комнат”
И в заточеньи зимних комнат
И сонного Кремля --
Я буду помнить, буду помнить
Просторные поля.
И легкий воздух деревенский,
И полдень, и покой, --
И дань моей гордыне женской
Твоей слезы мужской.
* * * * *
In the prison of winter rooms
And sleepy Kremlin -
I will recall, I will recall
The spacious field.
And light country air
And noon and respite, -
And tribute to my female pride
Of your manly tear.
“И другу на руку легло”
И другу на руку легло
Крылатки тонкое крыло.
Что я поистине крылата,
Ты понял, спутник по беде!
Но, ах, не справиться тебе
С моею нежностью проклятой!
И, благодарный за тепло,
Целуешь тонкое крыло.
А ветер гасит огоньки
И треплет пестрые палатки,
А ветер от твоей руки
Отводит крылышко крылатки...
И дышит: душу не губи!
Крылатых женщин не люби!
* * * * *
And on the hand of one on one
Lay lionfish’s thin wing.
That I am truly with wings,
Companion in trouble, do you see!
But, ah, you cannot handle this
My accursed tenderness!
And, grateful for the heat,
You kiss the thin wing.
And the wind puts out the lights,
And flutters variegated tent,
And wind from your hand
Pulls away the lionfish’ wing...
And breathes: do not kill the soul!
Don't love the winged girls!
“И если руку я даю –»
И если руку я даю --
То погадать -- не целовать.
Скажи мне, встречный человек,
По синим по дорогам рек
К какому морю я приду?
В каком стакане потону?
-- Чтоб навзничь бросил наповал
Такой еще не вырос -- вал.
Стакан твой каждый -- будет пуст.
Сама ты -- океан для уст.
Ты за стаканом бей стакан,
Топи нас, море -- окиян!
=============
А если руку я беру --
То не гадать -- поцеловать.
Сама запуталась, паук,
В изделии своих же рук.
-- Сама не разгибаю лба, --
Какая я тебе судьба?
* * * * *
And if I give you hand to guess
To tell fortune – not to kiss.
Tell me, passer-by, instead
On blue along the river roads
Into which sea will I come?
In which glass will I drown?
So that I threw it on my back
Will not such grow – wave.
Each glass of yours – empty.
And you – an ocean for your lips.
You beat a glass on glass,
The sea – is ocean, drown us.
=====
And if not to guess
The hand but to kiss.
Myself, spider, I got messed
In the product of my hands.
Myself unbend the forehead –
Such I am for you fortune?
“И зажег, голубчик, спичку.”
И зажег, голубчик, спичку.
-- Куды, матушка, дымок?
-- В двери, родный, прямо в двери,
Помирать тебе, сынок!
-- Мне гулять еще охота.
Неохота помирать.
Хоть бы кто за меня помер!
...Только до ночи и пожил.
* * * * *
And you turned on a match, dear one.
Where the smoke, mother?
In the door, dear one, right in the door
Will be for you to die, dear son!
I still want to party.
I don't want to die.
Maybe one will die for me!
Only I had lived till night.
“И как прежде оне улыбались”
И как прежде оне улыбались,
Обожая изменчивый дым;
И как прежде оне ошибались,
Улыбаясь ошибкам своим;
И как прежде оне безустанно
Отдавались нежданной волне.
Но по-новому грустно и странно
Вечерами молчали оне.
* * * * *
And how formerly they had been smiling,
Adoring the fickle smoke;
And how formerly they had been erring,
Smiling at their mistakes;
And how formerly they tirelessly
Unexpected wave had been given.
But for this sorrowfully and strangely
They were silent in the even.
“И Кто-то, упав на карту,”
И Кто-то, упав на карту,
Не спит во сне.
Повеяло Бонапартом
В моей стране.
Кому -- то гремят раскаты:
-- Гряди, жених!
Летит молодой диктатор,
Как жаркий вихрь.
Глаза над улыбкой шалой
Что ночь без звезд!
Горит на мундире впалом
Солдатский крест1,
Народы призвал к покою,
Смирил озноб --
И дышит, зажав рукою
Вселенский лоб.
* * * * *
And someone, falling on the map,
Doesn't sleep at night.
It blew with Bonaparte
In my homeland.
To whom – rumbling are the thunderings:
Look, groom of girl!
Lies down the young dictator,
Like the hot whirl.
Eyes under the smile mischievous
Night without stars!
Burns in the uniform sunken
The soldier's cross,
The people to peace he had called,
In chill he humbled -
And breathes, having clutched the hand,
Ecumenical forehead.
“И не плача зря”
И не плача зря
Об отце и матери -- встать, и с Богом
По большим дорогам
В ночь -- без собаки и фонаря.
Воровская у ночи пасть:
Стыд поглотит и с Богом тебя разлучит.
А зато научит
Петь и, в глаза улыбаясь, красть.
И кого-то звать
Длинным свистом, на перекрестках черных,
И чужих покорных
Жен под деревьями целовать.
Наливается поле льдом,
Или колосом -- всe по дорогам -- чудно!
Только в сказке -- блудный
Сын возвращается в отчий дом.
* * * * *
And not weeping without purpose
About father and mother – I arose,
With God on large roads at night
Without a dog or a flashlight.
Thief's jaw is at the night:
Shame has swallowed, and will part you with God,
And will teach still
To sing and, smiling with eyes, to steal.
And to call someone with
A long whistle, on black crossroads,
And under the trees
Submissive alien women to kiss.
With ice is poured the field,
Or spike – wonderfully – on the roads!
Only in fairy tale – prodigal
Son returns to his father's home.
“И поплыл себе -- Моисей в корзине!”
И поплыл себе -- Моисей в корзине!
Через белый свет.
Кто же думает о каком-то сыне
В восемнадцать лет!
С юной матерью из чужого края
Ты покончил счет,
Не узнав, какая тебе, какая
Красота растет.
Раззолоченной роковой актрисе --
Не до тех речей!
А той самой ночи -- уже пять тысяч
И пятьсот ночей.
И не знаешь ты, и никто не знает,
-- Бог один за всех! --
По каким сейчас площадям гуляет
Твой прекрасный грех!
* * * * *
And he has sailed – Moses in a basket!
Through white shine.
Who thinks at age of eighteen years
Of some son?
With young mother from alien country
You finished score,
Not knowing what to you, what
Beauty grows.
To the gilded fatal actress -
For speech, no time!
And that same night – for five thousand
And five hundred night.
And you don't know, and no one knows,
One God for all!
And your gorgeous sin on squares
Now walks along.
“И скажешь ты:”
И скажешь ты:
Не та ль,
Не ты,
Что сквозь персты:
Листы, цветы --
В пески...
Из устных
Вер-индус,
Что нашу грусть --
В листы,
И груз -- в цветы
Всего за только всхруст
Руки
В руке:
Игру.
Индус, а может Златоуст
Вер-без навек,
И без корней
Верб,
И навек -- без дней...
(Бедней
Тебя!)
И вот
Об ней,
б ней одной.
* * * * *
And you will say:
Not the same,
Not you,
That through the fingers:
Leaves, flowers –
In sand…
From oral
Trusts – Hindu,
That our sorrow –
In leaves,
And load – in flowers
Of all just a crouch
Of hand
Against hand:
Game.
Hindu, and maybe sweet-talker
Is loyal forever,
And maybe the roots
Again,
And for centuries – without days…
(Poorer
Than you!)
And here
About her,
About only her.
“И сказал Господь:”
И сказал Господь:
-- Молодая плоть,
Встань!
И вздохнула плоть:
-- Не мешай. Господь,
Спать.
Хочет только мира
Дочь Иаира. --
И сказал Господь:
-- Спи.
* * * * *
And said Lord:
“Young flesh,
rise!”
And flesh sighed:
“Don't interrupt. Lord,
Sleep.
Daughter of Jairus
Only wants peace.”
And said the Lord:
“Sleep.”
“И уж опять они в полуистоме”
И уж опять они в полуистоме
О каждом сне волнуются тайком;
И уж опять в полууснувшем доме
Ведут беседу с давним дневником.
Опять под музыку на маленьком диване
Звенит-звучит таинственный рассказ
О рудниках, о мертвом караване,
О подземелье, где зарыт алмаз.
Улыбка сумерек, как прежде, в окна льется;
Как прежде, им о лампе думать лень;
И уж опять из темного колодца
Встает Ундины плачущая тень.
Да, мы по-прежнему мечтою сердце лечим,
В недетский бред вплетая детства нить,
Но близок день, -- и станет грезить нечем,
Как и теперь уже нам нечем жить!
* * * * *
And once again they, half-way,
About each night dream secretly worry;
And in the half-asleep house once again
They lead conversation with old diary.
To music on a mini-couch again
Rings-sounds the secret story
Of the dead procession, of mines,
Of dungeon, where the diamond is buried.
Pours into window the smile of dusk
As formerly, lazy of lamp to think
And from the dark well once again
Arises weeping shade of Undine.
Yes, we like in past cure the heart with dreaming,
In childish drivel weaving childhood thread,
But there will be nothing to dream with,
Like now there's naught to live on - near is the day.