Severyanin Poems Starting With "С"

Садовников [Sadovnikov]

Салтыков-Щедрин [Saltykov-Schedrin]

Самарский адвокат [Samara advocate]

Самогимн [Self-Anthem]

Самообман [Self-deception]

Самопровозглашение [Self-proclamation]

Самоубийца [Suicide]

Сахара антрепризы [Sahara of enterprise]

Сбор земляники [Gathering of strawberry]

Светляки [Fireflies]

Светосон [Light sleep]

Святая грязь [Holy dirt]

Северный триолет [Northern triolet]

Сегодня не приду [I Won’t Come Today]

Секстина мудрой королевы (III) [Sextine of wise queen (III)]

Секстина (Предчувствие — томительней кометы) [Sextina (Premonition – more painful than a comet)]

Секстина (Я заклеймен, как некогда Бодлэр) [Sextine (I’m branded like sometime Beaudelaire)]

Секстина IV (Кто смерть, на жизнь напавшую, отторг) [Sextine IV (Who death, having invaded life, had spurned)]

Секстина V (В моей стране — разбои и мятеж) [Sextine V (In my country – rebellion and robbery)]

Секстина VI (Эстония, страна моя вторая) [Sextine VI (Estonia, my second country)]

Секстина VII (Здесь в Крымскую кампанию жил Фет) [Sextine VII (Here in Crimean company lived Fet)]

Секстина VIII (Мой дом стоит при въезде на курорт) [Sextine VIII (My home stands at entrance of resort)]

Секстина IX (Две силы в мире борются от века) [Sextine IX (Two forces battle in the world forever)]

Секстина X (Мне кажется, что сердце биандрии) [Sextine X (It seems to me that heart of biandry)]

Секстина XI (Каких-нибудь пять лет, — и что за перемена) [Sextine XI (Some five years – and what a change)]

Секстина XII (Страсть без любви — лишь похоть, а не страсть) [Sextine XII (Passion without love – not passion, lust)]

Секстина XIII (Блажен познавший власть твою и гнет) [Sextine XIII (Blessed is he who knows your oppression and power)]

Секстина XIV (Измены нет, пока любовь жива) [Sextine XIV (There’s no betrayal where there’s love)]

Секстина XV (О, похоть, похоть! Ты — как нетопырь) [Sextine XV (O, lust, lust! You – like a bat)]

Сельма Лагерлёв [Selma Lagerlyov]

Сергею Прокофьеву [To Sergei Prokofiev]

Сердце мое [My heart]

Сердцу девьему [To Maiden’s heart]

Сердцу — сердце [Heart – to heart]

Серебряная соната [Silver sonata]

Серенада [Serenade]

Серенький домик [Gray house]

Симфониэтта [Symphoniette]

Симфония [Symphony]

Синее [Blue]

Синий сонет [Blue sonnet]

Синь неба облачного матова [Blueness of cloudy matte heaven]

Сиреневый ноктюрн [Lilac nocturne]

Сириусотон [Siriusoton]

Сириус (интродукция) [Sirius (introduction)]

Сказание о Ингрид [Saying about Ingrid]

Сказанье ночи [Legends of the night]

Сказка [Tale]

Сказка сиреневой кисти [Tale of lilac brush]

Скандал в семье педагогический [Scandal in teacher’s family]

Сколько раз [How many times]

Скорбь, прорезающая смех [Sorrow, cutting through laughter]

Слава [Glory]

Слезы мертвых ночей [Tears of dead nights]

Слепая Зигрид [Blind Zigrid]

Слова солнца [Words Of The Sun]

Словенка Лиза [Slovene Liza]

Слово безбрежное [Boundless word]

Служить двум божествам не может [Cannot serve two deities]

Случай [Happening]

Смотрю ли я на водяные стали [Do I look at water steels]

Снег яблонь [Snow of apple trees]

Снежная летаргия [Snow lethargy]

Соблазны влаги [Temptations of dampness]

Собратья [Brethren]

Современной девушке [To Contemporary Girl]

Сойволская быль [Soivolovski story]

Солнечной женщине [To sunny woman]

Солнечный дикарь [Sun savage]

Солнечный луч [Ray of sun]

Солнечным путем [With sunny way]

Солнце всегда вдохновенно [Sun is always inspired]

Солнце и море [The sun and the sea]

Солнцу предвешнему [To pre-spring sun]

Соловьизы [Nightingales]

Сологуб [Sologub]

Соната [Sonata]

Соната "Изелина" [Sonata “Iselina”]

Сонаты в шторм [Sonatas in storm]

Сонеты о Ревеле [Sonnets of Revel]

Сонет [Sonnet]

Сонет-каприз [Sonnet-whim]

Сонет Бальмонту (9-11 июля в ревеле) [Sonnet to Valmont (9-11 July in revel)]

Сонет Ольге Гзовской [Sonnet to Olga Gzovsky]

Сонет о верности [Sonnet about loyalty]

Сонет Т [Sonnet T]

Сонет (Весь малахитово-лазурный) [Sonnet (All malachite-azure)]

Сонет (Вселенная — театр. Россия — это сцена) [Sonnet (Universe – is theatre. Russia – is the stage)]

Сонет (В томящих сумерках увидел этот свет) [Sonnet (In languishing twilight I saw this light)]

Сонет (Где воздух дышит ледовито) [Sonnet (Where icily breathes air)]

Сонет (Ее любовь проснулась в девять лет) [Sonnet (Her love woke up in ten years)]

Сонет (Как скоро солнце страсти отсветило) [Sonnet (How soon the sun of passion shined)]

Сонет (Любви возврата нет, и мне как будто жаль) [Sonnet (Of love there is no return, and I am sorry)]

Сонет (Мне некого любить, а без любви — туман) [Sonnet (I have no one to love, and fog – without love)]

Сонет (Мы познакомились с ней в опере, — в то время) [Sonnet (We got acquainted in opera – in that time)]

Сонет (Не раз ходил при тусклом фонаре) [Sonnet (I walked more than once under dim lantern)]

Сонет (Пейзаж ее лица...) [Sonnet (Scenery of her face..)

Сонет (По вечерам графинин фаэтон) [Sonnet (In evening the duchess’s phaeton)]

Сонет (Я коронуюсь утром мая) [Sonnet (I am crowned on May morning)]

Сонет (я полюбил ее зимою) [Sonnet (I loved her in the winter)]

Сонет (Я помню вас) [Sonnet (I remember you)]

Сонет (Я — у земли в плену, а терем твой — Эдем) [Sonnet (I'm – prisoner of earth, and your tower – Eden)]

Сонет студёный [Chilly sonnet]

Сон в деревне [Dream In Village]

Сон лилея... [Coddling sleep]

Сонет XXIX (Век грации, утонченный век-стебель) [Sonnet XXIX (Century of grace, refined stem-century)]

Сонет XXX (Петрарка, и Шекспир, и Бутурлин) [Sonnet XXX (Petrarca, Shakespeare, and Buturlin)]

Сонет XXXI Диссо [Sonnet XXXI Disso]

Сонмы весенние [Spring hosts]

Сорока [Crow]

Сосны ее детства [Pines Of Her Childhood]

Спичка вспыхнула огненным смехом [Match lit up with laughter fiery]

Спустя пять лет (Тебе, Евгения) [Five Years Later (To you, Eugenia)]

Спящая красавица [Sleeping Beauty]

Стансы [Stanzas]

Страдать [To suffer]

Стансы (Звезда любви — звездой погаснет) [Stanzas (Star of love – will dim as a star)]

Стансы (Не высказать ничтожной речью) [Stanzas (Not to express with insignificant speech)]

Стансы (Ни доброго взгляда, Стансы (Не высказать ничтожной речью)) [Stanzas (No kind look, no tender word)]

Стансы (Простишь ли ты мои упреки) [Stanzas (Would you forgive my reproaches)]

Стансы (Скорбишь ли ты о смерти друга) [Stanzas (Do you grieve about death of a friend)]

Стансы (Счастье жизни — в искрах алых) [Stanzas (Life’s happiness – in sparks scarlet])

Станюкович [Stanyukovich]

Стареющий поэт [Ageing poet]

Старый кедр (баллада) [Old cedar (ballad)]

Стеклянная дверь [A glass door]

Стихи Ахматовой [Poems to Akhmatova]

Стихи И. Эренбурга (В дни пред паденьем Петербурга) [Poems of I. Ehrenburg (In days before fall of Petersburg)]

Стихи москве [Poems To Moscow]

Стихи октябрьского заката [Poems of October sunset]

Стихи о нужде и достатке [Poems of need and prosperity]

Стихи о человеке [Poems About Man

Стихи сгоряча [Poems in heat of the moment]

Стихи явно педагогические [Poems clearly pedagogical]

Стихотворенье через год [Poem in a year]

Страдать [To suffer]

Страничка детства [Page of childhood]

Странно [Strangely]

Стреноженные плясуны [Hobbled dancers]

Стэлла [Stella]

Сувенир критике [Souvenir for criticism]

Судьба Таси [Fortune of Tassey]

С крестом сирени [With cross of lilac]

С озер незамерзших [From unfrozen lakes]

C утесов Эстии [From cliffs of Hestia]

С ядом у костра [With poison by the bonfire]

Садовников

Как смеет быть такой поэт забыт,
Кто в русских красках столь разнообразен,
В чьих песнях обессмертен Стенька Разин
И выявлен невольниц волжских быт.

Моряна паруса судов зыбит,
До красоты в разгуле безобразен,
Плывет Степан и, чувствуя, что сглазен
Святой разбой, он гневом весь кипит…

О, не умолкнет песнь о Стеньке долго,
Пока не высохнет до капли Волга, —
Но автора родной не вспомнит край…

«Прощай, страна, река и в поле колос,
Прощай меня», — его я слышу голос…
– Нет, ты, поэт, страну свою прощай!

Sadovnikov

How dare this poet be forgotten,

Who became diverse in Russian paints,

In whose songs is immortalized Stepan Razin

And revealed is the Volga slave.

The sails of ships are swaying in the sea,

Till beauty in hideous revelry.

Sails Stepan, and feeling, that by holy robbery

He is jinxed, he burns with fury…

Will not silence song of Stenka for long,

Until Vodka will dry up till last drop, -

But author is not remembered by dear land…

“Farewell, land, river and in fields grass,

Forgive me” – I hear his voice…

No, you, poet, forgive this homeland.

Салтыков-Щедрин

Не жутко ли, — среди губернских дур
И дураков, туземцев Пошехонья,
Застывших в вечной стадии просонья,
Живуч неумертвимый помпадур?

Неблагозвучьем звучен трубадур,
Чей голос, сотрясая беззаконье,
Вещал в стране бесплодье похоронье,
Чей смысл тяжел, язвителен и хмур.

Гниет, смердит от движущихся трупов
Неразрушимый вечно город Глупов —
Прорусенный, повсюдный, озорной.

Иудушки из каждой лезут щели.
Страну одолевают. Одолели.
И нет надежд. И где удел иной?

Saltykov-Schedrin

Is it not awful that, - among the governing fools

And idiots, Poshekonye natives,

Chilled in sleep’s eternal stages,

Lives an undying pompadour?

Troubadour sounds with cacophony,

His voice, shaking the lawlessness,

Announced the burial of barrenness,

Whose meaning is caustic, gloomy and heavy.

Rots and stinks from moving cadavers

City Glupov, indestructibly eternal –

Ubiquitous, mischievous, Russified.

Judases crawl from every dent.

Being overcome is the land.

And there’s no hope. Where is another fate?

Самарский адвокат

Посредственному адвокату
Стать президентом — не удел.
Он деловито шел к закату,
И вот дойдя — он не у дел!..

Напрасно чванилась Самара:
«Волжанин стал почти царем!»
Он поднимался, как опара,
А лопнул мыльным пузырем.

Но не конфузятся волжане:
«Керенки» знает вся страна.
Они у каждого в кармане —
А чтобы драл их сатана!

Народ, жуя ржаные гренки,
Ругает «детище» его:
Ведь потруднее сбыть «керенки»,
Чем Керенского самого!..

Samara advocate

To the mediocre advocate

It’s no destiny to become president.

He busily walked to sunset,

And here coming – he’s fired!..

In vain staggered Samara:

“Volzhanin became tsar almost!”

He arose, like the dough,

And the soap bubble popped.

But not embarrassed are Volzhanins:

“Kerenky” knew the whole homeland,

They are in pocket of every man –

And may Satan whip them!

People, chewing on rye croutons,

Their “childhood” harangue:

It’s harder to be “keren’s”

Than Kerensky himself!..

Самогимн

Меня отронит Марсельезия,
Как президентного царя!
Моя блестящая поэзия
Сверкнет, как вешняя заря!

Париж и даже Полинезия
Вздрожат, мне славу воззаря!
Мой стих серебряно-брильянтовый
Живителен, как кислород.

«О гениальный! О талантливый!» —
Мне возгремит хвалу народ.
И станет пить ликер гранатовый
За мой ликующий восход.

Пусть на турнирах словоборчества
Стиха титаны и кроты
Берлинства, Лондонства, Нью-Йорчества
Меня сразить раскроют рты:
Я — я! Значенье эготворчества —
Плод искушенной Красоты!

Self-Anthem

Will drop me Marseillaise,

Like president king!

My brilliant poesy

Like spring dew will gleam.

Paris and even Polynesia

Will tremble, to me shining fame!

My poem silver-brilliant

Is alive, like oxygen.

“O genius! O one talented!” –

People to me will thunder praise.

And will pour liqueur of pomegranate

After my jubilant sunrise.

Let on the tournaments of fights with words

Moles and titans of the word

Of Berlin, New York, London,

The mouths open to slay me:

I – I! Meaning of self-creation –

The fruit of the tempted Splendor!

Самообман

Я писал ей вчера, — робко, слезно просил,
Если можно, зайти вечерком —
Потому что забыт, потому что нет сил,
Потому что я плачу тайком.

И я знал, что она приласкает, я знал,
Что не будет фальшивым порыв.
Ах, от сердца письмо — это к счастью сигнал,
На него не ответить — разрыв.

…Не пришла, — побоялась… Чего же, чего?
Откровенно любить и… спасти?
Душно… слезы… люблю… все пройдет… ничего…
Пошутила… ошибся… прости…

Self-deception

I wrote to her yesterday – shyly, tearfully asked,

If she could, to come in the evening –

Because I am forgotten, because I have no strength,

For this reason I cry in secret.

But I knew that she would caress, I knew,

That would not be false the fit.

Ah, letter from heart – that is signal for joy,

A rupture – not to respond to it.

Did not come – was afraid. What then?

To love and save sincerely?

It’s stuffy… tears… love… all will pass… nothing…

I joked… I erred… I am forgiving…

Самопровозглашение

Еще семь дней, и год минует, —
Срок «царствованья» моего.
Кого тогда страна взыскует,
Другого или никого?

Где состоится перевыбор
Поэтов русских короля?
Какое скажет мне спасибо
Родная русская земля?

И состоится ли?.. едва ли:
Не до того моей стране, —
Она в мучительном развале
И в агоническом огне.

Да и страна ль меня избрала
Великой волею своей
От Ямбурга и до Урала?
Нет, только кучка москвичей.

А потому я за неделю
До истеченья срока, сам
Все злые цели обезделю,
Вернув «корону» москвичам.

Я отрекаюсь от порфиры
И, вдохновляем февралем,
За струнной изгородью лиры
Провозглашаюсь королем!

Self-proclamation

Still seven days, and year passes –

My “kingdom’s” time.

Whom then the country collects,

Another or no one?

Where will happen re-election

Of Russian king’s poets?

Will tell me what kind of thank you

The dear Russian earth?

And will it happen?.. barely:

No time for this has my land, -

She in torturous breakdown

And in agonizing flame.

And will choose me the homeland

With its will great

From Yamburg to Ural mountains?

No, only of a bunch of Muscovites.

And I for a week because of this,

For expiration of time,

Will deprive of evil aims,

Returning “crown” to Muscovites.

I renounce from a porphyry

And, inspired by February,

With string hedge of a lyre

I proclaim myself king!

Самоубийца

Вы выбежали из зала на ветровую веранду,
Нависшую живописно над пропастью и над рекой.
Разнитив клубок восторга, напомнили Ариадну,
Гирлянду нарциссов белых искомкали смуглой рукой.

Вам так надоели люди, но некуда было деться.
Хрипела и выла пропасть. В реке утопал рыболов.
Из окон смеялся говор. Оркестр играл интермеццо.
Лицо ваше стало бледным и взор бирюзовый — лилов.

Как выстрел, шарахнулись двери. Как крылья, метнулись фраки.
Картавила банда дэнди, но Вам показалось — горилл.
Как загнанная лисица, дрожа в озаренном мраке,
Кого-то Вы укусили и бросились в бездну с перил!

Suicide

You ran out of the hall on the wind veranda,

Beautifully hanging over abyss and stream.

Made difference the roll of delight, remembered Ariadne,

Garland of white narcissuses they crumpled with dark arm.

You’re tired of the people, but can’t get away anywhere.

Abyss wheezed and howled. In river fisherman drowned.

From windows laughed the speech. In interim played orchestra.

Your face had become pale, and turquoise-violet the sight.

Like a shot, reeled the doors. Like wings rushed the tailcoats,

Crouped the dandy’s gang, but showed you – gorillas.

Like a chased fox, trembling in shiny darkness,

You bit someone and jumped from rails into abyss!

Саронская фантазия

Посвящается Грааль-Арельскому

Царица я народам мне подвластным,

Но ты, дитя, зови меня — Балькис

Мирра Лохвицкая

Давно когда-то; быть может, это в мифе;
Где померанец, и пальма, и лимон, —
К царице Савской, к прекрасной Суламифи,
Пришел забыться премудрый Соломон.

Пришел нежданно, пришел от пышных кляуз,
Устав от царства, почести и песка, —
Чтоб в белогрудье запрятать ум, как страус,
Чтоб выпить губы — два алых лепестка.

Июлил вечер, мечтая звезды высечь…
«Нарцисс Сарона» прилег под кипарис…
И та, которой дано имен сто тысяч,
Все променяла на арфное — Балькис.

Saron fantasy

Dedicated to Graal-Arelsky

I am the queen of people subject to me,

But you, child, call me Balquis.

Myrrah Lohvitskaya

Somehow long ago; maybe, this in a myth;

Where’s bitter orange, and palms, and lemon, -

To Queen of Sheba, to beautiful Sulamith,

Came to doze off the wise Solomon.

Came unexpectedly, came from lush complaints,

Tired of kingdom, honor and sand, -

To hide mind, like an ostrich, in white chest,

To drink the lips – two petals scarlet.

The July evening, dreaming to cut out stars…

“Narcissus of Saron” lay down under cypress…

And she, to whom are given hundred thousand names,

Changed all to the harp – Balquis.

Сахара антрепризы

Гайдаров, Гзовская, Нелидов

(Как хорошо иметь друзей!)

В Берлине были в роли гидов

(Я в прозе жизни ротозей…)

Среди Сахары антрепризы

Мне импресарио ища,

Искусно все мои капризы

Прикрыв обширностью плаща

Доброжелательства к поэту…

И вот нашли мне целых три,

Которым, правда, алтари

Искусства чужды, но монету

Антрепренеры свято чли,

И живо вечер испекли

На пламени моих горений,

Чтоб эмигрантская толпа

Впивала звуковые pas

«Мороженого из сирени»,

Ландо моторного Зизи,

Ленивой Нелли в будуаре

И той развратнице в муаре,

Какую, как ты ни грузи

В шампанское под ананас,

Не пустят все же на Парнас!

Но автору за мастерскую

Скульптурность вход всегда открыт,

Где Фету Пушкин говорит:

— О Северянине тоскую!..

Sahara of enterprise

Gaidar's, Gzovsk's, Nelidov's

(How good it is to have friends!)

Were in Berlin in role of guides

(I am mouthy in life’s prose…)

Among Saharan enterprises

Seeking for me an empresario,

Artfully all my caprices

Covering with the wide coat

Of good wishes to the poet…

And here they found for me three,

To which, rightfully, the altars

Of art are alien, but entrepreneurs

Considered money sacred,

And lively baked the evening

Upon the fire of my burning,

That the immigrant crowd

Drank in sound pas

“Of ice cream from lilac”,

Landau of Zizi motor,

Lazy Nelly in boudoir,

In that pervert in moire,

Which, how you will not load

In champagne with pineapple,

They won’t let into Parnasus!

But after the workshop to author

Sculpturality’s entrance is always open,

Where Pushkin tells Fet:

“For Severyanin I have angst!..”

Сбор земляники

Мы сбирали с утра землянику,
Землянику сбирали с утра.
Не устану, не брошу, не кину
Находить этот сладкий коралл,

Потому что он живо напомнил, —
Ну скажи, что напомнил он мне?
Отдаюсь упоительным волнам,
И рассудок от них потемнел…

Дай свои земляничные губы:
Я водой из ключа вкус их смыл.
Сколько ягод скопилось в тот угол, —
В тех кустах еще не были мы…

Отденело. И солнце — на убыль.
День коварно одно раздвоил…
Пью твои земляничные губы,
Земляничные губы твои!

Gathering of strawberry

From morning we gathered strawberry,

Strawberry we gathered from the morning.

I won’t get tired, won’t throw, won’t abandon

Finding this sweet coral,

For this he vividly remembered, -

But say, of what he me did remind?

To intoxicating waves I give over,

And reason from them becomes dark…

Give me your lips of strawberry:

I washed their taste with water off the key.

How many berries are gathered in that corner, -

In these bushes still weren’t we.

It is day. And sun – not to decrease.

The day separated one cunningly.

I sing your strawberry lips,

Your lips of strawberry!

Светляки

Мы на паре горячих буланых
Норовистых ее лошадей,
В чарах вечера благоуханных,
Возвращались домой из гостей.

Утрамбованный путь был извилист,
Пролегавший полями меж гор.
Вдалеке небеса озарились —
То зажег фонари Морибор.

Ночь, в разгаре словенского лета,
Упояла прохладным теплом,
С колокольни Святая Марьэта
За своим наблюдала селом.

Чуть шуршала в тиши кукуруза,
Дальний замок стоял на горе,
Где из «Тоски» — умерший Карузо
В граммофоне брал верхнее «ре».

Но слова, — ими все не расскажешь, —
Приблизительны и далеки.
Вот над нашим блестят экипажем
Пролетающие светляки.

Точно взят из тропической сказки21

Этот путь удивительный наш.

На проселок, от гравия вязкий,

Поворачивает экипаж.

Чужд нам город, исчадье азарта,

Узаконенный переполох.

С колокольни Святого Ленарта

Хрипловатый доносится вздох.

За горами Святая Барбара

Откликается глухо ему:

Раз удар и еще два удара

Упадают в душистую тьму.

А за нами, пред нами, над нами,

В отраженьи возникшей реки,

Вьются — в явь превращенные снами

Размечтавшиеся светляки.

Fireflies

We on a pair of hot

Spirited horses of hers,

In evening charms fragrant,

From guests were going home.

The packed path was winding,

Laid down with fields midst mountains.

Far away illuminated the skies –

Moribor lit the lanterns.

Night, in full spring of Slovene summer,

Intoxicated with chill warmth,

Saint Marietta from the belltower

Was watching over village of hers.

Barely corn rustled in silence,

Distant palace stood on the mountains,

Where from “angst” – Caruso deceased

Took note “d” in gramophone.

But the words, - you won’t tell them, -

Are nearing and far.

Shine over our carriage

The flying fireflies.

Almost taken from tropical tale

This our way miraculous.

On the road, viscous from gravel,

Our carriage turns.

Alien is city, child of excitement,

Commotion is legalized.

From the belltower of Holy Leonard

Is carried the hoarse sigh.

Holy Barbara behind mountains

Responds to him in a way dull:

One more punch and two more punches

Into the fragrant darkness fall.

And for us, before us, above us,

In reflection of the streams,

Curl – with into reality turned dreams -

Fireflies that dream.

Светосон

Девчушкам Тойла


Отдайте вечность на мгновенье,
Когда в нем вечности покой!..
На дне морском — страна Забвенья,
В ней повелитель — Водяной.

На дне морском живут наяды,
Сирены с душами медуз;
Их очи — грезовые яды,
Улыбки их — улыбки муз.

Когда смеется солнце в небе,
Король воды, как тайна, тих:
Ведь он не думает о хлебе
Ни для себя, ни для других!

Когда ж, прельстясь лазурной сталью,
Приляжет в море, как в гамак,
С такой застенчивой печалью
И раскрасневшись, точно мак,

Светило дня, — в свою обитель
Впустив молочный сонный пар,
Замыслит донный повелитель
Оледенить небесный жар:

Лишь Водяной поднимет коготь,
Залентят нимфы хоровод
И так лукаво станут трогать
И щекотать просонок вод,

И волны, прячась от щекотки,
Сквозь сон лениво заворчат
И, обозлясь, подбросят лодки,
Стремя рули в грозовый чад.

Рассвирепеет мощно море,
Как разозленный хищный зверь…
Поди, утешь морское горе,
Поди, уйми его теперь!

Как осудившие потомки
Ошибки светлые отцов, —
Начнет щепить оно в обломки
Суда случайные пловцов.

Оно взовьет из волн воронку,
Загрохотав, теряя блеск,
Стремясь за облаком вдогонку —
Под гул, и гам, и шум, и треск.

А солнце, дремлющее сладко
На дне взбунтованных пучин,
Уйдет — но как? его загадка! —
Раскутав плен зеленый тин.

Оно уйдет, уйдет неслышно
И незаметно, точно год…
Пока пылает буря пышно,
Оно таинственно уйдет…

Когда ж палитрою востока
Сверкнет взволнованная сталь,
Светило дня — душа пророка! —
Опять поднимется в эмаль.

Одной небрежною улыбкой
Оно смирит волнистый гнев, —
И Водяной, смущен ошибкой,
Вздохнет, бессильно побледнев…

Спешите все в строку забвенья
Вы, изнуренные тоской!
Отдайте вечность за мгновенье,
Когда в нем вечности покой!..

Light sleep

To girls of Toyla

Give eternity for a moment,

When in it there’s eternity’s rest!..

On bottom of sea – land of Oblivion,

The water sovereign in it!

Naiads live on bottom of the ocean,

Sirens with jellyfish’s souls:

Her eyes – dreaming poison,

Their smiles – the muses’ smiles.

When sun laughs in heaven,

King of water, like secret, is quiet:

He does not think of bread

Not for himself, not for others!

When, by the azure steel tempted,

Like in a hammock, you will lie down in the sea,

With such a shy sadness

And having reddened like a poppy,

The light of day – in his tenement

Letting the milk sleepy steam,

Thought the bottom sovereign

To freeze the heavenly heat!

The Water one will raise the claw,

Got lazy the nymphs’ choir

And thus will touch slyly

And tickle the sleepy water,

And waves, from tickling hiding,

Lazily through the sleep will grumble

And, angrily, the boats will bring,

Ruling the steering wheel in fumes of thunder.

Sea will get furious mightily,

Like an angry beast of wild…

Come, comfort sorrow of the sea,

Come, calm him down now!

Like the condemned descendants

For the slight errors of the fathers, -

Will start to chip in wreckage

Of ships the accidental swimmers.

It calls from waves the funnel,

Rumbling, losing the gloss,

Rushing in chase after the clouds –

Under rumbling, and crackling, and din, and noise.

And sun, sweetly sleeping

On bottom of rebellious abyss,

Will leave – but how? It’s his riddle! –

Having unwrapped the captive green ooze.

It will leave in ways you cannot hear,

Or notice, like a year…

While the storm burns

It will secretly pass…

When with palette of the east

Will sparkle the excited steel,

The light of day – the soul of the prophet! –

Will rise again in enamel.

With one careless smile

It will pacify wavy anger, -

And Water, confused by error

Will sigh, having powerlessly grown pale…

You all hurry in line of oblivion

You, exhausted by angst!

Give eternity for a moment,

When in it is eternal rest!

Святая грязь

На канале, у перил,
Чей-то голос говорил:
«Погоди.
Ты один, и я одна…
Я на что-нибудь годна…
Погляди,
Разве я какой урод?
У меня и нос, и рот —
Все, как след.
Для тебя я не конфуз…
Я умею… Я гожусь…
Хочешь?..» — «Нет».
«Отчего же? — оскорблен,
Голос молит. — Ты влюблен?
Не подлец?
Не обманывал ее?
У нее дитя твое?
Ты — отец?»
«Никого я не люблю
И тебя я не куплю: _
Пуст карман».
«О, дозволь, дитя, дозволь
Предложить тебе хлеб-соль
За обман…
Ты душой наивно-свеж,
А таких найти нам где ж?
В эту ночь
Мне отдай кусок души
И пади, и согреши,
Заменить мне разреши
Мать и дочь…»

Holy dirt

At the canal, by the rail,

Someone’s voice did tell:

“Wait.

You are on and I am one…

I am good for something…

Stare,

Am I such an ogre?

I have nose and mouth –

All, as trace.

An embarrassment for you I am not…

I know… I am fit…

Would you like?” “Not.”

“From what? – insulted,

Voice prays, - you’re besotted?

Not scoundrel?

Do not her deceive?

Does she have your kid?

You – are dad?”

“I love nobody,

And I will not purchase thee: -

Pocket is empty.”

“O allow, allow, child

To offer to you salt-bread

For deceit…

In your soul you’re fresh-naïve,

And where will we find these?

In this night

Piece of soul return to me

And fall down, and sin,

Allowing me to alter

Mother and daughter”…

Северный триолет

Что Эрик Ингрид подарил?
Себя, свою любовь и Север.
Что помечталось королеве,
Все Эрик Ингрид подарил.

И часто в рубке у перил
Над морем чей-то голос девий
Я слышу: «Он ей подарил
Себя, любовь свою и Север».

Northern triolet

What did Eric give Ingrid as gift?

Himself, north and his love.

All that is dreamed of by queen,

Eric to Ingrid did give.

And in millhouse by railings often

Above sea someone’s female voice

I hear: “He gave to her

Himself, his love and the North.”


 

Сегодня не приду

Сегодня не приду; когда приду — не знаю…
Ее телеграмма.

«Сегодня не приду; когда приду — не знаю…»
Я радуюсь весне, сирени, солнцу, маю!
Я радуюсь тому, что вновь растет трава!
— Подайте мой мотор. Шоффэр, на Острова!

Пускай меня к тебе влечет неудержимо,
Мне хочется забыть, что я тобой любима,
Чтоб чувствовать острей весенний этот день,
Чтоб слаже тосковать…
— В сирень, шоффэр! в сирень!

Я так тебя люблю, что быть с тобою вместе
Порой мне тяжело: ты мне, своей невесте,
Так много счастья дал, собой меня впитав,
Что отдых от тебя среди цветов и трав…

Пощады мне, молю! Я требую пощады!
Я видеть не могу тебя и мне не надо…
— Нельзя ли по морю, шоффэр?.. а на звезду?..
Чтоб только как-нибудь: «Сегодня не приду…»

I Won’t Come Today

Today I will not come: when

I will come – I don’t know…

Her telegram

“Today I will not come: when I will come – I don’t know…”

I rejoice in the spring, lilac, may, sun!

I rejoice that again the grass does grow!

“Give me my engine. Driver, to the islands!”

May I be irresistibly drawn to you,

I would like to forget that I am loved by you.

To feel this spring day more sharply…

That to pine it is sweeter…

“In lilac, in lilac, driver!”

I thus love you, that to be with you together

It’s hard for me: you to me, bride of yours,

Thus gave much happiness, having absorbed me with you,

That rest from you midst flowers and the grass…

Mercy for me, I pray! I demand mercy!

I cannot see you, and I do not require…

“Driver, can’t go on a star?.. Or to sea?..”

That somehow: “Today I will not appear.”

Секстина мудрой королевы (III)

Не вовлечет никто меня в войну:
Моя страна для радости народа.
Я свято чту и свет и тишину.
Мой лучший друг — страны моей свобода.
И в красный цвет зеленую весну
Не превращу, любя тебя, природа.
Ответь же мне, любимая природа,
Ты слышала ль про красную войну?
И разве ты отдашь свою весну,
Сотканую для радости народа,
Рабыне смерти, ты, чей герб — свобода
И в красную войдешь ли тишину.
Я не устану славить тишину,
Не смерти тишину, — твою, природа, —
Спокойной жизни! Гордая свобода
Моей страны пускай клеймит войну
И пусть сердца свободного народа
Впивают жизнь — цветущую весну.
Прочувствовать и оберечь весну,
Ее полей святую тишину —
Счастливый долг счастливого народа.
Ему за то признательна природа,
Клеймящая позорную войну,
И бережет такой народ свобода.
Прекрасная и мудрая свобода!
Быть может, ты взлелеяла весну?
Быть может, ты впустила тишину?
Быть может, ты отторгнула войну?
И не тобой ли, дивная природа
Дарована для доброго народа?
Для многолетья доброго народа,
Для управленья твоего, свобода,
Для процветанья твоего, природа,
Я, королева, воспою весну,
Ее сирень и блеск, и тишину,
И свой народ не вовлеку в войну!

Sextine of wise queen (III)

Nobody lured me into war:

My country is for joy of people.

Light and quiet I sacredly honor.

My best friend – my land’s freedom.

And the green spring in red color

I won’t turn, loving you, nature.

Answer me, beloved nature,

Did you hear about the red war?

And you will not give back your spring,

Woven for people’s happiness,

To slave’s death, you, whose coat and arms – is freedom

And you will go into the red silence.

I won’t glory the quiet,

Not silence of death – yours, nature, -

Of calm life! Freedom proud

Let brand my country’s war

And let the free men’s hearts

Drink in life – blooming spring.

To feel and protect spring,

In holy silence of the fields –

Happy duty of happy men.

Nature recognizes him,

Branding war in shame

And your people treasure freedom.

Beautiful and wise is freedom!

Maybe, you the spring did nurture?

Maybe, you let in quiet?

Maybe, you rejected war?

And not with you, dear nature

Given for the kind men?

For many years of kind men,

Freedom, for your direction,

Nature, for your blossoming

I will sing the spring, as the queen,

Its lilac and quiet and shine,

And I won’t in war involve your men!

Секстина (Предчувствие — томительней кометы)

Предчувствие — томительней кометы,
Непознанной, но видимой везде.
Послушаем, что говорят приметы
О тягостной, мучительной звезде.

Что знаешь ты, ученый! сам во тьме ты,
Как и народ, светлеющий в нужде.
Не каждому дано светлеть в нужде
И измерять святую глубь кометы…

Бодрись, народ: ведь не один во тьме ты, —
Мы все во тьме — повсюду и везде.
Но вдохновенна мысль твоя в звезде,
И у тебя есть верные приметы.

Не верить ли в заветные приметы,
Добытые забитыми в нужде?
Кончина мира, скрытая в звезде, —
Предназначенье тайное кометы;

И ты, мужик, твердишь везде, везде,
Что близок час… Так предреши во тьме ты.
Как просветлел божественно во тьме ты!
Пророчески-туманные приметы;

Они — костры, но те костры — везде…
Народный гений, замкнутый в нужде,
Один сумел познать мечту кометы
И рассказать о мстительной звезде.

Я вижу смерть, грядущую в звезде,
И, если зло затерянной во тьме ты,
Пророк-поэт языческой приметы,
Мне говоришь об ужасах кометы,

Сливаюсь я с тобой и о нужде
Хочу забыть: к чему? ведь смерть везде!
Она грядет, она уже везде!..
Крылю привет карающей звезде —

Она несет конец земной нужде…
Как десять солнц, сверкай, звезда, во тьме ты,
Жизнь ослепи и оправдай приметы
Чарующей забвением кометы!

Sextina (Premonition – more painful than a comet)

Premonition – more painful than a comet,

Unknown, but visible everywhere.

We’ll listen, as signs tell us,

To the heavy, tortuous star.

What do you know, scientist! You’re in darkness yourself,

Like people, brightening in need.

To each to brighten in the need is not given

And measure the comet’s sacred depth.

Be cheerful, people: you’re not alone in the dark,

We are everywhere in the darkness.

But your inspired thought is in the star,

And you have truthful signs.

Not to believe in signs promised,

Achieved by ones clogged in need?

End of the world, in a star hid, -

The secret destination of the comet;

And here you keep saying, man,

That hour is near… Thus prejudge in the dark.

How divinely you’ve brightened in the dark!

Prophetically-foggy signs;

They – with bonfire, but everywhere are the flames…

The people’s genius, in need insular,

One could know the comet’s dream

And talk about the vengeful star.

I see death, coming in a star,

And, if you’re evilly lost in the darkness,

Prophet-poet of pagan signs,

You tell to me about the comet’s horrors.

I merge with you I desire

To forget the need: what for? Death’s everywhere!

She is coming, she is everywhere!..

I weave hello to the punishing star –

She bears the end to earthly need…

Star, in the darkness like ten suns shine,

Blind life and justify the signs

Of comet enchanted with oblivion!

Секстина (Я заклеймен, как некогда Бодлэр)

Я заклеймен, как некогда Бодлэр;
То — я скорблю, то — мне от смеха душно.
Читаю отзыв, точно ем «эклер»:
Так обо мне рецензия… воздушна.
О, критика — проспавший Шантеклер! —
«Ку-ка-ре-ку!», ведь солнце не послушно.
Светило дня душе своей послушно.
Цветами зла увенчанный Бодлэр,
Сам — лилия… И критик-шантеклер
Сконфуженно бормочет: «Что-то душно»…
Пусть дирижабли выглядят воздушно,
А критики забудут — про «эклер».
Прочувствовать талант — не съесть «эклер»;
Внимать душе восторженно, послушно —
Владеть душой; нельзя судить воздушно, —
Поглубже в глубь: бывает в ней Бодлэр.
И курский соловей поет бездушно,
Когда ему мешает шантеклер.
Иному, впрочем, ближе «шантеклер».
Такой «иной» воздушен, как «эклер»,
И от такого вкуса — сердцу душно.
«Читатель средний» робко и послушно
Подумает, что пакостен Бодлэр,
И примется браниться не воздушно…
И в воздухе бывает не воздушно,
Когда летать захочет шантеклер,
Иль авиатор, скушавший «эклер»,
Почувствует (одобришь ли, Бодлэр?),
Почувствует, что сладость непослушна,
Что тяжело под ложечкой и душно…
Близка гроза. Всегда предгрозье душно.
Но хлынет дождь живительный воздушно,
Вздохнет земля свободно и послушно.
Близка гроза! В курятник, Шантеклер!
В моих очах e’clair[1], а не «эклер»!
Я отомщу собою, как — Бодлэр!

Sextine (I’m branded like sometime Beaudelaire)

I’m branded like sometime Beaudelaire:

Sometime I mourn, sometime it’s stuffy from laughter.

I read the review, with it is “eclair”:

Thus a critique about me… on the air.

O, critic – glorious Chanticleer! –

“Cock-a-doodle-doo,” here is not obedient the sun.

In soul obediently shined.

With flowers of evil crowned Beaudelaire,

Self – lily. And critic-chanticleer

Embarrassed, mumbles: “It is stuffy…”

May dirigibles look airily

And critics forget – about “éclair.”

Feel the talent – not to eat “éclair”;

Heed soul excitedly, obediently –

To own the soul; not to judge in air –

Deeper in depth; Baudelaire is in it.

And soullessly Kursk nightingale sings,

When it is interfered with by chanticleer.

To another, simply, near “Chanticleer.”

Thus airy with “others,” like “éclair,”

And from such taste – it’s stuffy to heart…

“The middle reader” obedient and loved

Will think that dirty is Beaudelaire,

And he won’t airily begin to scold…

And in the air it can be without air,

When will want to fly the chanticleer,

Or pilot, boring of “éclair,”

Will feel (approve this, Beaudelaire?),

Will feel, where sweetness is naughty,

What is under the spoon heavy and stuffy…

Near is thunder. Pre-thunderstorm is always stuffy.

But rain life-giving with the air will be gushing,

It will inhale earth freely and obediently.

Bear is the thunderstorm! In chicken-house, Chanticleer!

In my eyes “e’clair” not “éclair!”

I will myself avenge that I’m – Beaudelaire!

Секстина IV (Кто смерть, на жизнь напавшую, отторг)

Кто смерть, на жизнь напавшую, отторг
Своей любовью, — бархатной рапирой, —
Какой тому пришлось вкусить восторг!
Как он воспет вселенской вечной лирой!
Бессмертен Аксель, спасший Ингеборг
Своей любви благоуханной миррой!

Чье чувство распустилось в сердце миррой,
Тот, победив стихию, смерть отторг,
Пусть вероломна память Ингеборг
И пусть измены свежею рапирой
Она пронзила Акселя, пусть: лирой
Воспетые, их имена — восторг.

Любовь всегда должна будить восторг,
Благоухая терпко-пряной миррой,
Звучать волшебно-звонко-пламной лирой,
И горе тем, кто светлую отторг:
Проклятье поразит его рапирой, —
Так проклята вовеки Ингеборг.

О, радость жизни! солнце! Ингеборг!
Будившая вокруг себя восторг!
Разившая сердца взорорапирой!
Упившаяся сердцем друга, — миррой, —
Чей, как не твой, взор — Акселя отторг,
Прославленного пламенною лирой!

О бедный князь! взамен воспетья лирой —
Ты возвратил бы лучше Ингеборг…
Но нет, но нет! души твоей восторг,
Которым смерть ты от нее отторг,
Не понят ею. Не кадить бы миррой
Изменнице, — пронзить ее рапирой.

Благословен, не тронувший рапирой:
Он не был бы воспет вселенской лирой.
Благословенна вспыхнувшая миррой
Для Акселя, и ты, ты, Ингеборг,
Проклятая, исторгшая восторг
В его душе, что смерть твою отторг!

Sextine IV (Who death, having invaded life, had spurned)

Who death, having invaded life, had spurned

With his love – the velvet rapier –

Who then had to taste the mirth?

How he is sung by an eternal lyre!

Deathless is Axel, having Ingeborg saved

With his love’s myrrh redolent!

What feeling blossomed in the heart with myrrh,

You, having conquered weather, death had spurned,

May be perfidious is memory of Ingeborg

And may with betrayal’s fresh rapier

She pierced Alex, maybe: by the lyre

Sang, their names – mirth.

Love always must awaken mirth,

Redolent with tart-spicy myrrh,

To sound with magically-ringing-fiery lyre,

And woe to them, who luminous had spurned:

Curse will pierce him with a rapier –

Thus Ingeborg is cursed forever.

O, nearness of life! Sun! Ingeborg!

Waking around you the mirth!

Piercing the heart with a rapier!

Drunk with the heart of friend – myrrh –

Whose, not yours, sight – Axel it had spurned,

Gloried with the fiery lyre!

O poor prince! Instead of being sung by lyre –

You better return Ingeborg…

But no, but no! Your soul’s mirth,

With which death you have spurned,

Did not understand it. Not to burn with myrrh

To traitor – pierce her with rapier.

Blessed, not having touched the rapier:

He was not sung by universal lyre.

Blessed is the enflamed with myrrh

For Axel, and, you, you, Ingeborg,

Cursed, having expelled the mirth

In his soul, that your death has spurned!

Секстина V (В моей стране — разбои и мятеж)

В моей стране — разбои и мятеж,
В моей стране — холера, тиф и голод.
Кто причинил ее твердыне брешь?
Кем дух ее кощунственно расколот?

Надежда в счастье! сердце мне онежь!
Я жить хочу! я радостен и молод!
Меня поймет, кто, как и я, сам молод,
Кому претит разнузданный мятеж.

Кто, мне подобно, молит жизнь: «Онежь!»
Кому угрозен тиф и черный голод,
Кто целен, бодр и духом не расколот,
Кому отвратна в государстве брешь.

Да, говорит о разрушеньи брешь…
Живой лишь раз, единственный раз молод!
И если жизни строй разбит, расколот,
И если угнетает всех мятеж,

И если умерщвляет силы голод,
Как не воскликнешь: «Счастье! нас онежь!»
Лишь грубому не нужен вскрик: «Онежь!»
Ему, пожалуй, даже ближе брешь,

Чем целостность: ему, пожалуй, голод
Отраднее, чем сытость; он и молод
По-своему: вскормил его мятеж,
И от рожденья грубый весь расколот.

Ужасный век: он целиком расколот!
Ему смешно сердечное: «Онежь!»
Он, дикий век, он сам сплошная брешь.
Его мятеж — разбойничий мятеж.

Он с детства стар, хотя летами молод,
И вскормлен им царь людоедов — Голод.
Но он умрет, обжора жирный Голод,
Кем дух людской искусственно расколот!

И я, и ты, и каждый будет молод!
И уж не мы судьбе, она: «Онежь!» —
Воскликнет нам. Мы замуравим брешь
И против грабежа зажмем мятеж!

Sextine V (In my country – rebellion and robbery)

In my country – rebellion and robbery,

In my country – cholera, famine and typhus.

Who the stronghold’s breach caused?

Who split her spirit in blasphemy?

Hope for happiness! Numb my heart!

I want to live! I’m joyful and young!

He will understand me who, like me, is young,

Who treats unbridled rebellion with disgust.

Who, like me, prays to life: “Freeze!”

Whom black famine and typhus threaten,

Who’s whole, cheerful and in the soul not split,

To whom disgusted is the gap in the government.

Yes, the gap of destruction speaks…

You live only once, young only once!

And if life’s structure is broken, split,

And if everyone’s revolt does depress,

And if hunger kills the strength,

You won’t exclaim: “numb us, happiness!”

Just rude ones do not need to hear:

“Make numb!” to him, to the gap is nearer,

Than integrity: To him, perhaps, the hunger

Is more gratifying than satiety: he is young

By himself: fed his rebellion,

And from the birth split the rude one.

Horrible century: he has completely split!

Laughable to him is the heart’s: “Make numb!”

O, wild century, he nonsense completes.

His rebellion – is robbers’ rebellion.

He’s old from childhood, though young in years,

And fed by him is the tsar of cannibals – Hunger.

But he dies, glutton Hunger fat,

By whom people’s spirit is artfully split!

And I, and you, and each will be younger!

And we are not to fate, she: “Make numb!” –

Will shout to us. We the breach will murder

And against robbery will lead rebellion!

Секстина VI (Эстония, страна моя вторая)

Эстония, страна моя вторая,
Что патриоты родиной зовут;
Мне принесла все достоянье края,
Мне создала безоблачный уют,
Меня от прозы жизни отрывая,
Дав сладость идиллических минут.
«Вкуси восторг чарующих минут
И не мечтай, что будет жизнь вторая;
Пей жадно радость, уст не отрывая;
И слушай, как леса тебя зовут;
Ступай в зеленолиственный уют
Принявшего гостеприимно края.
Быть может, под луной иного края
Когда-нибудь ты вспомнишь песнь минут,
Тебе дававших благостный уют,
Вздохнешь, что где-то родина вторая,
Которую Эстонией зовут,
Влечет тебя, от юга отрывая.
Тогда приди, в мечтах не отрывая
Любви ко мне, от пламенного края
На север свой, где все своим зовут
Тебя, поэт, чарун святых минут;
Ведь творчество твое, как жизнь вторая,
Дает нам сказку, счастье и уют».
Благословен Эстонии уют,
Который, от России отрывая
Благочестивою душою края,
Как мать, как сон, как родина вторая,
Соткал гамак качелящих минут.
Минуты те! их творчеством зовут…
Но чу! что слышу я? меня зовут
К оружию! Прости, лесной уют,
И вы, цветы сиреневых минут,
Простите мне! Бездушно отрывая
От вас, от милых мне, за целость края
Жизнь требует мою страна вторая…

Sextine VI (Estonia, my second country)

Estonia, my second country,

That patriots call homeland;

The heritage of the land brought to me,

Created for me cloudless comfort,

Away from prose of life tearing me,

Gave sweetness of idyllic minutes.

“Taste the delight of charming minutes

And do not dream, that second life will be;

Greedily sing joy, the lips not tearing off:

And listen, how you’re by woods called;

Walk into comfort green-leafed

Of accepted hospitable land.

Maybe, under moon of another country

Sometime you will recall song of minutes,

Giving to you blissful comfort,

You’ll sigh that somewhere second homeland,

Estonia is its name,

Lures you, from the south tearing you away.

Then come, not tearing off in dreams

Love to me, from land aflame

To your north, where all call you theirs

You, poet, magician of minutes sacred,

Your creation, like second existence,

Gives us fairy tale, comfort and happiness.”

Blessed is Estonia’s comfort,

Which, tearing off from Russian land,

With pious soul of the land,

Like mother, like son, like second homeland,

Weaved hammock of swinging minutes.

There are minutes! They’re called creativity…

Well! What do I hear? I am called

To arms! Forgive, forest comfort,

And you, lilac minutes’ flowers,

Forgive me! Tearing off heartlessly

From you, from ones dear to me, for wholeness of land

My life the second country demands…

Секстина VII (Здесь в Крымскую кампанию жил Фет)

Здесь в Крымскую кампанию жил Фет —
В Эстляндии приморской, прибалтийской;
Здесь Сологуб, пленительный поэт,

Жил до войны с Германией царийской;
Здесь я теперь живу, почти семь лет
Знакомый с нею, милою и близкой.
Здесь жил Бальмонт — в стране, к России близкой,
Здесь Брюсов был, изысканный, как Фет,
Здесь лейтенант Случевский, в цвете лет,
Пел красоту природы прибалтийской,
Но, послан в бой по воле злой царийской,
У берегов японских пал поэт.
Не для боев рождается поэт,
А для души, его напеву близкой…
Лишь произвол убийственный царийский
Мог посылать таких певцов, как Фет,
В отряды!.. Но хранил край прибалтийский
Талантливых людей в расцвете лет.
Тому назад уже тринадцать лет,
Как у Цусимы смерть нашел поэт,
На «Александре III-м» прибалтийский
Край бросивший, воспевший Ревель, близкий
Своей душе. Приветь его, о Фет,
В обители над солнечно-царийской!
Царизм земной отринув, лишь царийский
Небесный рай я признаю, где лет,
Как и мгновений, нет, где жив поэт,
Кто б ни был он: Случевский или Фет, —
И вот теперь, к своей кончине близкий,
Я рай пою, живя в стране балтийской.
Цвети же, край — эстонский, прибалтийский,
Отвергнувший, строй низменный, царийский:
Моей душе ты родственный и близкий!
Цвети же, край, десятки, сотни лет
И помни, что мечтал в тебе поэт,
Такой поэт, как несравненный Фет!

Sextine VII (Here in Crimean company lived Fet)

Here in Crimean company lived Fet –

In Estonia by-Baltic, by-the-sea;

Here Sologub, captivating poet,

Lived before war in tsar’s Germany;

Here I now live, almost seven years

Familiar with her, sweet and near.

Here lived Valmont – in country, in Russia dear,

Here was Bryusov, exquisite, like Fet,

Here was Lieutenant Sluchevsky, in the light of summer,

Sang the beauty of near-Baltic nature,

But, sent to battle by tsar’s evil will,

By Japanese shores the poet fell.

Poet is not born for the wars,

And for the soul, to singing near…

May the murderous despotism of the tsars

Send to you Fet-like singers,

Into squads!.. But Baltic land keeps

Talented people in prime of years.

Behind thirteen years,

How in Tsushima poet found death,

On “Alexander III” having left the land

Of Baltic, singing Revelle, near

To your soul. Greet him, O Fet,

In sunny monastery – of the stars!

Tsarism rejected earth, that the tsars’

I recognize the heaven, where for years

As in moments, no, where lives poet,

Where would he be: Sluchevsky or Fet, -

And here, near to your end,

I drink heaven, living in Baltic land.

Bloom then, land – Estonian, Baltic,

Rejected, base, system loyal:

To my soul kindred and dear!

Bloom, land, tens, hundreds of years

I remember that dreamed of you poet,

Such a poet, as incomparable to Fet!

Секстина VIII (Мой дом стоит при въезде на курорт)

Мой дом стоит при въезде на курорт
У кладбища, у парка и у поля.
Он с виду прост, но мною дом мой горд;
Он чувствует — там, где поэт, там воля.

В нем за аккордом я беру аккорд,
Блаженствуя, мечтая и короля.
Привыкни, смертный, жить, всегда короля,
И в каждой деревушке видь курорт,

Буди в своей душе цветной аккорд,
Люби простор и ароматы поля, —
И, может быть, тебя полюбит воля,
И будешь ты ее любовью горд.

Безличный раб — и вдруг ты будешь горд,
Средь окружающих рабов короля!..
Познаешь ли, что означает воля?..
Не превратишь ли в свальный ров курорт?..

Не омерзишь ли девственного поля?..
Не соберешь ли ругань всю в аккорд?..
Аккорд аккорду рознь. Звучи, аккорд
Лишь тот, что упоителен и горд;

Аккорд лесов, ручьев, морей и поля!
Над толпами властительно короля,
Озвучь своим бряцанием курорт
И покажи, как сладкозвучна воля!

Да здравствует всегда и всюду воля
И вольный, волевой ее аккорд!
Кто слушал песню воли, будет горд.
Пусть вольные сберутся на курорт,

Над плотью духом солнечно короля,
Свободу растворяя в воле поля.
Не оттого ли и мой дом у поля,
Где на просторе поля бродит воля?

Не оттого ль душа моя, короля,
Берет свободный, огненный аккорд?
Не оттого ль моим воспетьем горд
И мне самим заброшенный курорт?..

Sextine VIII (My home stands at entrance of resort)

My home stands at entrance of resort

By cemetery, by park and by the field.

It looks simple, but with me my home is proud;

There, where there’s poet, there freedom, he feels.

In it after chord I take chord,

Blissful, dreaming and king.

Mortal, get used, to live, the king always,

And in each village the resort see.

Awaken in your soul colorful chord,

Love space and fragrances of field, -

And, maybe, you will by freedom be loved,

And maybe you will with her love be proud.

Impersonal slave – and suddenly proud you won’t be,

Among the slaves surrounding the king!..

Do you understand what it means to be free?..

You will not turn the resort into ditch?..

You will not disgust the virgin field?

Won’t gather swearing in a chord?..

Chord for chord is strife. Sound, the chord

Is only such, as is intoxicating and proud;

Chord of streams, seas, fields and forests!

Over the crowds imperiously ruling,

Voice out with your rattling the resort

And show how sweet-sounding is freedom!

Live long always and everywhere

Freedom and free, free her chord!

Will be proud he who spring of freedom did hear.

Let the sick gather to resort,

Over dry flesh it’s sunny to the king,

I dissolved freedom in the freedom of fields.

And not for this is my home by the field,

Where in the vast field wanders liberty?

Not for this is my soul, to the king,

Free hat, fiery chord?

Not for this that I proudly sing

In the abandoned resort?..

Секстина IX (Две силы в мире борются от века)

Две силы в мире борются от века:
Одна — Дух Тьмы, другая — Светлый Дух.
Подвластна силам сущность человека,
И целиком зависит он от двух.

И будь то Эсмеральда иль Ревекка,
У них все тот же двойственный пастух.
На пастуха восстал другой пастух.
Для их борьбы им не хватает века.

Для Эсмеральды точит нож Ревекка —
То ею управляет Злобный Дух.
Когда ж победа лучшей сил из двух,
Тогда прощают люди человека.

Кто выше — оправданья человека?!
Когда блюдет стада людей Пастух
В одежде белой, грешницы, из двух
Оправданными будут обе: века

Ограда и надежда — Светлый Дух,
И как ты без него жила б, Ревекка?
Нет, ты не зла злых вовсе нет, Ревекка,
Но горе причинить для человека

Тебе легко: так хочет Черный Дух…
Но светозарный не уснул Пастух:
Он зло твое рассеял вихрем века, —
И ты невинна, как дитя лет двух.

Но так как ты во власти грозных двух
Великих сил, ничтожная Ревекка,
Но так как ты и облик человека
Имеешь данный Силами, то века

Тебе не переделать: Злой Пастух
В тебя опять вмещает грешный дух.
Издревле так. Но будет день — и Дух
В одежде солнца и луны, из двух

Планет сотканной, встанет как Пастух
И Духа тьмы, и твой, и всех, Ревекка!
Господь покажет взору человека,
Что покорен Бунтующий от века!..

Sextine IX (Two forces battle in the world forever)

Two forces forever battle in the world:

One – Spirit of Darkness, other – Spirit of Light.

Subject to strength is essence of a man,

And on the two of them he fully depends.

And be it Rebecca or Esmeralda,

They have the same double shepherd.

Rebelled against shepherd another shepherd.

A century is not enough time for their struggle.

For Esmeralda, Rebecca whets the knife –

She’s managed by the Spirit of Evil.

When it’s the victory of midst two the better strength,

When man is forgiven by the people.

Who’s higher – the man’s excuse?!

When Shepherd watches people’s flocks

In white clothes, sinners, from two

Excuses would be: for centuries

Fence and hope – Spirit of Light, and

How would you live without him, Rebecca?

No, you’re not angry at the evil, Rebecca,

But to cause sorrow to a man

It’s easy for you: thus wants Black Spirit.

But did not go to bed luminous shepherd:

But he sowed your anger with centuries’ whirlwind, -

And you are innocent, like two year old child.

But since you are in power of formidable

Two powers, insignificant Rebecca,

But since you and likeness of a man

Have given Powers, forever

Cannot redo: the Evil Shepherd

Accommodates sinful spirit in you again.

Thus since antiquity. But will be day – and Spirit

In attire of sun and moon,

Woven from two planets, the Shepherd will stand

In Spirit’s darkness, and yours, Rebecca, and everyone’s!

The Lord will show in sight the man,

That Rebel won’t be conquered for centuries!..

Секстина X (Мне кажется, что сердце биандрии)

Мне кажется, что сердце биандрии,
Идейной биандрии — виноград.
Она стремится в зной Александрии,
Лед Мурмана в него вместиться рад.
Ему отраден запах малярии,
Ему набатны оргии трибад.
Влиянье винограда на трибад,
Как и на сердце пламной биандрии,
Утонченней миазмов малярии.
Да, в их телах блуждает виноград,
Он опьянять безумствующих рад
Экваторьяльностью Александрии.
Причин немало, что в Александрии
Гораздо больше чувственных трибад,
Чем в Швеции: способствовать им рад
Там самый воздух. Но для биандрии
И выльденный шипучий виноград
На севере — намек о малярии…
В Батуме — там, где царство малярии,
Гордятся пальмы, как в Александрии,
У рощ лимонных вьется виноград,
Зовя к себе мечтания трибад.
Он, родственный инстинктам биандрии,
Припасть к коленям, льнущим к страсти, рад.
О, как турист бывает ярко рад,
Когда ему удастся малярии
Избегнуть, или в зной Александрии
Умерить льдяным взором биандрии
Кокетливой, иль в хохоте трибад
Пить дышущий поляром виноград…
Не для мужчин трибадный виноград, —
Его вкусив, не очень будешь рад:
В нем смех издевкой девственных трибад…
Страшись и биандрийной малярии,
То веющей огнем Александрии,
То — холодом распутной биандрии…

Sextine X (It seems to me that heart of biandry)

It seems to me that heart of biandry,

Of idea biandry – grapes.

She strives for the heat of Alexandria,

Happy to fit into it is Murman’s ice.

Pleasing to him is smell of malaria,

Sing his alarm bells orgies of tribes.

Influence of grape on the tribes,

Thus on the heart of fiery biandry,

More refined than miasmas’ malaria.

Yes, and in bodies wanders grape.

To intoxicate the insane he made glad

With equatoriality of Alexandria.

There are many reasons, that in Alexandria

There are more feeling tribes,

Than in Sweden: he is glad to contribute

The same air. But for biandry

And icy effervescent grape

On the north – hint of malaria…

In Batumi – there, where’s kingdom of malaria,

Palms are proud like in Alexandria,

And weaves grape of lemon groves

Calling to self dreams of tribes.

He, kindred to the instincts of biandry,

To fall to the knees, clinging to passion, glad.

O, like tourist can be brightly glad,

When he succeeds in avoiding malaria

Or in the hot Alexandria

To die with icy glance of biandry

Coquettish, in laughter of tribes

To drink the breathing with poles grape…

Not for a man the tribal grape, -

Biting in it, he won’t be very glad:

In them laugh mockery of virgin tribes…

Fear the biandric malaria,

Either the blowing from fire Alexandria,

Or – chill of slutty biandry…

Секстина XI (Каких-нибудь пять лет, — и что за перемена)

Каких-нибудь пять лет, — и что за перемена!
Какой разительный с умчавшимся контраст!
Взамен изысканных деликатесов — сено,
И братоненависть взамен и сект, и каст,

Картофель — тысяча рублей мешок!.. Полено
В продаже на фунты!.. Выбрасывай балласт!
Умчаться от земли мешает нам балласт —
Земная наша жизнь. Но манит перемена:

Самоубийством ли покончить? взять полено
И голову разбить? — ведь жизнь и смерть контраст:
Не лучше ль умереть, чем жить средь зверских каст,
И вместо хлеба — есть овес, солому, сено?

Нет, сена есть нельзя. Однажды ели сено
В «Пенатах» Репина, на мясо, как балласт
К возвышенным мечтам, смотря… Но «сенных каст»
Судьба плачевная: такая перемена

Ускоривает смерть, — трава и вол — контраст,
Как дева и мечта, как скрипка и полено.
Убийственные дни! не время, а — полено!..
И не цветы цивилизации, а — сено!..

В Гармонию ножом вонзившийся контраст…
И жизнь — нескидываемый во век балласт…
И с каждым новым днем угрозней перемена
Средь политических противоречных каст…

Нам не на чем уплыть от голода, от каст,
От драговизны: вместо корабля — полено,
Нам некуда уйти: едят повсюду сено;
И нечего нам ждать: какая перемена

Нам участь облегчит? Весь выброшен балласт,
А шар не высится: его влечет контраст…
Живя в поленный век, где царствует контраст
Утонка с грубостью; устав от всяких каст

Разбойных и тупых; на жизнь, как на балласт,
С унынием смотря; в душе людской полено
Невольно усмотрев, — ложимся мы на сено
И пробуем уснуть: сон — все же перемена…

Sextine XI (Some five years – and what a change)

Some five years – and what a change!

Such dramatic and hurried contrast!

Instead of exquisite delicacies – hay,

And brother-hatred instead of sects and castes,

Potato – thousand ruble bag!.. Wood

Sold for pounds!.. Throw away the ballast!

To speed off the earth prevents us ballast –

Our earthly life. But the change lures:

To commit suicide? The wood to take

And break the head? – in contrast all life and death:

Is it not better to die than live amid animal castes,

And instead of bread – oat, straw, hay?

No, no hay here. Once they ate hay

In “Pentats” of Repin, for meat, like ballast

Looking at exhalted dreams… But “hay caste’s”

Face is sorrowful: change is thus.

Speeds up death-grass and ox-contrast…

Like girl and dream, like violin and wood.

Murderous days! Not time, but – wood!..

And not flowers of civilization, but – hay!..

In Harmony with knife pierced contrast…

And life – not removed in centuries ballast…

And change more frightening with each new day

Among political contradictory castes…

We wouldn’t be able to swim from castes, from hunger,

From preciousness: wood - in ship’s place.

We must go somewhere: they eat hay everywhere;

And we have nothing to wait for; what change

Will lighten our burden? Thrown out is all ballast,

And sphere does not rise: it is lured by contrast…

Living in logged century, where rules contrast

Sunken with sorrow; tired of all castes

Criminal and dull; to life, like to ballast,

Looking despondently: wood in the soul of man

Looking unwillingly, - we lie on hay

And try to sleep; sleep – is the change…

Секстина XII (Страсть без любви — лишь похоть, а не страсть)

Любовь и страсть! Страсть и любовь!
Валерий Брюсов

Страсть без любви — лишь похоть, а не страсть.
Любовь без страсти просто безлюбовье.
Как в страстный бред без нежности упасть?
Без чувства как озноить хладнокровье?

Как власть любви сменить на страсти власть
Без огневзорья и без огнесловья?
Горячими тропами огнесловья
Идет всегда безразумная страсть.

Сладка ее мучительная власть,
И перед ней, в испуге, безлюбовье
Шарахнется, и, съежась, хладнокровье
Сторонится, чтоб, в страхе, не упасть.

Как счастлив тот, кто может в страсть упасть,
Скользя в нее лавиной огнесловья,
В зной претворяя сердца хладнокровье,
В нее, в засасывающую страсть.

А перед тем бессильно безлюбовье:
Власть безлюбовья — призрачная власть.
Лишь власть любви есть истинная власть,
И этой власти вечно не упасть,

Пусть временно и тленно безлюбовье,
Но где цветет кострами огнесловье,
Где соловьем руладящая страсть,
Там кровь жарка, — пусть мертвым хладнокровье.

Эмблема смерти — это хладнокровье,
И ледовита хладнокровья власть.
Как на катке, опасно там упасть.
Тех не вернет живительная страсть

Вновь к жизни эликсиром огнесловья,
Нелюбящему — ледник безлюбовья.
Будь скопческое клято безлюбовье
И ты, его наперсник, хладнокровье!

Будь жизненное славно огнесловье!
Прославься ты, единственная власть,
Под игом чьим отрадно мне упасть, —
Страсть и любовь! и вновь — любовь и страсть!

Sextine XII (Passion without love – not passion, lust)

Love and passion! Passion and love!

Valery Bryusov

Passion without love – not passion, lust.

Love without passion simply lovelessness.

Without tenderness to fall into passionate madness?

Without feeling to chill cold-bloodedness?

How to change power of love for passion’s power

Without sight of fire and without word of flames?

With hot word of trails of fire

Goes the unreasoning passion always.

Sweet is her tortuous power,

And lovelessness in fear before her

Startles and cold-bloodedness coming together,

Eschews so as not to fall in fear.

How happy is he, who could fall into passion,

Sliding by her with avalanche of words of fire,

In heat heart’s cold-bloodedness attempting,

In sucking passion, in her.

And before them lovelessness is powerless:

Ghostly power is power of lovelessness.

The true power is the power of love, and

Eternally not to fall with this power,

May lovelessness be temporary and perishable,

But where fiery words bloom with bonfires,

Where passion steering toward the nightingales,

There blood is hot – may be deceased cold-bloodedness.

Emblem of death – this cold-bloodedness,

And icy power is cold-blooded.

Like in an ice rink, to fall there is dangerous.

Will not return them the living passion.

Again in life with elixir of fiery words,

To one not loving – glacier of lovelessness.

May be damned scopal lovelessness

And you, his confidant, cold-bloodedness!

May vital fire words be glorious!

Be glorious, only power,

Under whose yoke to fall me gratifies, -

Passion and love! And love and passion – once more!

Секстина XIII (Блажен познавший власть твою и гнет)

Блажен познавший власть твою и гнет,
Любовью вызываемая ревность!
В тебе огонь, биенье и полет.
Вся новь в тебе, и мировая древность.
Ах, кто, ах, кто тебя не воспоет?
Ты — музыка! ты нега! ты напевность!
И что ни разновидность, то напевность
Иная каждый раз, и разный гнет…
Кто все твои оттенки воспоет,
Хамелеон! фатаморгана! — ревность!
Одной тобой благоухает древность,
Одной тобой крылат любви полет.
Однако обескрылен тот полет,
Однако безнапевна та напевность,
Тот аромат не истончает древность,
И тягостен, как всякий гнет, тот гнет,
Когда не от любви возникнет ревность,
А от тщеславья, — ту кто воспоет?..
Никто, никто ее не воспоет,
Не обратит ее никто в полет, —
Нет, не оправдана такая ревность.
При ней смолкает нежная напевность,
Она — вся мрак, вся — прах земной, вся гнет,
Ее клеймят равно и новь, и древность…
Чем ты жива, мудрейшая, — о, древность?
Не вспомнив страсть, кто древность воспоет?
Не оттого ль бессмертен твой полет,
Что знала ты любви и страсти гнет?
Не оттого ль ярка твоя напевность,
Что зачала ты истинную ревность?
Блаженны те, кто испытали ревность
И чрез нее прочувствовали древность,
Чьи души перламутрила напевность!
Прославься, мозгкружительный полет!
Тебя безгласный лишь не воспоет…
Чем выше ревность, тем вольнее гнет.

Sextine XIII (Blessed is he who knows your oppression and power)

Blessed is he who knows your oppression and power,

Love called jealousy!

In you is beating, flight, fire.

In you is the new, and worldly antiquity.

Ah, who will sing you thus?

You – music! You – bliss! You – melodiousness?

And what is not variety, then melodiousness

Another each time, and oppression various…

Who will sing all your shades,

Chameleon! Fata morgana! Jealousy!

With you alone is fragrant antiquity,

With you alone love’s flight is winged.

But that flight is wingless,

Only that melodiousness is songless,

The aroma doesn’t thin out the Antiquity,

And painful like any oppression is oppression,

When not in love appears jealousy,

And of vanity – who will sing her?

Nobody, nobody will sing her,

Nobody will pay her into flight, -

No, such jealousy is not justified.

Tender melodiousness before her falls silent,

She – all gloom, all oppression, all – earthly dust,

She’s equally branded by new and antiquity…

With what are you alive, wisest, - O, antiquity?

Not remembering passion, who will sing antiquity?

Not for this is your flight deathless,

That you knew of love’s and passion’s oppression?

Not for this is bright your melodiousness

That you concealed true envy?

Blessed are those who experienced jealousy

And through her felt antiquity,

Whose souls were made of mother of pearls melodiousness!

Mind-blowing flight, be glorious!

The voiceless one will not sing thee…

The higher the jealousy, then oppression is the more free.

Секстина XIV (Измены нет, пока любовь жива)

Не может сердце жить изменой,
Измены нет, — Любовь одна.
3. Гиппиус

Измены нет, пока любовь жива.
Уснет любовь, пробудится измена.
Правдивы лживые ее слова,
Но ложна суть изменового плена.
Измена — путь к иной любви. Права
Она везде, будь это Обь иль Сэна.
Изысканность, — не воду, — льешь ты, Сэна,
И, — не водой, — искусством ты жива.
И, — не водой, ты мыслями права.
Лишь против вкуса не была измена
Тобой зачата. Нет вольнее плена,
В котором вы, парижские слова.
Монументальны хрупкие слова.
Величественней Амазонки — Сэна.
Прекрасней воли — угнетенья плена
Изящества; и если ты жива,
Французов мысль, — лишь грубому измена
Живит тебя: ты грацией права.
Любовь — когда любовь — всегда права,
И непреложны все ее слова.
Ей антиподна всякая измена.
Но всех острей ее познала Сэна,
Хотя она на всей земле жива —
Владычица ласкательного плена.
Плен воли и равно свободу плена,
Все их оттенки, как и все права,
Я перевью в жемчужные слова, —
И будет песнь моя о них жива.
Пусть внемлет ей восторженная Сэна,
Познав, как мной оправдана измена.
Измены нет. Сама любовь — измена;
Когда одна любовь бежит из плена,
Другая — в плен. Пусть водоплещет Сэна
Аплодисментно на мои слова;
Измены нет: любовь всегда права,
И этим чувством грудь моя жива.

Sextine XIV (There’s no betrayal where there’s love) 

Heart cannot live with betrayal,

There’s no betrayal – One Love.

Z. Gippius

There’s no betrayal while love is alive.

Love goes to sleep, then betrayal awakes.

Of the truth are her lying words,

But false is way of treacherous jail.

Betrayal – way to another love. Right

She is everywhere, in Ob or Seine.

Sophistication – not water – you pour, Seine,

And not with water – you’re alive with art…

And – not with water, but right with thoughts.

There was no betrayal against taste

Conceived by you. There is no freer prison,

In which are you, words Parisian.

Words fragile, monumental.

Seine - greater than Amazon.

More beautiful than freedom – oppression’s prison

Grace; and if you’re viable

The Frenchmen’s thought, - as to the rude betrayal

To liven you: you are with graces right.

Love - when it's love - is always right,

And immutable are her words.

Betrayal is antipodean to her.

But sharper than all got to know her Seine,

How she was alive on the planet –

The mistress of affectionate prison.

Prison of freedom and of freedom prison,

All their shades, like all rights,

In pearly words I will review, -

And my song of them will be alive.

May the delighted Seine listen to you,

Learn how justified by me is betrayal.

Betrayal of years. Love itself – betrayal;

When one love runs from the prison,

Another – to reason. Let Seine splash water

As, on my words, an applause;

There’s no betrayal: Love’s always right,

And with this feeling my chest is alive.

Секстина XV (О, похоть, похоть! Ты — как нетопырь)

О, похоть, похоть! ты — как нетопырь
Дитя-урод зловонного болота,
Костер, который осветил пустырь,
Сусальная беззлатка — позолота

Ты тяжела, как сто пудовых гирь,
Нет у тебя, ползучая, полета
И разве можно требовать полета
От мыши, что зовется нетопырь,

И разве ждать ажурности от гирь,
И разве аромат вдыхать болота,
И разве есть в хлопушке позолота,
И разве тени может дать пустырь?

Бесплоден, бестенист и наг пустырь —
Аэродром машинного полета.
На нем жалка и солнца позолота.
Излюбовал его лишь нетопырь,

Как злой намек на тленное болото
На пустыре, и крылья с грузом гирь.
О, похоть, похоть с ожерельем гирь,
В тебе безглазый нравственный пустырь.

Ты вся полна миазмами болота,
Поврага страсти, дрожи и полета,
Но ты летишь на свет, как нетопырь,
И ведая, как слепит позолота.

Летучей мыши — света позолота
Опасна, как крылу — вес тяжких гирь,
Как овощам — заброшенный пустырь.
Не впейся мне в лицо, о нетопырь,

Как избежать мне твоего «полета»,
О, серый призрак хлипкого болота?
Кто любит море, тот бежит болота.
Страсть любящему — плоти позолота

Не золота. Нет в похоти полета.
Кто любит сад, тому постыл пустырь.
Мне паутинка драгоценней гирь
И соловей милей, чем нетопырь.

Sextine XV (O, lust, lust! You – like a bat)

O, lust, lust! You – like a bat

Child-ogre of a swamp ill smelling

The bonfire, which wasteland lit,

Gold-free leaf – with gilding

You’re heavy, like a hundred-pood weight,

You, crawling one, have no flight.

And who could demand the flight

From mouse, that is called a bat,

And if to await openwork from weights,

And if the aroma of the swamp to inhale,

And if there is in firecracker gilt,

And if wasteland can give shade?

Fruitless, shadeless and cheeky is wasteland –

The airport of vehicle flight.

About it is pitiful and is gilded the sun.

But you still loved the bat,

Like evil hint on a perishable marsh

In the wasteland, and wings with weights.

O, lust, lust with necklace of weights,

In you the moral wasteland without eyes.

You’re full of the miasmas of the marsh,

Enemy of passion, trembling and flight,

You do not fly, like bat, to the light,

And knowing, how the gilt blinds.

To the bat – light gilding

Dangerous, like to the wing – the weights,

To vegetables – the wasteland.

Don’t bite me on the face, O bat,

How for me your “flight” to escape,

O, the flimsy swamp’s gray ghost?

Some love the sea, some run from the swamp.

Passion to loving – and flesh is not

Golden to the gilt. In lust there is no flight.

Who loves the garden, to him is hateful wasteland.

For me a cobweb is precious weight

And nightingale is dearer than the bat.

Сельма Лагерлёв

«Любовь живет любовью, а не тем,

Что называется благодеяньем».

О, пусть любовь окончится страданьем:

Так быть должно, тут слова нет: «зачем».

Пусть сердце будет радостно: не всем

Дано любить и жить хоть миг мечтаньем.

Ты дал любовь — душа полна звучаньем.

Ты отнял дар — дух благодарно нем.

Себя любить заставить — невозможно.

В любви все осторожно, все тревожно.

И изумительно — ее сберечь.

Противодействия она не терпит…

Любовь та, как луна: и на ущербе

Есть прелесть в ней. Дай ей свободно течь.

Selma Lagerlyov

“Love lives with love, and not with this,

That we benefaction call.”

O, may love end with suffering:

Thus it must be, here is no word: “what for.”

Let heart be joyful: not to all

It’s given to love and live a moment dreaming.

You gave love – full of sound is the soul.

You took away gift – blissfully numb is the spirit.

To force to love yourself – impossible.

In love all is anxious, all careful.

And to save her – extraordinary.

Counteraction she does not tolerate…

Love, like moon: and on the wane

There’s beauty in it. Let it pour freely.

Сергею Прокофьеву

Перевести Эредиа сонеты —
Заданье конкурса. Недели три
Соревновались в Мюнхене поэты.
Бальмонт и я приглашены в жюри.

Всего же нас, я помню, было трое
И двое вас, воистину живых,
Кто этот конкурс, выдумав, устроил,
Кто воевал, и Вы — один из них.

Кому из вас внимала Карменсита?
(У всех своя, и всякий к ней влеком!)
Но победил поэта композитор,
Причем, оружьем первого — стихом.

Я, перечитывая Ваши письма
С десятеричным повсеместно «i»,
Куда искусствик столь искусно втиснул
Мне похвалы, те вспоминаю дни.

И говорю, отчасти на Голгофе,
Отчасти находясь почти в раю:
— Я был бы очень рад, Сергей Прокофьев,
В Эстийском с Вами встретиться краю.

To Sergei Prokofiev

To translate the Heredias’s sonnets –

The task of competition. For three

Weeks poets competed in Munich.

Balmont and I were invited to be jury.

I remember there were three of us

And two of you, to the fullest alive,

Who, thinking, arranged this contest,

Who warred, and you – of them one.

To whom of you listened Karmensita?

(Own for everyone, and attracted to her are all!)

But composer defeated the poet,

With his own weapon – the poem.

I, your letters re-reading,

With decimal everywhere “I,”

Where the artist artfully squeezed in

Praises to me, thus I remember the days.

And I say, partly on Golgotha,

Finding myself almost in heaven:

“I was very glad, Sergei Prokofiev,

In, meeting with you, Estonian land.”

Сердце мое

Сердце мое, этот колос по осени,
Сжато серпом бессердечия ближнего,
Сжато во имя духовнаго голода,
В славу нетленных устоев Всевышнего.
Пусть же слепые жнецы, бессознательно
Сжавшие сердце мне многолюбивое,
Им напитаются с мысленным отблеском
Радуги ясной, сулящей счастливое.

My heart

My heart, at autumn this ear of grain,

Is compressed by sickle of near heartlessness,

Is compressed by spiritual hunger’s name,

In the glory of the Almighty’s imperturbable foundations.

Let the blind reapers, as unconscious

They my loving heart compress,

Be fed with the thought’s reflection

Of clear rainbow, promising happiness.

Сердцу девьему

Сонке

Она мне принесла гвоздику,
Застенчива и молода.
Люблю лесную землянику
В брильянтовые холода.
Рассказывала о концерте
И о столичном том и сем;
Но видел поле в девьем сердце,
Ручьи меж лилий и овсом.
Я знаю: вечером за книгой,
Она так ласково взгрустнет,
Как векше, сердцу скажет: «прыгай!»
И будет воль, и будет гнет…
С улыбкою, сомкнув ресницы,
Припомнит ольхи и родник,
И впишет четкие страницы
В благоуханный свой дневник.

To Maiden’s heart

To Sonya

She brought the cloves to me,

Shy and young.

I love forest strawberry

In frost of diamond.

She told of the concert

And of capital here and so:

But he saw the field in girl’s heart,

Streams between lilies and oats.

I know: in evening by the book,

She sorrows so tenderly,

Like permanently, “Jump!” says to the heart

And freedom and oppression there will be…

With smile, having closed the eyelashes,

Will remind the alders and the spring,

And writes precise pages

Into her fragrant diary.

Сердцу — сердце

1. Элегия

Моими слезами земля орошена
На мысе маленьком при речке быстрой устьи,
Есть там высокая тоскливая сосна,
Есть в песне дерева немало нежной грусти.
Моими грезами впервые создана,
Запечатлелась ты в нежизненном убранстве;
И та высокая тоскливая сосна —
Моя любовь к тебе в священном постоянстве.
1907

2. Стансы

Ты подошла к волнуемой струями,
Ласкаемой туманами реке;
С раскрытыми отчаяньем зрачками
Ты вспомнила о ком-то вдалеке.
Там кто-то плыл куда-то в мглистой дали,
Кольнула сердце чья-то вдруг тоска.
Застыла ты… Деревья застонали.
Вздохнула ночь. Заплакала река.
1907

3. Рэфрэны

Держу ли путь зимою в снежном поле,
Плыву ли я в ладье морскою синью,
Мне грезятся мечи щемящей боли
Ее бездонных серых глаз унынья.
Я чувствую, что в этом злобном мире,
В трясине лжи как смерть всегда один я;
Что буду петь всегда на слезной лире
Ее бездонных серых глаз унынье.
1907

4. Река поет…

Река поет… Порог, обросший мохом,
Как я, угрюм, тосклив и одинок:
Камыш дрожит с печальным тихим вздохом,
Когда его тревожит мой челнок.
Ночь грезит солнцем… Ширь реки мелодий
Чарует ночь и грезящих людей.
Ночь кончит жизнь при солнечном восходе,
Как я, решась назвать тебя своей.

Heart – to heart

1. Elegy

The land is irrigated by my tears

On little cape before quick estuaries,

Where there is high pine full of sorrow,

There’s much tender sorrow in song of trees.

First created with the dreams of mine

With lifeless decoration you’re imprinted;

And this tall sorrowful pine –

My love for you in constancy sacred.

1907

2. Stanzas

You came up to my worried jets,

With the caressed by the fogs river;

With opened in despair eyes

You recalled someone from afar.

Someone there swam somewhere in hazy distance,

Heart was pricked suddenly by someone’s angst.

You’ve frozen… moaned the trees.

Night sighed. River wept.

3. Refrains

Either in winter I hold way in snowy field,

Or I swim in the sea blueness,

Of swords of pain I dream

In bottomless sour sorrow’s eyes.

I feel that I am in a spiteful world,

In quicksand of lie I am alone like death;

That will sing always on a teary lyre

Despondency of bottomless gray eyes.

4. River sings

The river sings… Porch, with moss overgrown,

Like me, gloomy, angstful and alone:

With sad quiet sigh is trembling chestnut,

When it’s disturbed by my boat.

Night dreams of sun… Width of river of melodies

Charms the night and people dreaming.

Night ends life before sunrise,

Like me, deciding to call you mine.

Серебряная соната

Я стою у окна в серебреющее повечерье
И смотрю из него на использованные поля,
Где солома от убранной ржи ощетинила перья
И настрожилась заморозками пустая земля.

Ничего! — ни от вас, лепестки белых яблонек детства,
Ни от вас, кружевные гондолы утонченных чувств…
Я растратил свой дар — мне врученное богом наследство, —
Обнищал, приутих и душою расхищенной пуст…

И весь вечер — без слов, без надежд, без мечты, без желаний,
Машинально смотря, как выходит из моря луна
И блуждает мой друг по октябрьской мерзлой поляне,
Тщетно силясь в тоске мне помочь, — я стою у окна.

Silver sonata

I stand at the window in the compline of silver

And looking from there on the used fields,

Where straw of cleaned rye bristles the feathers

And cringed with frosts the empty land.

Nothing! – not from you, petals of white apple trees of childhood,

Not from you, of feelings refined lace gondolas…

I squandered my gift – my inheritance given by God, -

Impoverished, quiet and empty with plundered soul…

And all evening – without words, without dream, without wishes, without hope,

Mechanically looking, how the moon the sea exits

And wanders my friend through fields of frozen October,

In vain trying to help me in sorrow – I stand by casement.

Серенада

Как сладко дышится
В вечернем воздухе,
Когда колышутся
В нем нежных роз духи!x
Как высь оранжева!
Как даль лазорева!
Забудьте горе Вы,
Придите раньше Вы!
Над чистым озером
В кустах акации
Я стану грез пером
Писать варьяции
И петь элегии,
Романсы пылкие.
Без Вас — как в ссылке я,
При Вас же — в неге я.
Чего ж Вы медлите
В румянце золота?
Иль страсть исколота,
Слова — не бред ли те?
Луны луч палевый
Пробрался. Перепел
В листве эмалевой
Росу всю перепил.
С тоской сердечною
Отдамся музе я,
Со мной иллюзии,
Вы, мифы вечные.
Как нервно молнии
Сверкают змеями.
Пойду аллеями,
Поеду в челне я
По волнам озера
Топить бессилие…
Как жизнь без роз сера!
О если б крылья!
Орлом по сини я
Поплыл чудесною
Мечтой, уныние
Проклявши тесное,
Но лживы роз духи, -
Мои иллюзии,
Души контузии —
Больней на воздухе.
Высь стала сумрачна.
Даль фиолетова,
И вот от этого
Душа от дум мрачна.
Все тише в пульсе я
Считаю маятник,
В груди конвульсии,
И счастью — памятник!

Serenade

How sweet it is to breathe

In evening air,

When sways in him

The perfume of roses tender!

How orange is the height!

How distance is azure!

Your sorrow, forget,

Come earlier!

Over the clean reservoir

In bushes of acacia

I will with feather

Write dreams’ variety

And sing elegy,

Passionate romance.

Without you – I am in exile,

Before you – I am in bliss.

Why did you tarry

In blush of gold?

And passion is punctured,

Not madness – words?

The yellow ray of moon

Made his way. The quail

Drank all the dew

In foliage of enamel.

With ache in the heart

I’ll give myself to muse,

With my illusion,

You, eternal myths.

How nervously lightnings

Like the snakes shine.

I’ll go by alleys,

I’ll go in a canoe

On waves of the lake

To drown weakness…

How life without roses is gray!

O, if there were wings!

I, like eagle, on blueness

Swam with the wondrous

Dream, having cursed

The close sadness,

But deceptive is perfume of rose, -

My illusions –

Shell shock of soul,

In the air still more ill.

Dusky became the height.

The distance of the violet,

And here from that

The soul is dark in thought.

How quietly in pulse I am

Counting the pendulum,

Till convulsion in the chest,

And to happiness – monument!

Серенький домик

Твой серенький домик мерещился мне
Нередко в далекой балканской стране.
Я в Боснии думал, взирая на Дрину:
«Ее не забуду, ее не отрину…»

В Далмации яркой, смотря на Ядран,
Я думал о лучшей из северных стран,
Которую ты украшаешь собою,
Подруга с прохладной душой голубою.

В Румынии, девушек нежа чужих,
Я думал о родственных ласках твоих
И ночью, читая какой-нибудь томик,
Заглядывал сердцем в твой серенький домик.

В Словении, в замке, при чуждой луне,
Твой серенький домик мерещился мне,
И я променял бы дворец без оглядки
На право с тобою жить в серенькой хатке!

Gray house

Your gray house was imagined by me

Frequently in the distant Balkan land.

I thought in Bosnia, in Drin I peered:

“I won’t reject it, I will not forget…”

In bright Dalmatia, at Yadran peering,

I thought of the best lands of north,

Which thou wilt decorate with thee,

Girlfriend with a chilled blue soul.

In Romania, caressing alien maidens,

I thought of your related caress

And at night, reading some tome,

I peered with my heart into your silver house.

In Slovenia, under foreign moon, in palace, I

Imagined your silver house,

And I will change the palace carelessly

For right to live with you in silver hut!

Симфониэтта

Всю ночь грызешь меня, бессонница,
Кошмарен твой слюнявый шип.
Я слышу: бешеная конница —
Моих стремлений прототип.
Бесстрастно слушает иконница
Мой встон, мой пересохший всхлип.
О, Голубая Оборонница,
Явись мне в пчелах между лип.
Ужель душа твоя не тронется? —
Я разум пред тобой расшиб.
Уйти. Куда? Все — среды, вторники…
Пойти на улицу? Одень
Себя, как пожелают дворники
И проститутки, — в ад их день!
Столица ночью — это — в сорнике
Хам-Город в шапке набекрень.
Презренны «вольные затворники»:
В их снах животных — дребедень.
Поймете ль вы меня, просторники? —
Моя бессонница — Сирень.

Symphoniette

All night, sleeplessness, you chew me,

Awful is your slobbery barb.

I hear: crazy calvary –

My ambition’s prototype.

Dispassionately listens icon display.

My dry sob, my moan.

O, Blue Defender,

Appear to me in bees between lindens.

Will your soul not be moving? –

I busted before you my mind.

To leave. Where? All – Wednesdays, Tuesdays…

To go on the street?

Dress, like wish the janitors

And prostitutes – a day in hell!

Capital at night – this – boor-city

In weed with askew hat.

Despicable are “free hermits”:

And in animal sleep – nonsense.

Will you understand me, precious rooms? –

Lilac is my sleeplessness.

Симфония

Схороните меня среди лилий и роз,
Схороните мена среди лилий.

Мирра Лохвицкая

Моя любовь твоей мечте близка.

Черубина де Габриак

У старой лавры есть тихий остров,
Есть мертвый остров у старой лавры,
И ров ползет к ней, ползет под мост ров,
А мост — минуешь — хранятся лавры
‎Царицы грез.

Я посетил, глотая капли слез,
Убогую и грубую могилу,
Где спит она, — она, царица грез…
И видел я, — и мысль теряла силу…
Так вот где ты покоишься! и — как!
Что говорит о прахе величавом?
Где памятник на зависть всем державам?
Где лилии? где розы? где же мак?

Нет, где же мак? Что же мак не цветет?
‎Отчего нагибается крест?
Кто к тебе приходил? кто придет?
‎О дитя! о, невеста невест!
Отчего, отчего
‎От меня ты сокрыта?
Ведь никто… никого…
‎Ни души… позабыта…

Нет, невозможно! нет, не поверю!
Власти мне, власти — я верну потерю!
Взрою землю!.. сброшу крест гнилой!..
Разломаю гроб я!.. поборюсь с землей!..
Напущу в могилу солнца!.. набросаю цветов…
— Встань, моя Белая!.. лучше я лечь готов…

‎«Забудь, забудь о чуде», —
Шептала мне сентябрьская заря…
А вкруг меня и здесь ходили люди,
И здесь мне в душу пристально смотря…
И где же?! где ж?! — у алтаря.

Из черного гордого мрамора высечь
Хотел бы четыре гигантские лиры,
Четыре сплетенные лиры-решетки —
На север, на запад, на юг, на восток.
У лир этих струны — из чистого золота прутья,
Увитые алым и белым пушистым горошком,
Как строфы ее — бархатистым, как чувства — простым.
А там, за решеткой, поставил бы я не часовню,
Не памятник пышный, не мрачный — как жизнь — мавзолей,
А белую лилию — символ души ее чистой,
Титанию-лилию, строгих трудов образец.
В молочном фарфоре застыло б сердечко из злата,
А листья — сплошной и бесценный, как мысль, изумруд.
Как росы на листьях сверкали б алмазы и жемчуг
При Солнце, Венере, Авроре и мертвой Луне.
И грезил бы Сириус, ясный такой и холодный,
О лилии белой, застывшей в мечтаньи о нем.

И в сердце пели неба клиры,
Душа в Эдем стремила крылия…
А сквозь туман взрастала лилия
За струнной изгородью лиры.

Symphony

Keep me among lilies and roses,

Keep me among lilies

Myrrha Lohvitskaya

My love is near to your dream

Cherubina De Gabriak

The old monastery has a quiet island,

There is a dead island by the old monastery,

And moat crawls to it, crawls to it moat,

And bridge – you pass by – keeps the monasteries

Away from the queen’s eyes.

I visited, swallowing drops of tears,

The miserable and rough grave,

Where she sleeps – she, queen of dreams…

And I saw – and the thought lost strength…

And here you will rest! And – how!

What about majestic ash says?

Where is the monument to envy of all powers?

Where are lilies? Where are roses? Where are poppies?

No, where is poppy? Where does poppy not bloom?

From what bends the cross?

Who came to you? Who will come?

O, the child! O, bride of brides!

For what, for what

Are you from me hidden?

After all nobody… of nobody…

Not the soul… is forgotten…

No, it’s impossible! No, I don’t trust!

Powers to me, powers – I’ll return the loss!

I’ll dig up the ground! I’ll throw off rotten cross!

I’ll break the coffin! I will wrestle with earth!

I’ll let into grave of sun!.. I will throw the flowers!..

Rise, my white one!.. I am ready to lie down…

“Forget, forget of wonder,” –

Whispered the September dawn…

And around me and here went men,

And looked intently into my soul…

And where?! Where?! – By the altar.

From proud black marble to cut

Four giant lyres I’d desire,

Four wound up lyres-nets –

To north, east, west and south.

These lyres have strings – rods of pure gold,

Twined with white and red fluffy peas,

Like her stanzas – velvety, like feelings – with ease.

And there, behind the net, I would put not a chapel,

Not lush monument, not gloomy – like life – mausoleum,

But white lily – symbol of your clear soul,

Sample of strict labors, Titania-lily.

In milk porcelain chilled the heart of gold,

And leaves – sheer and priceless, like thought, emerald.

How the dew on the lips shined in diamonds and pearls

In Sun, Venus, Aurora and Moon, dead.

And would dream Sirius, so clear and cold,

Of white lily, in his dreams having chilled.

And clergy of sky sang in heart,

Soul to Eden with wings aspired…

And through the fog the lily grew up

Behind string fence of the lyre.

Синее

Сегодня ветер, беспокоясь,
Взрывается, как динамит,
И море, как товарный поезд,
Идущий тяжело, шумит.

Такое синее, как небо
На юге юга, как сапфир.
Синее цвета и не требуй:
Синей его не знает мир.

Такое синее, густое,
Как ночь при звездах в декабре.
Такое синее, такое,
Как глаз газели на заре.

«Синее нет», — так на осине
Щебечут чуткие листы:
«Как василек, ты, море сине!
Как небеса, бездонно ты!»

Blue

Worrying, today the wind

Like a dynamite explodes.

And, like the freight train, the sea

Going, heavily makes noise.

Thus blue, like the sky

Like sapphire, on south of south,

And don’t demand blue light:

Bluer than it, doesn’t know the earth.

So blue, dense,

Like night in the December stars.

So blue, thus,

Like in dawn the gazelle’s eyes.

“None bluer,” thus on the aspen

Twitter the foreign leaves:

“Like cornflower, you, sea,

Are blue! Like sky, you are bottomless!”

Синий сонет

Синеет ночь, и с робостью газели
Скользит ко мне Ваш скромный силуэт;
И Вашу тень качает лунный свет —
Луны далекой ясные качели.
Шум ручейка и дальний звук свирели
Сливаются в пленительный дуэт;
Мы шепот поцелуев шлем в ответ,
Разнежены на снежных трав постели.
Никто у нас друг в друга не влюбленный
Сближается томленьем синевы,
Мотивами природы усыпленный
И пряною душистостью травы…
Не мучьтесь после совестью бессонной:
В такую ночь отдаться — вправе вы!

Blue sonnet

Blue is the night, and with shyness of a gazelle

Slides to me your humble silhouette;

And the light of the moon swings your shade –

Of the moon clear swings from far away.

The far sound of pipes and the stream’s noise

Merge into a captivating duet;

We send whisper of kisses in response,

Softened on the fresh grass bed.

Not one of us in love with another

Comes near with blueness’s languor,

Euthanized with nature’s motives

And spicy fragrance of the grass…

But you torment yourself with sleepy conscience:

In this night to surrender – you’re righteous!

Синь неба облачного матова

Синь неба облачного матова.
Как клочья ваты, облака.
В сопровожденьи пса лохматого
Иду к реке, — шумит река.

Шумит река, пьёт дождь, как сок, она;
Ждут тучи в вышнем далеке.
Всё в беспорядке. Вроде локона,
Волна завилась на реке.

Blueness of cloudy matte heaven

Blueness of cloudy matte heaven.

Like lumps of cotton wool, clouds.

In company of a disheveled canine

I come to river – river makes noise.

River makes noise, sings rain, like juice, she is;

Clouds wait in the distance topmost.

All is disordered. Like a kiss-

Curl, on the river wave does twist.

Сиреневый ноктюрн

Инстассе

В твоем саду вечернем бокальчики сирени
Росою наполняет смеящийся Июнь,
И сердце утопает в мелодиях курений,
И сердце ускользает в развеенную лунь.

Меня ты клонишь в кисти, расцветшие лилово,
Захлебывая разум в сиреневых духах.
Истомно отдаваясь, растаявая слово,
Тобою наслаждаюсь, целуя впопыхах…

Lilac nocturne

To Instassa

In your evening garden the lilac cups

With dew fills the June in laughter,

And in melodies of smoking drowns the heart,

And heart slips into dissolved harrier.

You carry me away in brushes, lilac bloom,

Choking reason in lilac perfume.

Anguished giving in, the word melting,

I enjoy you, helter-skelter.