ЗАВОДСКИЕ
“Завораживающая! Крест”
“Закинув голову и опустив глаза,”
“Заклинаю тебя от злата,”
“Закрыв глаза -- раз иначе нельзя –"
ЗАНАВЕС
ЗАОЧНОСТЬ
“Запах, запах”
“Заповедей не блюла, не ходила к причастью.”
“Заря пылала, догорая,”
“За девками доглядывать, не скис”
ЗА КНИГАМИ
“За Отрока -- за Голубя -- за Сына,”
“Звезда над люлькой -- и звезда над гробом!”
“Здравствуй! Не стрела, не камень:”
ЗЕЛЕНОЕ ОЖЕРЕЛЬЕ
ЗЕМНОЕ ИМЯ
ЗЕМНЫЕ ПРИМЕТЫ
ЗИМА
ЗИМНЯЯ СКАЗКА
ЗИМОЙ
“Змея оправдана звездой,”
“Знакомец! Отколева в наши страны?”
“Знаю, умру на заре! На которой из двух,”
“Золото моих волос”
ЗАВОДСКИЕ
1
Стоят в чернорабочей хмури
Закопченные корпуса.
Над копотью взметают кудри
Растроганные небеса.
В надышанную сирость чайной
Картуз засаленный бредет.
Последняя труба окраины
О праведности вопиет.
Труба! Труба! Лбов искаженных
Последнее: еще мы тут!
Какая на-смерть осужденность
В той жалобе последних труб!
Как в вашу бархатную сытость
Вгрызается их жалкий вой!
Какая заживо-зарытость
И выведенность на убой!
А Бог? -- По самый лоб закурен,
Не вступится! Напрасно ждем!
Над койками больниц и тюрем
Он гвоздиками пригвожден.
Истерзанность! Живое мясо!
И было так и будет -- до
Скончания.
-- Всем песням насыпь,
И всех отчаяний гнездо:
Завод! Завод! Ибо зовется
Заводом этот черный взлет.
К отчаянью трубы заводской
Прислушайтесь -- ибо зовет
Завод. И никакой посредник
Уж не послужит вам тогда,
Когда над городом последним
Взревет последняя труба.
2
Книгу вечности на людских устах
Не вотще листав --
У последней, последней из всех застав,
Где начало трав
И начало правды... На камень сев,
Птичьим стаям вслед...
Ту последнюю -- дальнюю -- дальше всех
Дальних -- дольше всех...
Далечайшую...
Говорит: приду!
И еще: в гробу!
Труднодышащую -- наших дел судью
И рабу -- трубу.
Что над городом утвержденных зверств,
Прокаженных детств,
В дымном олове -- как позорный шест
Поднята, как перст.
Голос шахт и подвалов,
-- Лбов на чахлом стебле! --
Голос сирых и малых,
Злых -- и правых во зле:
Всех прокопченных, коих
Чeрт за корку купил!
Голос стоек и коек,
Рычагов и стропил.
Кому -- нету отбросов!
Сам -- последний ошмeт!
Голос всех безголосых
Под бичом твоим, -- Тот!
Погребов твоих щебет,
Где растут без луча.
Кому нету отребьев:
Сам -- с чужого плеча!
Шевельнуться не смеет.
Родился -- и лежи!
Голос маленьких швеек
В проливные дожди.
Черных прачешен кашель,
Вшивой ревности зуд.
Крик, что кровью окрашен:
Там, где любят и бьют...
Голос, бьющийся в прахе
Лбом -- о кротость Твою,
(Гордецов без рубахи
Голос -- свой узнаю!)
Еженощная ода
Красоте твоей, твердь!
Всех -- кто с черного хода
В жизнь, и шепотом в см
У последней, последней из всех застав,
Там, где каждый прав --
Ибо все бесправны -- на камень встав,
В плеске первых трав...
И навстречу, с безвестной
Башни -- в каторжный вой:
Голос правды небесной
Против правды земной.
Factory
1
Stand in a laborer’s frown
The smoked hulls.
Moved by heaven,
Over the soot sweep the curls.
In the breathed tea room loneliness
Wanders the cup full of grease.
For righteousness
The outskirt’s last pipe cries.
Pipe! Pipe! Of foreheads distorted
The last one: we are here still!
What to death condemnation
In the complaint of last trumpet call!
As in your velvet satiety
Their pitiful howl comes thereafter!
What is buried alive
And hatching for slaughter!
And God? To very forehead is smoked,
Will not stand up! Waiting in vain!
Over the beds of hospitals and prisons
He by carnations is nailed.
Torment! Live meat!
It was and will be – till the end.
For all the songs, a mound,
And all despair is a nest:
Factory! Factory! Black lift-off
The factory is called.
To the despair of the factory pipe
Listen – for it will be called
A factory. And no middleman
Will serve you then just so,
When over last city light
The final pipe will roar.
2
Book of eternity on people’s lips
Not just a leaf – just
At the last, last outbursts
Where the grass starts
And beginning of truth… on a stone sowing,
Following bird droppings…
That last – final – farthest
Distant ones – the longest…
The furthest…
Says: come I will!
And in coffin still!
Hard to breathe – judge our case
And a pipe to the slave.
That over the city of approved crimes,
Leprous children,
In smoky tin – like shameful pole
Like a raised finger.
Voice of mines and cellars,
On a stunted stem, foreheads!
Voice orphaned of and little,
Evil ones – and right ones in evil:
All the smoked, which the devil
Bought for the cover!
The voice of the racks and bunks,
Rafters and levers.
To whom – no garbage!
Myself – the last lumber!
The voice of all the voiceless
Under your whip – there!
Chirping are your cellars
Where without ray they are growing.
To whom came no rabble:
Self – from alien shoulder!
Dare not move.
Was born – and lie down again!
The voice of little seamstresses
Pouring in rain.
Black cough, as we see,
Lousy itching jealousy.
The shout, that is stained with blood:
There, where they beat and love…
Voice, beating in the dust
With forehead – of your meekness,
(I will recognize
A shirtless proud one’s voice!)
The nightly ode
Heaven, to your beauty!
All – that from the back door
Into life, and quietly
In the last, the last of all outposts,
There, where each one is right –
All are disenfranched – standing on a stone,
In the splash of the first grass…
And towards, from an unknown
Tower – into a convict howl:
Voice of the truth of heaven
Against the truth of the ground.
“Завораживающая! Крест”
Завораживающая! Крест
На крест складывающая руки!
Разочарование! Не крест
Ты -- а страсть, как смерть и как разлука.
Развораживающий настой,
Сладость обморочного оплыва...
Что настаивающий нам твой
Хрип, обезголосившая дива --
Жизнь! -- Без голосу вступает в дом,
В полной памяти дает обеты,
В нежном голосе полумужском --
Безголосицы благая Лета...
Уж немногих я зову на ты,
Уж улыбки забываю важность...
-- То вдоль всей голосовой версты
Разочарования протяжность.
* * * * *
Mesmerizing! Cross
Arms are folding on the cross!
Disappointing! Not the cross
Are you – but passion, like parting and death.
Disturbing infusion,
Sweetness of fainting…
What insisting over you wheezing
Voiceless diva –
Life! Voiceless enters home,
In full memory makes vows,
In the tender half-male voice –
And kind Lethe grown voiceless…
I don’t call many “thou,”
I forget the importance of smile…
Disappointment’s lingering – so
Along the entire voice’s mile.
“Закинув голову и опустив глаза,”
Закинув голову и опустив глаза,
Пред ликом Господа и всех святых -- стою.
Сегодня праздник мой, сегодня -- Суд.
Сонм юных ангелов смущeн до слeз.
Бесстрастны праведники. Только ты,
На тронном облаке, глядишь как друг.
Что хочешь -- спрашивай. Ты добр и стар,
И ты поймешь, что с эдаким в груди
Кремлевским колоколом -- лгать нельзя.
И ты поймешь, как страстно день и ночь
Боролись Промысел и Произвол
В ворочающей жернова -- груди.
Так, смертной женщиной, -- опущен взор,
Так, гневным ангелом -- закинут лоб,
В день Благовещенья, у Царских врат,
Перед лицом твоим -- гляди! -- стою.
А голос, голубем покинув в грудь,
В червонном куполе обводит круг.
* * * * *
Having thrown back the head and lowered the eyes,
Before likeness of God and all the saints –
I stand. Today's my holiday, today - the trial.
The host of youthful angels is till tears confused.
The righteous are dispassionate. Only you,
Look like a friend on the throne cloud.
What you want – ask. You're kind and old,
And you will understand that in the chest
Of Kremlin bell to lie you cannot.
And you will understand, how passionately day and night
Trade and Arbitrariness had fought
In the rolling millstone – the chest.
Thus, to a mortal woman – the gaze is lowered,
Thus, to a wrathful angel – forehead is thrown,
In day of Annunciation, on Kingdom's gates,
I stand before your face – watch! - I stand.
And voice, having left the chest like pigeon,
Outlines gold circle in cupolas, ringing.
“Заклинаю тебя от злата,”
Заклинаю тебя от злата,
От полночной вдовы крылатой,
От болотного злого дыма,
От старухи, бредущей мимо,
Змеи под кустом,
Воды под мостом,
Дороги крестом,
От бабы -- постом.
От шали бухарской,
От грамоты царской,
От черного дела,
От лошади белой!
* * * * *
I conjure you from gold,
From the winged midnight widow,
From evil swamp smoke,
From old woman, wandering near.
Snakes under bush,
Water under the bridge passing,
Roads by the cross,
From woman – fasting.
From Bukhara madness,
From the king's certificate,
From the dark deed,
From the horse of white!
“Закрыв глаза -- раз иначе нельзя –»
Закрыв глаза -- раз иначе нельзя --
(А иначе -- нельзя!) закрыв глаза
На бывшее (чем топтанное травка --
Тем гуще лишь!), но ждущее -- до завтра ж!
Не ждущее уже: смерть, у меня
Не ждущая до завтрашнего дня...
Так, опустив глубокую завесу,
Закрыв глаза, как занавес над пьесой:
Над местом, по которому -- метла...
(А голова, как комната -- светла!)
На голову свою --
-- да попросту -- от света
Закрыв глаза, и не закрыв, а сжав --
Всем существом в ребро, в плечо, в рукав
-- Как скрипачу вовек не разучиться! --
В знакомую, глубокую ключицу --
В тот жаркий ключ, изустный и живой --
Что нам воды -- дороже -- ключевой.
* * * * *
Closing my eyes – impossible otherwise –
(And otherwise – no!) Closing the eyes
To past (than trampled grass –
The thicker only!) but waiting – for tomorrow!
Not waiting yet: death,
Not waiting for tomorrow.
So, dropping a deep veil,
Closing the eyes, like curtain over a play:
Above the place where is the broom…
(And head has lit up like a room!)
On your head – but
Simply - from the light
Closing the eyes, and not to close, but squeeze -
With whole being in rib, in shoulder, in the sleeve -
How the violinist never unlearns! –
In familiar, deep clavicle –
Into that spring, alive and verbal,
That is dearer for us than spring water.
ЗАНАВЕС
Водопадами занавеса, как пеной --
Хвоей -- пламенем -- прошумя.
Нету тайны у занавеса от сцены:
(Сцена -- ты, занавес -- я).
Сновиденными зарослями (в высоком
Зале -- оторопь разлилась)
Я скрываю героя в борьбе с Роком,
Место действия -- и -- час.
Водопадными радугами, обвалом
Лавра (вверился же! знал!)
Я тебя загораживаю от зала,
(Завораживаю -- зал!)
Тайна занавеса! Сновиденным лесом
Сонных снадобий, трав, зeрн...
(За уже содрогающейся завесой
Ход трагедии -- как -- шторм!)
Ложи, в слезы! В набат, ярус!
Срок, исполнься! Герой, будь!
Ходит занавес -- как -- парус,
Ходит занавес -- как -- грудь.
Из последнего сердца тебя, о недра,
Загораживаю. -- Взрыв!
Над ужа -- ленною -- Федрой
Взвился занавес -- как -- гриф.
Нате! Рвите! Глядите! Течет, не так ли?
Заготавливайте -- чан!
Я державную рану отдам до капли!
(Зритель бел, занавес рдян).
И тогда, сострадательным покрывалом
Долу, знаменем прошумя.
Нету тайны у занавеса -- от зала.
(Зала -- жизнь, занавес -- я).
Curtain
Curtain waterfalls like foam
Needles – sound – flame.
There’s no secret by stage curtain:
(Stage – you, curtain – me).
Dreamy thickets (in high
Hall – of shock spilled out)
I hide a hero in fight against Fortune,
Place of action – and – the hour.
With waterfalls rainbows, with landslide
Of laurels (trusted the same! Knew it all!)
I block you from the hallway,
(I bewitch – the hall!)
Secret of curtain! With dreamed of forest
Sleepy potions, herbs, grains…
(Like a storm is tragedy’s course
Behind an already shuddering veil!)
Lying, in tears! Tier, alarm bell!
Deadline, be fulfilled! Be, the best!
The curtain goes – like – a sail,
The curtain goes – like – a chest.
From the last heart of you, oh bowels,
I block it. Explosion!
Above the stung Phaedra,
Like a vulture soared the curtain.
Here! Tear it! Look! It flows, does it not?
Procure – vat!
I will give the sovereign wound to a drop!
(The curtain is red, the viewer is white).
And then, with compassionate veil
Down, the curtain noisily.
There is no secret at the hall.
(The hall is life, the curtain is me).
ЗАОЧНОСТЬ
Кастальскому току,
Взаимность, заторов не ставь!
Заочность: за оком
Лежащая, вящая явь.
Заустно, заглазно
Как некое долгое la
Меж ртом и соблазном
Версту расстояния для...
Блаженны длинноты,
Широты забвений и зон!
Пространством как нотой
В тебя удаляясь, как стон
В тебе удлиняясь,
Как эхо в гранитную грудь
В тебя ударяясь:
Не видь и не слышь и не будь --
Не надо мне белым
По черному -- мелом доски!
Почти за пределом
Души, за пределом тоски --
...Словесного чванства
Последняя карта сдана.
Пространство, пространство
Ты нынче -- глухая стена!
Correspondence
With Kastalsky current,
Do not jam Reciprocity!
Correspondence: Lying behind
The eye, greater reality.
By word of mouth, behind the eye
Like some lengthy way
Between temptation and mouth
A mile of distance, just about…
Blessed are the lengths,
The breadth of oblivion and zones!
Like a note the space
Moving away into you, like a moan
In you lengthening,
Like an echo in granite chest
You hitting:
Not to see and not to hear and not to exist –
I don’t need the white
Upon black – the chalk with the boards!
Almost beyond limit
Of soul, beyond limit she longs –
Of verbal swagger
Final card is dealt.
Expanse, expanse –
You now – the wall is deaf!
“Запах, запах”
Запах, запах
Твоей сигары!
Смуглой сигары
Запах!
Перстни, перья,
Глаза, панамы...
Синяя ночь
Монако.
Запах странный,
Немножко затхлый:
В красном тумане --
Запад.
Столб фонарный
И рокот Темзы,
Чем же еще?
Чем же?
Ах, Веной!
Духами, сеном,
Открытой сценой,
Изменой!
* * * * *
Smell, smell
Of your cigarette!
Smell of
Swarthy cigar!
Rings, feathers,
Eyes, Panama...
The blue night
Monaco.
A strange smell,
A little bit musty:
In the red fog -
In the west.
The lamp post
And roaring Thames,
What else is happening?
What else?
Ah, Vienna!
With perfume, with hay,
With open stage,
Treason!
“Заповедей не блюла, не ходила к причастью.”
Заповедей не блюла, не ходила к причастью.
-- Видно, пока надо мной не пропоют литию,-
Буду грешить -- как грешу -- как грешила: со страстью
Господом данными мне чувствами -- всеми пятью!
Други! -- Сообщники! -- Вы, чьи наущения -- жгучи!
-- Вы, сопреступники! -- Вы, нежные учителя!
Юноши, девы, деревья, созвездия, тучи,-
Богу на Страшном суде вместе ответим. Земля!
* * * *
Did not follow ten commands, did not go to communion.
I see, while over me the lithium they won't sing,
I will sin – how I sin – how I sinned: With passion
Over all five divinely given feelings!
Friends! You, whose instigations are burning! Accomplices!
You contenders! You, tender teachers!
Clouds, constellations, youths, friends and trees,
We'll together respond on the judgment day. Earth!
“Заря пылала, догорая,”
Заря пылала, догорая,
Солдатики шагали в ряд.
Мне мать сказала, умирая:
-- Надень мальчишеский наряд.
Вся наша белая дорога
У них, мальчоночков, в горсти.
Девчонке самой легконогой
Всe ж дальше сердца не уйти!
Мать думала, солдаты пели.
И всe, пока не умерла,
Подрагивал конец постели:
Она танцовщицей была!
...И если сердце, разрываясь,
Без лекаря снимает швы, --
Знай, что от сердца -- голова есть,
И есть топор -- от головы...
* * * * *
Dawn was blazing, after burning,
The soldiers marched in rows.
My mother told me, dying:
Put on the boy’s clothes.
All our white road
Are in a handful for the boys,
Still cannot leave in heart’s abode
The most swift-footed girl.
Mother was thinking, soldiers singing.
And all, while she’s not dead still,
The edge of the bed was shaking:
She was a dancing girl!
And if the heart, as it tears,
Removes the stitches with no nurse,
Know that from heart the head appears,
And from the head there is an axe.
“За девками доглядывать, не скис”
За девками доглядывать, не скис
ли в жбане квас, оладьи не остыли ль,
Да перстни пересчитывать, анис
Всыпая в узкогорлые бутыли.
Кудельную расправить бабке нить,
Да ладаном курить по дому росным,
Да под руку торжественно проплыть
Соборной площадью, гремя шелками, с крeстным
Кормилица с дородным петухом
В переднике -- как ночь ее повойник! --
Докладывает древним шепотком,
Что молодой -- в часовенке -- покойник...
И ладанное облако углы
Унылой обволакивает ризой,
И яблони -- что ангелы -- белы,
И голуби на них -- что ладан -- сизы.
И странница, потягивая квас
Из чайника, на краешке лежанки,
О Разине досказывает сказ
И о его прекрасной персиянке.
* * * * *
To overlook the girls, if did not sour the kvas
In jug, and did not chill pancakes,
While counting signet rings, and the anise
Pour into the bottle narrow-necked.
To straighten thread in a tow
Or to smoke incense on house with dew,
Under the arm to swim, victorious
With cathedral square, with rattling silk, with godparents
The wet nurse with a rooster on the road
In apron – like night is her warrior lad!
And with an ancient whisper she does report
That young one – one in chapel – is dead...
And near the corner the incense cloud
Envelopes with a robe piteous
And apple trees – like angels – are white,
And pigeons on it – gray, as if in incense.
And traveler, pushing at the kvas
From teapot, on the side of edge of benches,
About Razin the tale he finishes
And of his own gorgeous Persian lass.
ЗА КНИГАМИ
"Мама, милая, не мучь же!
Мы поедем или нет?"
Я большая, -- мне семь лет,
Я упряма, -- это лучше.
Удивительно упряма:
Скажут нет, а будет да.
Не поддамся никогда,
Это ясно знает мама.
"Поиграй, возьмись за дело,
Домик строй". -- "А где картон?"
"Что за тон?" -- "Совсем не тон!
Просто жить мне надоело!
Надоело... жить... на свете,
Все большие -- палачи,
Давид Копперфильд"... -- "Молчи!
Няня, шубу! Что за дети!"
Прямо в рот летят снежинки...
Огонечки фонарей...
"Ну, извозчик, поскорей!
Будут, мамочка, картинки?"
Сколько книг! Какая давка!
Сколько книг! Я все прочту!
В сердце радость, а во рту
Вкус соленого прилавка.
By the Books
“Will we go or we won't,
Do not torment me, dear mother!”
I'm big – I am seven years old
And stubborn – that is better.
Surprisingly stubborn:
They'll say no, and yes it will be.
Never to give in,
This my mother knows clearly.
“Play, to business get down,
Build a house.” “Where is the cardboard?”
“What's the tone?” “Completely no tone!
Of being alive I am tired!
Tired... to live... in the world,
Butchers are all the big ones,
David Copperfield”... “Nanny, coat!
Silence! Who are these children!”
Snowflakes fly into mouth...
Lights of the lanterns...
“Cab driver, drive fast!
Will there, mother, be paintings?”
How many books! Whatever crowd!
How many books! I will read all!
There is joy in the heart
And in mouth taste of counter’s salt.
“За Отрока -- за Голубя -- за Сына,”
За Отрока -- за Голубя -- за Сына,
За царевича младого Алексия
Помолись, церковная Россия!
Очи ангельские вытри,
Вспомяни, как пал на плиты
Голубь углицкий -- Димитрий.
Ласковая ты, Россия, матерь!
Ах, ужели у тебя не хватит
На него -- любовной благодати?
Грех отцовский не карай на сыне.
Сохрани, крестьянская Россия,
Царскосельского ягненка -- Алексия!
* * * * *
For the Boy – for the Dove – for the son,
For Alexei the prince young
Church Russia, pray!
Wipe your angelic eyes, recall
How on the slabs fell
Uglitsky pigeon – Demetre.
Russia, you are tender mother!
Ah, don't you have enough for
Him beloved grace?
Do not visit on the son the sin of the dad.
Keep, peasant Russia, instead
Alexei - the Village of the Tsar’s lamb!
“Звезда над люлькой -- и звезда над гробом!”
Звезда над люлькой -- и звезда над гробом!
А посредине -- голубым сугробом --
Большая жизнь. -- Хоть я тебе и мать,
Мне больше нечего тебе сказать,
Звезда моя!..
* * * * *
Star over cradle – and star over coffin!
And in the middle - with a blue snow mound –
Large life. Though I am your mother,
I cannot say to you anything further,
My star!
“Здравствуй! Не стрела, не камень:”
Здравствуй! Не стрела, не камень:
Я! -- Живейшая из жен:
Жизнь. Обеими руками
В твой невыспавшийся сон.
Дай! (На языке двуостром:
На! -- Двуострота змеи!)
Всю меня в простоволосой
Радости моей прими!
Льни! -- Сегодня день на шхуне,
-- Льни! -- на лыжах! -- Льни! -- льняной!
Я сегодня в новой шкуре:
Вызолоченной, седьмой!
-- Мой! -- и о каких наградах
Рай -- когда в руках, у рта:
Жизнь: распахнутая радость
Поздороваться с утра!
* * * * *
Hello! Not arrow, not stone:
I am the most live of wives:
With two arms into your sleepless
Sleep. I am life.
Give! (On the two-sharp tongue
Take! - two-sharpness of snake!)
All of me in bare-headed
Joy, please take!
Cling! - today on the schooner,
Cling! - on the skies! - Cling! - linen!
I am today in new
Gilded and the seventh skin!
Mine! - and of which rewards
When in the hands, at mouth - heaven:
Life is the flung-open joy
To say hello in the morning!
ЗЕЛЕНОЕ ОЖЕРЕЛЬЕ
Целый вечер играли и тешились мы ожерельем
зеленых, до дна отражающих взоры, камней.
Ты непрочную нить потянул слишком сильно,
посыпались камни обильно,
При паденьи сверкая сильней.
Мы в тоске разошлись по своим неустроенным кельям.
Не одно ожерелье вокруг наших трепетных пальцев
Обовьется еще, отдавая нас новым огням.
Нам к сокровищам бездн все дороги открыты,
Наши жадные взоры не сыты,
И ко всем драгоценным камням
Направляем шаги мы с покорностью вечных скитальцев.
Пусть погибла виной одного из движений нежданных
Только раз в этом мире, лишь нам заблестевшая нить!
Пусть над пламенным прошлым холодные плиты!
Разве сможем мы те хризолиты
Придорожным стеклом заменить?
Нет, не надо замен! Нет, не надо подделок стеклянных!
Green Garland
All the evening we played and amused ourselves with the garland
Of green stones, reflecting till bottom the sight.
You have pulled too strongly the fragile thread,
And profusely the stones poured,
Falling, shining with the bright light.
We in angst to our cells came apart.
Not one garland around our tremulous fingers
Leaving us to the new flames it will grow.
Open there are the roads to treasures’ abysses,
Our greedy looks are not satisfied,
And to all precious stones
We direct the steps of the obedient eternal wanderers.
May she die in the guilt of movements unexpected
Only once in the world, a shining thread!
May the cold slabs be over flaming past!
Is it possible to replace
Chrysolite with roadside glass?
No, no need for the stone! No, no fake glass!
ЗЕМНОЕ ИМЯ
Стакан воды во время жажды жгучей:
-- Дай -- или я умру! --
Настойчиво -- расслабленно -- певуче --
Как жалоба в жару --
Все повторяю я -- и все жесточе
Снова -- опять --
Как в темно те, когда так страшно хочешь
Спать -- и не можешь спать.
Как будто мало по лугам снотворной
Травы от всяческих тревог!
Настойчиво -- бессмысленно -- повторно --
Как детства первый слог...
Так с каждым мигом все неповторимей
К горлу -- ремнем...
И если здесь -- всего -- земное имя, --
Дело не в нем.
Earthly Name
A glass of water in time of burning thirst:
Give – otherwise I’m dead!
Persistent – relaxed – melodious
Like a complaint in heat.
I repeat all – and more are cruel
Again – again –
How in the dark, when you want, fearful,
To sleep – and go to sleep you can’t.
Thus will be little on the meadows
Of grass from worries of all sorts!
Persistent – thoughtlessly – repeatedly –
Like the childhood’s first word…
Thus with each world all cannot repeat,
With belt to throat…
And if here – all the way – the earthly name,
It’s not about him.
ЗЕМНЫЕ ПРИМЕТЫ
Так, в скудном труженичестве дней,
Так, в трудной судорожности к ней,
Забудешь дружественный хорей
Подруги мужественной своей.
Ее суровости горький дар,
И легкой робостью скрытый жар,
И тот беспроволочный удар,
Которому имя -- даль.
Все древности, кроме: дай и мой,
Все ревности, кроме той, земной,
Все верности, -- но и в смертный бой
Неверующим Фомой.
Мой неженка! Сединой отцов:
Сей беженки не бери под кров!
Да здравствует левогрудый ков
Немудрствующих концов!
Но может, в щебетах и в счетах
От вечных женственностей устав-
И вспомнишь руку мою без прав
И мужественный рукав.
Уста, не требующие смет,
Права, не следующие вслед,
Глаза, не ведающие век,
Исследующие: свет.
Earthly Marks
Thus, in the meager days of labor,
Thus, in difficult convulsion to her,
You will forget the trochee friendly
Of the courageous girlfriend of yours.
Her severity's bitter gift,
And the light shyness' hidden heat,
And to whose name is distance
Is that wireless hit.
All antiquity, except: Give and Mine,
All, except the earth's, jealousy,
All loyalty - but in a deadly war
To a Thomas who does not believe.
My tender one! Do not take into your home
This refugee, by the grayness of dads!
Be well the left-chested smithy
Of not philosophical ends!
But maybe, in twitters and counts
Of femininity having tired -
And you will recall my arm, right-less,
And a courageous sleeve of mine.
The lips, not demanding to laugh,
The rights not following behind,
The eyes, knowing not the eyelids,
And following: light.
ЗИМА
Мы вспоминаем тихий снег,
Когда из блеска летней ночи
Нам улыбнутся старческие очи
Под тяжестью усталых век.
Ах, ведь и им, как в наши дни,
Казались все луга иными.
По вечерам в волнисто-белом дыме
Весной тонули и они.
В раю затепленным свечам
Огни земли казались грубы.
С безумной грустью розовые губы
О них шептались по ночам.
Под тихим пологом зимы
Они не плачут об апреле,
Чтобы без слез отчаянья смотрели
В лицо минувшему и мы.
Из них судьба струит на нас
Успокоенье мудрой ночи, --
И мне дороже старческие очи
Открытых небу юных глаз.
Winter
We recollect the snow's quiet,
When from the sparkle of night
At us were smiling old eyes
Under tired eyelids’ weight.
Ah, even to them, in our days,
All the meadows appeared different.
In evening in white-wavy house
With the spring they had drowned.
In heaven to the candle lights
The light of earth rude appears.
With mindless sorrow pink lips whisper
About them at the nights.
That under quiet canopy of the winter
They about April do not weep,
That without tears of despair
Into the one face look we.
From them the fortune pours on us
Wise tranquility of the night -
And dearer to me than old eyes
Are youthful eyes open to skies.
ЗИМНЯЯ СКАЗКА
"Не уходи", они шепнули с лаской,
"Будь с нами весь!
Ты видишь сам, какой нежданной сказкой
Ты встречен здесь".
"О, подожди", они просили нежно,
С мольбою рук.
"Смотри, темно на улицах и снежно...
Останься, друг!
О, не буди! На улицах морозно...
Нам нужен сон!"
Но этот крик последний слишком поздно
Расслышал он.
Winter Tale
“Don't leave,” they whispered tenderly,
“Be with us whole!
You'll see that you will meet with
Which unexpected tale.”
“O, wait,” they asked with tenderness,
With prayer of hands.
“See, it's dark and snowy on the streets ...
Remain, my friend!”
Don't wake me up! On streets it's frosty...
To sleep, to dream!”
But only he had heard too late
This final scream.
ЗИМОЙ
Снова поют за стенами
Жалобы колоколов...
Несколько улиц меж нами,
Несколько слов!
Город во мгле засыпает,
Серп серебристый возник,
Звездами снег осыпает
Твой воротник.
Ранят ли прошлого зовы?
Долго ли раны болят?
Дразнит заманчиво-новый,
Блещущий взгляд.
Сердцу он (карий иль синий?)
Мудрых важнее страниц!
Белыми делает иней
Стрелы ресниц...
Смолкли без сил за стенами
Жалобы колоколов.
Несколько улиц меж нами,
Несколько слов!
Месяц склоняется чистый
В души поэтов и книг,
Сыплется снег на пушистый
Твой воротник.
In the Winter
Behind the walls once again
Bells' whining is heard.
Several streets between us,
And several words!
The city in darkness sleeps,
Silver sickle appears,
The falling snow scatters
Your collar with stars.
Do your wounds ail for a long time?
Do the calls wound of the past?
Teases the new, seductive,
And shining glance.
(Blue or brown?) It matters more than
Wise pages to the heart!
Rime turns to white the
Eyelashes' darts...
Behind the walls, bell's whining
Lacks strength, is barely heard.
Several streets between us,
And several words!
Clear crescent is leaning into
Books' and poets' souls,
Into your downy collar
In sheets is pouring snow.
“Змея оправдана звездой,”
Змея оправдана звездой,
Застенчивая низость -- небом.
Топь -- водопадом, камень -- хлебом.
Чернь -- Марсельезой, царь -- бедой.
Стан несгибавшийся -- горбом
Могильным, -- горб могильный -- розой...
* * * * *
Snake by a star is justified,
By heaven - The timid lowliness.
Swamp – by a waterfall, stone – by bread.
King – by sorrow, plebes – by the Marsellaise.
Mill unbending – to the grave’s coffin,
The grave coffin – with a rose...
“Знакомец! Отколева в наши страны?”
Знакомец! Отколева в наши страны?
Которого ветра клясть?
Знакомец! С тобою в любовь не встану:
Гвоя вороная масть.
Покамест костру вороному -- пыхать,
Красавице -- искра в глаз!
-- Знакомец! Твоя дорогая прихоть,
А мой дорогой отказ.
* * * * *
Familiar! Wherefrom you come to our country?
Which wind to attack?
Familiar! I will not fall in love with you:
Your suit is black.
While the black bonfire is burning,
To beauty - spark into an eye!
Familiar! Yours is a costly fancy,
And costly is refusal, too, of mine.
“Знаю, умру на заре! На которой из двух,”
Знаю, умру на заре! На которой из двух,
Вместе с которой из двух -- не решить по заказу!
Ах, если б можно, чтоб дважды мой факел потух!
Чтоб на вечерней заре и на утренней сразу!
Пляшущим шагом прошла по земле! -- Неба дочь!
С полным передником роз! -- Ни ростка не наруша!
Знаю, умру на заре! -- Ястребиную ночь
Бог не пошлет по мою лебединую душу!
Нежной рукой отведя нецелованный крест,
В щедрое небо рванусь за последним приветом.
Прорезь зари -- и ответной улыбки прорез...
Я и в предсмертной икоте останусь поэтом!
* * * * *
Either at dawn or at dusk, I will die, but on which
One of the two - can't be told from the orders, I know.
Ah, could it be that my torch could go out twice again!
At the same time at dusk and at dawn it would go!
Heaven's daughter! With a full apron of roses! Not a sprout
Violating! Went through earth in a dancing gait!
I'll die at dusk or at dawn, this I know! God won't
Send after my soul like a swan the hawk-like night!
Driving away with a tender hand the unkissed cross,
In the kind sky I will seek the last greeting, I know it.
Slit of the dawn - and the slit of a smile in response...
Even in hiccup of death I will still be a poet!
“Золото моих волос”
Золото моих волос
Тихо переходит в седость.
-- Не жалейте! Всe сбылось,
Всe в груди слилось и спелось.
Спелось -- как вся даль слилась
В стонущей трубе окраины.
Господи! Душа сбылась:
Умысел твой самый тайный.
=================
Несгорающую соль
Дум моих -- ужели пепел
Фениксов отдам за смоль
Временных великолепий?
Да и ты посеребрел,
Спутник мой! К громам и дымам,
К молодым сединам дел --
Дум моих причти седины.
Горделивый златоцвет,
Роскошью своей не чванствуй:
Молодым сединам бед
Лавр пристал -- и дуб гражданский.
* * * * *
Gold of my hair
Turns to grayness quietly.
All took place, within the chest
All flowed, sang. Don't pity me!
Sang - in moaning pipe of land
On the edge blended distance.
God! Your most secret
Intent - the soul - did take place.
------------------
The incombustible salt
Of my hands - will not I
Give the Phoenix's ash for tar
Of magnificence of time?
Even you have grown silver,
Satellite! To thunder and smoke,
To young graynesses of deeds -
Add the grayness of my thoughts.
Golden flower so proud,
Of your luxury don't boast:
To the young gray spots of troubles
Laurel came - and citizen oak.