“Ваши белые могилки рядом”
“Ввечеру выходят семьи.”
“Вдруг вошла”
“Веками, веками”
ВЕНЕРА
“Верстами -- врозь -- разлетаются брови.”
“Веселись, душа, пей и ешь!”
ВЕСНА В ВАГОНЕ
ВЕСТНИКУ
“Ветер звонок, ветер нищ,”
“Ветер, ветер, выметающий,”
“Взгляните внимательно и если возможно -- нежнее.”
ВИФЛЕЕМ
“Вкрадчивостию волос:”
ВОЖДЯМ
ВОЗВРАЩЕНИЕ ВОЖДЯ
ВОКЗАЛЬНЫЙ СИЛУЭТ
ВОЛЕЙ ЛУНЫ
ВОЛК
ВОЛШЕБНИК
ВОЛШЕБСТВО
ВОСКЛИЦАТЕЛЬНЫЙ ЗНАК
“Вот: слышится -- а слов не слышу,”
“Во имя Отца и Сына и Святого Духа”
ВРЕМЕНИ
“Все братья в жалости моей!”
“Все Георгии на стройном мундире”
“Всем покадили и потрафили:”
“Всe повторяю первый стих”
“Все сызнова: опять рукою робкой”
“Всe так же, так же в морскую синь”
“Вскрыла жилы: неостановимо,”
ВСТРЕЧА (1)
ВСТРЕЧА (2)
ВСТРЕЧА С ПУШКИНЫМ
“Всюду бегут дороги,”
“Всю меня -- с зеленью”
ВТОРОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ
ВТРОЕМ
“Высокомерье -- каста.”
“Высоко мое оконце!”
“Вы родились певцом и пажем.”
“Вы, идущие мимо меня”
“Вьюга наметает в полы.”
ВЯЧЕСЛАВУ ИВАНОВУ
“В гибельном фолианте”
“В день Благовещенья”
В ЗАЛЕ
В ЗЕРКАЛЕ КНИГИ М. Д.-В.
В КЛАССЕ
В КРЕМЛЕ
“В лоб целовать -- заботу стереть.”
В ЛЮКСЕМБУРГСКОМ САДУ
“В огромном липовом саду,”
“В оны дни ты мне была, как мать,”
В ОТВЕТ НА СТИХОТВОРЕНИЕ
В ПАРИЖЕ
“В подвалах -- красные окошки.”
“В пустынной храмине”
В ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ
В РАЮ
“В седину -- висок,”
“В синем небе -- розан пламенный:”
В СКВЕРЕ
“В сновидящий час мой бессонный, совиный”
В СОННОМ ЦАРСТВЕ
В СУББОТУ
В СУМЕРКАХ
“В сиром воздухе загробном”
“В темных вагонах”
“В тумане, синее ладана,”
“В тяжелой мантии торжественных обрядов,”
“В черном небе слова начертаны –"
В ЧУЖОЙ ЛАГЕРЬ
В ШЕНБРУННЕ
В OUCHY
В. Я. БРЮСОВУ (1)
В. Я. БРЮСОВУ (2)
“Ваши белые могилки рядом”
Ваши белые могилки рядом,
Ту же песнь поют колокола
Двум сердцам, которых жизнь была
В зимний день светло расцветшим садом.
Обо всем сказав другому взглядом,
Каждый ждал. Но вот из-за угла
Пронеслась смертельная стрела,
Роковым напитанная ядом.
Спите ж вы, чья жизнь богатым садом
В зимний день, средь снега, расцвела...
Ту же песнь вам шлют колокола,
Ваши белые могилки -- рядом.
* * * * *
Nearby are your white graves,
Same old song is sung by the bells,
To two hearts in which the life was
Light garden blossomed on winter day.
Of all things with a glance he told another,
Everyone waited. But out of a corner
A deadly arrow flew,
Of the deadly bane imbued.
Sleep then, you, whose life on winter day
Blossoms in the snow with rich garden...
Bells this song to you the bells would send,
And nearby – your white graves.
“Ввечеру выходят семьи.”
Ввечеру выходят семьи.
Опускаются на скамьи.
Из харчевни -- пар кофейный.
Господин клянется даме.
Голуби воркуют. Крендель
Правит триумфальный вход.
Мальчик вытащил занозу.
-- Господин целует розу. --
Пышут пенковые трубки,
Сдвинули чепцы соседки:
Кто -- про юбки, кто -- про зубки.
Кто -- про рыжую наседку.
Юноша длинноволосый,
Узкогрудый -- жалкий стих
Сочиняет про разлуку.
-- Господин целует руку.
Спят........ спят ребята,
Ходят прялки, ходят зыбки.
Врет матрос, портной горбатый
Встал, поглаживая скрипку.
Бледный чужестранец пьяный,
Тростью в грудь себя бия,
Возглашает: -- Все мы братья!
-- Господин целует платье.
Дюжина ударов с башни
-- Доброй ночи! Доброй ночи!
-- Ваше здравие! За Ваше!
(Господин целует в очи).
Спит забава, спит забота.
Скрипача огромный горб
Запрокинулся под дубом.
-- Господин целует в губы.
* * * * *
In the evening families march as
They sit down on the benches.
From tavern rises coffee steam.
The master bows before the dame.
Pigeons coo. Pretzel
Rules the exit triumphal.
The boy has taken out a splinter.
Kisses the rose the master.
Foam pipes are bursting,
The neighbor's caps moved again:
Who – of skirt, who – of tooth,
Who – of the red hen.
A youth with long hair,
Narrow-chested – pitiful verse
He composes about parting.
Hand by the master is kissed.
Sleep... sleep the children,
Blurry go wheels of spinning.
Rises the humpbacked tailor
Stroking the violin, lies the sailor.
Foreign drunkard, pale,
Beating himself on the chest,
Proclaims: We are brothers all!
The master kisses the dress.
Twelve hits from the tower
Good night! Good night!
Your health! For what's yours!
(The master kisses the eyes).
Sleeps the fun, sleeps the worry.
Huge coffin of violinist
Threw himself under an oak tree.
The master kisses the lips.
“Вдруг вошла”
Вдруг вошла
Черной и стройной тенью
В дверь дилижанса.
Ночь
Ринулась вслед.
Черный плащ
И черный цилиндр с вуалью.
Через руку
В крупную клетку -- плед.
Если не хочешь муку
Принять, -- спи, сосед.
Шаг лунатик. Лик
Узок и ярок.
Горячи
Глаз черные дыры.
Скользнул на колени
Платок нашейный,
И вонзились
Острия локтей -- в острия колен.
В фонаре
Чахлый чадит огарок.
Дилижанс -- корабль,
Дилижанс -- корабль.
Лес
Ломится в окна.
Скоро рассвет.
Если не хочешь муку
Принять-спи, сосед!
* * * * *
Suddenly I went
Through black and elegant shade
Into the door of the stagecoach.
Night
Rushed after.
The black coat
And the black cylinder with veil.
Through the hand
Into a large cell – plaid.
If you don't want to accept
The torment – sleep, neighbor.
The step of sleepwalker. The face
Is wise and bright.
Hot
Are the black holes of the eyes.
Slipped to the knees
The neck handkerchief,
And pierced
Sharp elbows – into sharp knees.
In streetlight
Stunted fumes the stub.
Stagecoach – ship,
Stagecoach – ship.
Forest
Breaks into windows.
Soon it will be dawn.
If you do not desire
To taste the torment – sleep, neighbor!
“Веками, веками”
Веками, веками
Свергала, взводила.
Горбачусь -- из серого камня -- Сивилла.
Пустынные очи
Упорствуют в землю.
Уже не пророчу, --
Зубов не разъемлю.
О дряхлом удаве
Презренных сердец --
Лепечет, лепечет о славе юнец.
Свинцовые веки
Смежила -- не выдать!
Свинцовые веки
Смеженные -- видят:
В сей нищенской жизни --
Лишь час величавый!
Из серого камня -- гляди! -- твоя слава.
О дряхлом удаве
Презренных сердец --
Лепечет, лепечет о славе юнец.
* * * * *
For centuries, for centuries
I overthrew, cocked.
From gray stone, Seville – a hunchback.
Desert eyes
Stare into the earth.
I no longer prophesize -
Won’t plug the teeth.
Of decrepit boa
Of despicable hearts
Babbles, babbles about glory the youth.
The eyeballs made of lead
Smile – do not give!
The eyeballs made of lead
Adjacent – see:
In this life of a beggar –
Only a dignified hour!
From grey stone – see! – is your fame.
Of decrepit boa
Of despicable hearts
Babbles, babbles about glory the young man.
ВЕНЕРА
Сереже
1
В небо ручонками тянется,
Строит в песке купола...
Нежно вечерняя странница
В небо его позвала.
Пусть на земле увядание,
Над колыбелькою крест!
Мальчик ушел на свидание
С самою нежной из звезд.
2
Ах, недаром лучше хлеба
Жадным глазкам балаган.
Темнокудрый мальчуган,
Он недаром смотрит в небо!
По душе ему курган,
Воля, поле, даль без меры...
Он рожден в лучах Венеры,
Голубой звезды цыган.
Venus
To Sergei
1
In sky the arms are stretching
In the sand cupolas stand tall...
Tenderly the wanderer of evening
In the sky had called.
May way on earth be withering,
Over the cradles the cross!
Boy has gone on the rendezvous
With most tender of stars.
2
Ah, not without reason better than bread
Is the booth to greedy eyes.
The boy with a curly head
With reason looks in the sky!
The mound he especially likes,
Freedom, field, the great afar...
He was born in Venus' rays
Of the gypsy's blue star.
“Верстами -- врозь -- разлетаются брови.”
Верстами -- врозь -- разлетаются брови.
Две достоверности розной любови,
Черные возжи-мои-колеи --
Дальнодорожные брови твои!
Ветлами -- вслед -- подымаются руки.
Две достоверности верной разлуки,
Кровь без слезы пролитая!
По ветру жизнь! -- Брови твои!
Летописи лебединые стрелы,
Две достоверности белого дела,
Радугою -- в Божьи бои
Вброшенные -- брови твои!
* * * * *
For miles fly apart the brows.
Two certainties of rosy love,
Black twist-my-bones -
Your long-distance eyebrows!
To willows – after – hands are rising.
Two certainties of sure parting,
Blood will pour without tears!
Life in the wind! Your eyebrows!
Two certainties of white matter,
Chronicles of swan arrows,
Rainbow – in divine battle
Thrown – are your eyebrows!
“Веселись, душа, пей и ешь!”
Веселись, душа, пей и ешь!
А настанет срок --
Положите меня промеж
Четырех дорог.
Там где во поле, во пустом
Воронье да волк,
Становись надо мной крестом,
Раздорожный столб!
Не чуралася я в ночи
Окаянных мест.
Высоко надо мной торчи,
Безымянный крест.
Не один из вас, други, мной
Был и сыт и пьян.
С головою меня укрой,
Полевой бурьян!
Не запаливайте свечу
Во церковной мгле.
Вечной памяти не хочу
На родной земле.
* * * * *
Be merry, soul, eat and drink!
And the time will come -
You will put me in between
Four roads at one time.
Then upon the empty field
The wolf and the crows,
Stand like cross over me,
Road post!
I didn't shy away at night
From the places cursed.
High above my head stick out,
You, the nameless cross.
Not one of you, dear friends,
Was drunk and filled.
Cover me all to the head,
The weeds of the field.
Don't ignite the candle
In haze of the church.
I don't want eternal memory
On the dear earth.
ВЕСНА В ВАГОНЕ
Встают, встают за дымкой синей
Зеленые холмы.
В траве, как прежде, маргаритки,
И чьи-то глазки у калитки...
Но этой сказки героини
Апрельские -- не мы!
Ты улыбнулась нам, Мария,
(Ты улыбалась снам!)
Твой лик, прозрачней анемоны,
Мы помним в пламени короны...
Но этой встречи феерия
Апрельская -- не нам!
Spring In Coach
Stand, stand in the blue haze
The green hills.
In grass, like formerly, the daisies
And at door, someone's eyes...
But of this April tales
We are not heroes!
You smiled at them, Maria,
(You smiled to us!)
We remember with fiery crown
Your face more clear than anemone...
But extravaganza of this
Meeting is April's – not for us!
ВЕСТНИКУ
Скрежещут якорные звенья,
Вперед, крылатое жилье!
Покрепче чем благословенье
С тобой -- веление мое!
Мужайся, корабельщик юный!
Вперед в лазоревую рожь!
Ты больше нежели Фортуну-
Ты сердце Цезаря везешь!
Смирит лазоревую ярость
Ресниц моих -- единый взмах!
Дыханием надут твой парус
И не нуждается в ветрах!
Обветренные руки стиснув,
Слежу. -- Не верь глазам! -- Всe ложь!
Доподлинный и рукописный
Приказ Монархини везешь.
Два слова, звонкие как шпоры,
Две птицы в боевом грому.
То зов мой -- тысяча который? --
К единственному одному.
В страну, где солнце правосудья
Одно для нищих и вельмож
-- Между рубахою и грудью --
Ты сердце Матери везешь.
To Messenger
Anchor links rattle,
Forward, winged housing!
With you my will
Is stronger than a blessing!
Take courage! Man up, the young shipman!
Ahead into the azure rye!
You now are more than the Fortune –
You wear Caesar’s heart!
Will subdue the azure rage
In single stroke my eyelashes!
Your sail will be blown with breath
And will not need winds!
Clutching chapped hands I follow.
All is lie! Don’t believe eyes!
Authentic and handwritten so
You’re taking orders of the nuns.
Resonant like spars, two words,
In battle thunder are two birds.
Which thousand? – it is my call
To the only one alone.
Into the land where justice’s sun
For the rich and the poor is one
Between the chest and the shirt –
You’re carrying the mother’s heart.
“Ветер звонок, ветер нищ,”
Ветер звонок, ветер нищ,
Пахнет розами с кладбищ.
......ребенок, рыцарь, хлыщ.
Пастор с книгою святою, --
Всяк........красотою
Над беспутной сиротою.
Только ты, мой блудный брат,
Ото рта отводишь яд!
В беззаботный, скалозубый
Разговор -- и в ворот шубы
Прячешь розовые губы.
* * * * *
Wind is ringing, poor wind is,
Smells of roses from cemeteries.
….child, knight, whip.
Pastor with a holy writ,
All...in beauty
Over orphan dissolute.
Only you, my prodigal brother,
Take the poison off your mouth!
Only careless, claw-toothed
Conversation – and in fur collar
You hide the pink lips.
“Ветер, ветер, выметающий,”
Ветер, ветер, выметающий,
Заметающий следы!
Красной птицей залетающий
В белокаменные лбы.
Длинноногим псом ныряющий
Вдоль равнины овсяной.
-- Ветер, голову теряющий
От юбчонки кружевной!
Пурпуровое поветрие,
Первый вестник мятежу, --
Ветер -- висельник и ветреник, --
В кулачке тебя держу!
Полно баловать над кручами,
Головы сбивать снегам, --
Ты -- моей косынкой скрученный
По рукам и по ногам!
За твои дела острожные, --
Расквитаемся с тобой, --
Ветер, ветер в куртке кожаной,
С красной -- да во лбу -- звездой!
* * * * *
Wind, Oh wind, sweeping away things,
Sweeping tracks until they're gone!
Like a red bird flying, flying
Into foreheads of white stone.
Like a long-legged dog delving
Through the oat-bearing plains.
Wind, that loses his own mind
At a skirt that's made of lace!
It's a purple epidemic,
The first missive of revolt -
Wind - gallows-bird, flighty man -
In my fist you I now hold!
Play no more on turbid places,
Heads across the snow don't beat -
You are bound in my neckerchief
By your hands and by your feet!
We will settle obligations
For your not-so-careful deeds -
Wind inside red leather coat
With red star upon the head!
“Взгляните внимательно и если возможно -- нежнее.”
Взгляните внимательно и если возможно -- нежнее.
И если возможно -- подольше с нее не сводите очей
Она перед вами-дитя с ожерельем на шее
И локонами до плечей.
В ней-все, что вы любите, все, что, летя вокруг света
Вы уже не догоните -- как поезда ни быстры.
Во мне говорят не влюбленность поэта
И не гордость сестры.
Зовут ее Ася: но лучшее имя ей -- пламя,
Которого не было, нет и не будет вовеки ни в ком.
И помните лишь, что она не навек перед вами.
Что все мы умрем...
* * * * *
Take an attentive look and if you can – one more tender.
And if you can – don't bring the eyes together
She before kids – child with necklace on the neck
And all the way to shoulders, the locks.
In her – all, that you love, all, who fly around planet
You will not catch – like train can't run faster.
In me they say there's no love for the poet
And no pride for the sisters.
Her name is Asya: and best name for her – fire,
Which you could not catch – thus trains are not fast.
And recollect, that she’s not eternally there.
That all of us will be deceased.
ВИФЛЕЕМ
Два стихотворения, случайно
не вошедшие в "Стихи к Блоку"
Сыну Блока, -- Саше.
1
Не с серебром пришла,
Не с янтарем пришла, --
Я не царем пришла,
Я пастухом пришла.
Вот воздух гор моих,
Вот острый взор моих
Двух глаз -- и красный пых
Костров и зорь моих.
Где ладан-воск -- тот-мех?
Не оберусь прорех!
Хошь и нищее всех --
Зато первое всех!
За верблюдом верблюд
Гляди: на холм-твой-крут,
Гляди: цари идут,
Гляди: лари несут.
О -- поз -- дали!
2
Три царя,
Три ларя
С ценными дарами,
Первый ларь --
Вся земля
С синими морями.
Ларь второй:
Весь в нем Ной,
Весь, с ковчегом-с-тварью.
Ну, а в том?
Что в третeм?
Что в третeм-то, Царь мой?
Царь дает,
-- Свет мой свят!
Не понять что значит!
Царь -- вперед,
Мать -- назад,
А младенец плачет.
Bethlehem
Two poems, accidentally having gone in
“Poems To Blok”
Son of Blok, - Alex.
1
Not with silver I came,
Not with amber I came,
Not as a king I came,
As a shepherd I came.
Here's air of hills of mine,
Here's of two eyes of mine
Sharp gaze - and red glare
Of my dawns and of fire.
Where's wax - that is the fur?
Through hole I won't turn!
Poorer than all -
But ahead of all!
Behind a camel a camel
See: on that round hill,
See: walking are the kings,
See: they are bearing bins.
O - after - far!
2
Three kings,
Three bins
With precious gifts.
The first bin -
All the earth
With indigo seas.
Second bin:
Noah within
With an ark with beasts.
And within?
That third bin?
What is there, my king?
The king gives,
My light holy is!
Don't know what it means!
King - ahead,
Mom - behind,
And the infant screams.
“Вкрадчивостию волос:”
Вкрадчивостию волос:
В гладь и в лоск
Оторопию продольной --
Синь полунощную, масть
Воронову. -- Вгладь и всласть
Оторопи вдоль -- ладонью.
Неженка! -- Не обманись!
Так заглаживают мысль
Злостную: разрыв -- разлуку --
Лестницы последний скрип...
Так заглаживают шип
Розовый... -- Поранишь руку!
Ведомо мне в жизни рук
Многое. -- Из светлых дуг
Присталью неотторжимой
Весь противушерстный твой
Строй выслеживаю: смоль,
Стонущую под нажимом.
Жалко мне твоей упор-
ствующей ладони: в лоск
Волосы, -- вот-вот уж через
Край -- глаза... Загнана внутрь
Мысль навязчивая: утр
Наваждение -- под череп!
* * * * *
With hair’s smoothness:
And with its gloss
Longitudinal in dizziness –
Midnight blue, a mast
Of Voronov. – To your heart’s content
Hurry along - with the palm of your hand.
Sissy! Don’t be fooled!
So iron out the malignant thought:
Separation – parting -
The stairs’ last creak…
So they smooth the thorn that is pink…
Wound the arm!
I know a lot in my life.
From bright arcs
With irrevocable gaze
All that is your furry
Build, under pressure moaning,
I’m tracking down: resin.
I feel sorry for your persistent
Palm: in the gloss
Are the hair – just as through
Edge – eyes… driven inside
Thought will descend:
Morning’s delusion – the skull below!
ВОЖДЯМ
Срок исполнен, вожди! На подмостки
Вам судеб и времен колесо!
Мой удел -- с мальчуганом в матроске
Погонять золотое серсо.
Ураганом святого безумья
Поднимайтесь, вожди, над толпой!
Всe безумье отдам без раздумья
За весеннее: "Пой. птичка, пой".
To the Leaders
Time is fulfilled, o chiefs! On the scaffolding
Is the wheel of time and fate!
To chase golden wheel
With the boy in sailor suit is my lot.
With the sacred madness’s hurricane
Leaders, rise above the mob!
All madness will give without thinking
For the spring's: “Sing, sing bird!”
ВОЗВРАЩЕНИЕ ВОЖДЯ
Конь -- хром,
Меч -- ржав.
Кто -- сей?
Вождь толп.
Шаг -- час,
Вздох-век,
Взор -- вниз.
Все -- там.
Враг. -- Друг.
Терн. -- Лавр.
Всe -- сон...
-- Он. -- Конь.
Конь -- хром.
Меч -- ржав.
Плащ -- стар.
Стан -- прям.
Return of Leader
Horse - lame.
Sword - rusty.
Who - now?
Leader of crowds.
Step - hour,
Sigh - century,
Look - down.
All - there.
Foe. - Friend.
Thorn. - Laurel.
All - dream...
He. - Horse.
Horse - lame.
Sword - rusty.
Cloak - old.
Stature - straight.
ВОКЗАЛЬНЫЙ СИЛУЭТ
Не знаю вас и не хочу
Терять, узнав, иллюзий звездных.
С таким лицом и в худших безднах
Бывают преданны лучу.
У всех, отмеченных судьбой,
Такие замкнутые лица.
Вы непрочтенная страница
И, нет, не станете рабой!
С таким лицом рабой? О, нет!
И здесь ошибки нет случайной.
Я знаю: многим будут тайной
Ваш взгляд и тонкий силуэт,
Волос тяжелое кольцо
Из-под наброшенного шарфа
(Вам шла б гитара или арфа)
И ваше бледное лицо.
Я вас не знаю. Может быть
И вы как все любезно-средни...
Пусть так! Пусть это будут бредни!
Ведь только бредней можно жить!
Быть может, день недалеко,
Я всe пойму, что неприглядно...
Но ошибаться -- так отрадно!
Но ошибиться -- так легко!
Слегка за шарф держась рукой,
Там, где свистки гудят с тревогой,
Стояли вы загадкой строгой.
Я буду помнить вас -- такой.
Terminal Silhouette
I know you not and in no way
I want to lose illusions starry
With such a face in holes most dreary
People are loyal to a ray.
All that the fate has marked for grave
Have such closed-off face instead.
You are a page that was not read
And no, you will not be a slave.
A slave with such a face? Oh no!
There is no error here by chance.
Your slender figure and your glance
Will be secret to many, I know.
A heavy bracelet of your hair
Under the thrown-over scarf
(You'd do with guitar or a harp)
And your pale face, as pale as air.
I know you not. And possibly
You're kind and moderate like all.
Maybe! May these be ravings all!
For only raving ones may be!
Perhaps the day is not so far
When I will fathom what's unseemly...
But this to err - it is so relieving!
It is so easy yet to err!
Touching the scarf with a light hand,
There where the whistles shrilly blow.
This is the you that I will know
Where you just like a riddle stand.
ВОЛЕЙ ЛУНЫ
Мы выходим из столовой
Тем же шагом, как вчера:
В зале облачно-лиловой
Безутешны вечера!
Здесь на всем оттенок давний,
Горе всюду прилегло,
Но пока открыты ставни,
Будет облачно-светло.
Всюду ласка легкой пыли.
(Что послушней? Что нежней?)
Те, ушедшие, любили
Рисовать ручонкой в ней.
Этих маленьких ручонок
Ждут рояль и зеркала.
Был рояль когда-то звонок!
Зала радостна была!
Люстра, клавиш -- всe звенело,
Увлекаясь их игрой...
Хлопнул ставень -- потемнело,
Закрывается второй...
Кто там шепчет еле-еле?
Или ведоме не мертво?
Это струйкой льется в щели
Лунной ночи колдовство.
В зеркалах при лунном свете
Снова жив огонь зрачков,
И недвижен на паркете
След остывших башмачков.
With Will of Moon
Cafeteria we are leaving
With same step as yesterday:
In the cloudy-violet hallway
Evenings are disconsolate!
Here for all the ancient tone,
Sorrow lay down in all sight,
But for now shutters are open,
As if they were cloudy-light.
Everywhere, tenderness of light dust.
(Who's more obedient? Who's more tender?)
You, that left, have loved
To draw with a hand in her.
Let the mirror and the piano
Await these hands so small.
Let the piano be resounding!
She was joyful of the hall!
Chandelier, keys – all were ringing,
By their game carried away...
And the second one has closed,
It grew darker - shutters slammed...
Who to you barely whispers?
Or to death who us did guide?
With this line pours into crevasse
Sorcery of moonlit night.
In the mirrors under moonlight
Soon will light the fire of eyes,
And invisible on hardwood
Is the trace of the chilled shoes.
ВОЛК
Было дружбой, стало службой.
Бог с тобою, брат мой волк!
Подыхает наша дружба:
Я тебе не дар, а долг!
Заедай верстою версту,
Отсылай версту к версте!
Перегладила по шерстке, --
Стосковался по тоске!
Не взвожу тебя в злодеи, --
Не твоя вина -- мой грех:
Ненасытностью своею
Перекармливаю всех!
Чем на вас с кремнем -- огнивом
В лес ходить -- как Бог судил, --
К одному бабье ревниво:
Чтобы лап не остудил.
Удержать -- перстом не двину:
Перст -- не шест, а лес велик.
Уноси свои седины,
Бог с тобою, брат мой клык!
Прощевай, седая шкура!
И во сне не вспомяну!
Новая найдется дура --
Верить в волчью седину.
Wolf
Then a friendship, now a duty.
Brother wolf, God be with you!
Our friendship is now dying:
I'm not gift but debt for you.
Disturb a verst with a verst,
Send a verst into a verst!
I have petted on a fur -
And I have been missing angst!
I'm not making you a villain -
Not your guilt, it is my sin:
With my insatiability
I am feeding everyone!
To go after you with silicon
Fire in forest - thus judged Lord -
Girls are jealous of just one thing:
That the paws would not grow cold.
To hold - I won't move a finger:
Finger - not pole, great is wood.
Take away with you your gray spots,
Brother fang, be with you God!
Fare thee well, I won't remember
In my dreams, you, O gray hide!
To believe in the wolf's grayness
One more idiot you will find.
ВОЛШЕБНИК
Непонятный учебник,
Чуть умолкли шаги, я на стул уронила скорей.
Вдруг я вижу: стоит у дверей
И не знает, войти ли и хитро мигает волшебник.
До земли борода,
Темный плащ розоватым огнем отливает...
И стоит и кивает
И кивая глядит, а под каждою бровью -- звезда.
Я навстречу и мигом
Незнакомому гостю свой стул подаю.
"Знаю мудрость твою,
Ведь и сам ты не друг непонятным и путаным книгам.
Я устала от книг!
Разве сердце от слов напечатанных бьется?"
Он стоит и смеется:
"Ты, шалунья, права! Я для деток веселый шутник.
Что для взрослых -- вериги,
Для шалуньи, как ты, для свободной души -- волшебство.
Так проси же всего!"
Я за шею его обняла: "Уничтожь мои книги!
Я веселья не вижу ни в чем,
Я на маму сержусь, я с учителем спорю.
Увези меня к морю!
Посильней обними и покрепче укутай плащом!
Надоевший учебник
Разве стоит твоих серебристых и пышных кудрей?"
Вдруг я вижу: стоит у дверей
И не знает, уйти ли и грустно кивает волшебник.
Magician
A textbook obscure.
To quiet the steps, I dropped on the chair.
Suddenly I see: Stands at the door
The magician and does not know whether to blink or to enter.
Beard to the ground,
The dark coat is pouring with a pink fire...
And stands and nods
And nodding looks, under each brow a star.
I to greet the moment
Give my chair to the unfamiliar guest.
“I know your wisdom,
You're no friend to the books obscure and confused.
I am tired of the books!
Does the heart beat from printed words?”
He stands and laughs:
“You, minx, are right! I am clown for the happy kids.
What for grown-ups are chains,
For the minx, as you are, is magic for the free soul.
Thus ask it all!”
“Destroy my books” I gave him an embrace!
I see no joy in anything,
I am angry at mom, with the teacher I argue.
Take me back to the sea!
Hug more forcefully and wrap up with cloak more tightly!
A textbook that bores
Does it reach your frizzes lush and silver?”
Suddenly I see: Stands at the doors
The magician and knows not whether
To nod in sorrow or to leave here.
ВОЛШЕБСТВО
Чуть полночь бьют куранты,
Сверкают диаманты,
Инкогнито пестро.
(Опишешь ли, перо,
Волшебную картину?)
Заслышав каватину,
Раздвинул паутину
Лукавый Фигаро.
Коралловые гребни
Вздымаются волшебней
Над клубом серых змей;
Но губки розовей,
Чем алые кораллы.
Под музыку из залы
Румянец бледно-алый
Нахлынул до бровей.
Везде румянец зыбкий,
На потолке улыбки,
Улыбки на стенах...
Откормленный монах
Глядит в бутылку с ромом.
В наречье незнакомом
Беседует с альбомом
Старинный альманах.
Саксонские фигурки
Устраивают жмурки.
"A vous, marquis, veuillez!"1
Хохочет chevalier2...
Бесшумней силуэты,
Безумней пируэты,
И у Антуанэты
Срывается колье!
Magic
The chimes beat out at midnight,
The diamonds glimmer,
Incognito is motley.
(Will you write, oh the feather,
The magic painting?)
Cavatina having heard,
Pushes aside the cobweb
The wily Figaro.
The coral ridge will so
Magically billow
Over club of gray snakes;
But lips become more pink
Than the scarlet corals.
To music from the hall the
Pale-scarlet blush
Up till the brows will rush.
The blurry blush everywhere,
On ceiling of the smile,
Smile on the walls...
The monk, fed well,
Looks at bottle of rum.
In the unknown dialect
Converses with an album
The ancient almanac.
The Saxon figures
Create a blind man's bluff.
"A vous, marquis, veuillez!"
The chevalier laughs...
The quieter the silhouettes,
The crazier the pirhouettes,
And Antoinette’s
Is torn the necklace!
ВОСКЛИЦАТЕЛЬНЫЙ ЗНАК
Сам не ведая как,
Ты слетел без раздумья,
Знак любви и безумья,
Восклицательный знак!
Застающий врасплох
Тайну каждого........
. . . .
Заключительный вздох!
В небо кинутый флаг --
Вызов смелого жеста.
Знак вражды и протеста,
Восклицательный знак!
Exclamation Point
Yourself how knowing not
You flew without reflection,
Exclamation point!
Mark of love and distraction
Taken by surprise,
Secret of each ….
…..........
The final sigh!
Calling out a gesture bold –
Flag thrown into height.
Mark of enmity and protest,
Exclamation Point!
“Вот: слышится -- а слов не слышу,”
Вот: слышится -- а слов не слышу,
Вот: близится -- и тьмится вдруг...
Но знаю, с поля -- или свыше --
Тот звук -- из сердца ли тот звук...
-- Вперед на огненные муки! --
В волнах овечьего руна
Я к небу воздеваю руки --
Как -- древле -- девушка одна...
* * * * *
Here: it is heard – and I don't hear the words,
Here: it is near – and suddenly dark it grows...
But I know that from fields or from above
That sound – is from the heart that sound...
Ahead into the fiery torment!
In waves of the sheep's rune
I take up my hands into heaven
Like – anciently – one
Girl...
“Во имя Отца и Сына и Святого Духа”
Во имя Отца и Сына и Святого Духа
Отпускаю ныне
Дорогого друга
Из прекрасной пустыни -- в мир.
Научила я друга -- как день встает,
Как трава растет,
И как ночь идет,
И как смерть идет,
И как звезды ходят из дома в дом --
Будет друг царем!
А как друг пошел -- полегла трава
Как под злой косой,
Зашатались черные дерева,
Пал туман густой...
-- Мы одни с тобой,
Голубь, дух святой!
* * * * *
In the name of the Father, the Son and the Holy Spirit
I am letting out
A dear friend
In peace from beautiful desert.
I have taught a friend – how the days arise,
How grows the grass,
And how the night goes,
And how the death goes,
And how go from house to house the stars -
Your friend will be a tsar!
And how friend has come – lain the grass
As if under a braid of evil,
Staggered the black trees,
Dense fog fell...
We are with you alone,
Holy spirit, pigeon!
ВРЕМЕНИ
To Vera Arenskaya
Беженская мостовая!
Гикнуло -- и понеслось
Опрометями колес.
Время! Я не поспеваю.
В летописях и в лобзаньях
Пойманное... но песка
Струечкою шелестя...
Время, ты меня обманешь!
Стрелками часов, морщин
Рытвинами -- и Америк
Новшествами... -- Пуст кувшин! --
Время, ты меня обмеришь!
Время, ты меня предашь!
Блудною женой -- обнову
Выронишь... -- "Хоть час да наш!"
-- Поезда с тобой иного
Следования!.. --
Ибо мимо родилась
Времени! Вотще и всуе
Ратуешь! Калиф на час:
Время! Я тебя миную.
To Time
Refugee pavements!
Whooped – and will go away
The rush of the wheels.
Time! Can’t keep up with thee.
In the annals and in kissing
Caught… But the sand is rustling
With a stream…
You will deceive me, time!
With clock arrows, wrinkles
Gutters – and America’s
New innovations… Jug is empty!
Time, you will measure me!
Time, you will betray me!
By a prodigal wife – you will drop me
At least an hour is ours!”
Trains with your different
Followings!
For I was born
Past the time! In vain
You rattle! Caliph for an hour: Time!
I will pass you by!
“Все братья в жалости моей!”
Все братья в жалости моей!
Мне жалко нищих и царей,
Мне жалко сына и отца...
За будущую тень лица,
За тень грядущего венца,
За тень сквозного деревца...
-- Впалость плечей...
* * * * *
I have pity for all my brothers!
I pity paupers and the tsars, and
I pity son and father.
For future shadow on the face,
For the coming crown’s shade,
For through shade of trees …
Sunken shoulders…
“Все Георгии на стройном мундире”
Все Георгии на стройном мундире
И на перевязи черной -- рука.
Черный взгляд невероятно расширен
От шампанского, войны и смычка.
Рядом -- женщина, в любовной науке
И Овидия и Сафо мудрей.
Бриллиантами обрызганы руки,
Два сапфира -- из-под пепла кудрей.
Плечи в соболе, и вольный и скользкий
Стан, как шелковый чешуйчатый хлыст.
И -- туманящий сознание -- польский
Лихорадочный щебечущий свист.
* * * * *
All Georges in uniform slender
And on the black sling – a hand.
Unbelievably wide is black stare
From wars, bow and champagne.
Nearby – woman, who in love's science
More than Ovid and Sappho is wise.
The hands are sprinkled with diamonds,
And under the curls - two sapphires.
Shoulders in sable, and free and slippery
Mill, like silken scaly whip, and
The consciousness fogging –
Feverish whistle’s chirping from Poland.
“Всем покадили и потрафили:”
Всем покадили и потрафили:
........ -- стране -- родне --
Любовь не входит в биографию, --
Бродяга остается -- вне...
Нахлынет, так перо отряхивай
Все даты, кроме тех, недознанных,
Все сроки, кроме тех, в глазах,
Все встречи, кроме тех, под звездами,
Все лица, кроме тех, в слезах...
О первые мои! Последние!
Вас за руку в Энциклопедию
Ввожу, невидимый мой сонм!
* * * * *
Everyone was kicked and treated:
… Dear – land –
Love into biography is not fitting,
Outside the tramp remains…
All dates, except those unrecognized,
All dates, except those in the eyes,
All meetings except those under the stars,
All faces, except ones in tears…
O the first ones! The ones last!
To the Encyclopedia your hand,
My invisible host, I lead!
“Всe повторяю первый стих”
"Я стол накрыл на шестерых..."
Всe повторяю первый стих
И всe переправляю слово:
-- "Я стол накрыл на шестерых"...
Ты одного забыл -- седьмого.
Невесело вам вшестером.
На лицах -- дождевые струи...
Как мог ты за таким столом
Седьмого позабыть -- седьмую...
Невесело твоим гостям,
Бездействует графин хрустальный.
Печально -- им, печален -- сам,
Непозванная -- всех печальней.
Невесело и несветло.
Ах! не едите и не пьете.
-- Как мог ты позабыть число?
Как мог ты ошибиться в счете?
Как мог, как смел ты не понять,
Что шестеро (два брата, третий --
Ты сам -- с женой, отец и мать)
Есть семеро -- раз я на свете!
Ты стол накрыл на шестерых,
Но шестерыми мир не вымер.
Чем пугалом среди живых --
Быть призраком хочу -- с твоими,
(Своими)...
Робкая как вор,
О -- ни души не задевая! --
За непоставленный прибор
Сажусь незваная, седьмая.
Раз! -- опрокинула стакан!
И всe. что жаждало пролиться, --
Вся соль из глаз, вся кровь из ран --
Со скатерти -- на половицы.
И -- гроба нет! Разлуки -- нет!
Стол расколдован, дом разбужен.
Как смерть -- на свадебный обед,
Я -- жизнь, пришедшая на ужин.
...Никто: не брат, не сын, не муж,
Не друг -- и всe же укоряю:
-- Ты, стол накрывший на шесть -- душ,
Меня не посадивший -- с краю.
* * * * *
“I dressed the table for the six”
I still convey the word and still
The first one verse I do repeat:
"I dressed the table for the six"...
But seventh one you did forget.
It is not merry for us six.
On faces are the streams of rain...
How could you over such a table
Forget the seventh - seventh one...
It is not merry for the guests,
Idle is pitcher of crystal,
Sad are they all, sad are you too,
But saddest is the one uncalled.
It is not merry and not light.
Ah! You don't drink and do not eat.
How could you have forgotten this?
How could you have erred in the count?
How could you, dared, not understand,
That six (two brothers, the third -
You, with wife, father and mother) there
Are seven - that I'm in this world?
You dressed the table for the six,
But with six the world did not die.
More than the scarecrow midst the live
I want to be a ghost - with (mine),
Yours... Shy just like a thief,
O - never touching but a soul! -
Behind the silverware unmade
I sit as seventh one, uncalled.
At once! I overthrew the glass!
An all that thirsted to be poured -
All salt from eyes, all blood from wounds -
From tablecloth - on the floorboards.
And - there's no coffin! No - parting!
Broken is spell, wakes up the home.
Like death - onto the wedding feast,
I'm - life, that to dinner have come.
And I still scold, for nobody -
Not brother, husband, son or friend:
"You, dressed the table for six souls,
Did not seat me upon the end."
“Все сызнова: опять рукою робкой”
Все сызнова: опять рукою робкой
Надавливать звонок.
(Мой дом зато -- с атласною коробкой
Сравнить никто не смог!)
Все сызнова: опять под стопки пански
Швырять с размаху грудь.
(Да, от сапог казанских, рук цыганских
Не вредно отдохнуть!)
Все сызнова: про брови, про ресницы,
И что к лицу ей -- шелк.
(Оно, дружок, не вредно после ситцу, --
Но, ах, все тот же толк!)
Все сызнова. . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . .
(После волос коротких -- слов высоких
Вдруг: щебет -- и шиньон!)
Все сызнова: вновь как у царских статуй
Почетный караул.
(Я не томлю -- обычай, перенятый
У нищих Мариул!)
Все сызнова: коленопреклоненья,
Оттолкновенья -- сталь.
(Я думаю о Вашей зверской лени, --
И мне Вас зверски жаль!)
Все сызнова:. . . . . . .
И уж в дверях: вернись!
(Обмен на славу: котелок солдатский --
На севрский сервиз)
Все сызнова: что мы в себе не властны,
Что нужен дуб -- плющу.
(Сенной мешок мой -- на альков атласный
Сменен -- рукоплещу!)
Все сызнова: сплошных застежек сбруя,
Звон шпилек........
(Вот чем другим, -- а этим не грешу я:
Ни шпилек, ни......!)
И сызнова: обняв одной, окурок
Уж держите другой.
(Глаз не открывши -- и дымит, как турок
Кто стерпит, дорогой?)
И сызнова: между простынь горячих
Ряд сдавленных зевков.
(Один зевает, а другая -- плачет.
Весь твой Эдем, альков!)
И сызнова: уже забыв о птичке,
Спать, как дитя во ржи...
(Но только умоляю: по привычке
-- Марина -- не скажи!)
* * * * *
All over again: again with timid hand
Press down the bell.
(But my hope – with box of satin
None can compare at all)!
All over again: under the stacks of panski
To throw into the scope the chest.
(Yes, from Kazan boots, hands of gypsies
It is not bad to rest!)
All over again: of the brows, of the eyelids,
And what I am silk to her face.
(It is not harmful after calico, friend,
But, ah, it is still the same sense!)
All over again…
…
(After short hair – high words
Suddenly: twitter – and chignon!)
All over again: now at the statues of the tsar
The honorable guard.
(I do not languish – custom adopted
From Mariul impoverished!)
All over again: bent on the knees,
Repulsion – steel.
(And I think of your brutal laziness,
I feel sorry for thee!)
Again all over: …
And “return” in the doors:
(Exchange for fame: the soldier’s bowler
Hat on the service of Sevres)
All over again: that no power we had,
That ivy needs the oak.
(On a satin alcove – I applaud
Is replaced my hay sack.)
All over again: solid fastening harness,
Ringing hairpins…
(That’s what the other wants – and I won’t sin –
No, no hairpins…!)
And once again: having embraced one, cigarette
You hold one more.
(Not closing eyes – and smokes, who, dear,
Like a Turk will endure?)
And once again: between hot sheets
There is a series of stifled yawns.
(One yawns; the other one weeps.
All this is alcove, your Eden!)
And once again: of bird I did forget,
To sleep, like child into rye…
(But only I pray: by habit
“Marina” you won’t say!)
“Всe так же, так же в морскую синь”
Всe так же, так же в морскую синь
Глаза трагических героинь.
В сей зал, бесплатен и неоглядн,
Глазами заспанных Ариадн
Обманутых, очесами Федр
Отвергнутых, из последних недр
Вотще взывающими к ножу...
Так, в грудь, жива ли еще, гляжу.
* * * * *
Still as it was, the same in the blue sea
The eyes of tragic heroines I see.
Into this hall, boundless and free,
Through eyes of the sleepy Ariadne
Deceived, brushed by Phaedrus
Rejected, from last bowels
Just crying out for the knife…
Thus, in the chest, I see, she is still alive.
“Вскрыла жилы: неостановимо,”
Вскрыла жилы: неостановимо,
Невосстановимо хлещет жизнь.
Подставляйте миски и тарелки!
Всякая тарелка будет -- мелкой,
Миска -- плоской,
Через край -- и мимо
В землю черную, питать тростник.
Невозвратно, неостановимо,
Невосстановимо хлещет стих.
* * * * *
Opened the veins: Unstoppable,
Life gushes irreparably.
Substitute bowls and plates!
Every plate will be small,
The bowl is flat,
Over the edge – and past
Black soil, nourishes the reeds.
Irrevocably, unstoppably,
Irreparably gushes the verse.
ВСТРЕЧА (1)
Вечерний дым над городом возник,
Куда-то вдаль покорно шли вагоны,
Вдруг промелькнул, прозрачней анемоны,
В одном из окон полудетский лик.
На веках тень. Подобием короны
Лежали кудри... Я сдержала крик:
Мне стало ясно в этот краткий миг,
Что пробуждают мертвых наши стоны.
С той девушкой у темного окна
-- Виденьем рая в сутолке вокзальной --
Не раз встречалась я в долинах сна.
Но почему была она печальной?
Чего искал прозрачный силуэт?
Быть может ей -- и в небе счастья нет?..
Meeting (1)
The evening smoke arises over town,
Somewhere humbly the trains have been moving,
Once flashed, transparent as anemone,
The face of a child in one of windows.
The shadow falls. In likeness of a crown
Resided curls... I held back my scream:
It became clear in this brief moment,
That the deceased are woken by our moans.
With that girl by the tinted glass -
Vision of heaven in terminal’s hustle -
I met in sleep's valleys not once.
But why was she so sad, do you know why?
What did the transparent silhouette seek so high?
Maybe there is no happiness for her in the sky.
ВСТРЕЧА (2)
..."есть встречи случайные"...
Из дорогого письма.
Гаснул вечер, как мы умиленный
Этим первым весенним теплом.
Был тревожен Арбат оживленный;
Добрый ветер с участливой лаской
Нас касался усталым крылом.
В наших душах, воспитанных сказкой,
Тихо плакала грусть о былом.
Он прошел -- так нежданно! так спешно! --
Тот, кто прежде помог бы всему.
А вдали чередой безутешно
Фонарей лучезарные точки
Загорались сквозь легкую тьму...
Все кругом покупали цветочки,
Мы купили букетик... К чему?
В небесах фиолетово-алых
Тихо вянул неведомый сад.
Как спастись от тревог запоздалых?
Все вернулось. На миг ли? На много ль?
Мы глядели без слов на закат,
И кивал нам задумчивый Гоголь
С пьедестала, как горестный брат.
Meeting (2)
“there are accidental meetings”
- From dear letter
Dims the evening, like us touched
By the first heat of the spring.
Was disturbed the lively Arbat:
With warm tenderness the kind wind
Touched us with the tired wing.
In our – raised on fairytale – souls,
Quietly wept of the past the sorrow.
He has passed – so fast! So unexpected!
He, who was willing to help all.
And afar in a row, unconsoled,
The radiant rays of the lights
Shine through light darkness of night...
All around have bought flowers,
We have bought a bouquet... what for?
In the violet-scarlet heavens
Quietly wilted the unknown garden.
How to save of belated threats?
All returned. For a moment? For long?
We awaited the dusk with no words,
And nodded the thoughtful Gogol
Like a brother, sad, from pedestal...
ВСТРЕЧА С ПУШКИНЫМ
Я подымаюсь победой дороге,
Пыльной, звенящей, крутой.
Не устают мои легкие ноги
Выситься над высотой.
Слева -- крутая спина Аю-Дага,
Синяя бездна -- окрест.
Я вспоминаю курчавого мага
Этих лирических мест.
Вижу его на дороге и в гроте...
Смуглую руку у лба...
-- Точно стеклянная на повороте
Продребезжала арба...-
Запах -- из детства-какого-то дыма
Или каких-то племен. ..
Очарование прежнего Крыма
Пушкинских милых времен.
Пушкин! -- Ты знал бы по первому взору,
Кто у тебя на пути.
И просиял бы, и под руку в гору
Не предложил мне идти.
Не опираясь о смуглую руку,
Я говорила б, идя,
Как глубоко презираю науку
И отвергаю вождя,
Как я люблю имена и знамена,
Волосы и голоса,
Старые вина и старые троны,
-- Каждого встречного пса! --
Полуулыбки в ответ на вопросы,
И молодых королей...
Как я люблю огонек папиросы
В бархатной чаще аллей,
Комедиантов и звон тамбурина,
Золото и серебро,
Неповторимое имя: Марина,
Байрона и болеро,
Ладанки, карты, флаконы и свечи,
Запах кочевий и шуб,
Лживые, в душу идущие, речи
Очаровательных губ.
Эти слова: никогда и навеки,
За колесом -- колею...
Смуглые руки и синие реки,
-- Ах, -- Мариулу твою! --
Треск барабана -- мундир властелина --
Окна дворцов и карет,
Рощи в сияющей пасти камина,
Красные звезды ракет...
Вечное сердце свое и служенье
Только ему. Королю!
Сердце свое и свое отраженье
В зеркале... -- Как я люблю...
Кончено... -- Я бы уж не говорила,
Я посмотрела бы вниз...
Вы бы молчали, так грустно, так мило
Тонкий обняв кипарис.
Мы помолчали бы оба -- не так ли? --
Глядя, как где-то у ног,
В милой какой-нибудь маленькой сакле
Первый блеснул огонек.
И -- потому что от худшей печали
Шаг -- и не больше -- к игре! --
Мы рассмеялись бы и побежали
За руку вниз по горе.
Meeting with Pushkin
On victory road I am rising,
Ringing, steep, full of dust.
My light feet do not tire
Of towering over the height.
Left – the tough spine of Ayu Daga,
All around - the blue abysses.
I recall the curly mage of
These lyrical places.
I see him on the road and in grotto...
By the forehead, the tanned arm...
Only, made of glass, rattled
At the turn bullock-cart.
Smell – from childhood the smoke
Or of some tribes....
The charm of the former Crimea
Of Pushkin's dear times.
Pushkin! You knew at first glance
Whom you will meet on the road.
And beamed, from hand into mountain,
He did not invite me to go.
Not leaning on the tanned arm,
I would have, walking, spoken,
How deeply I despise science
And reject the hetman,
How I love names and banner,
Voices and hair,
Old wines and old thrones we see,
To each dog we meet!
Semi-smile in return to the question,
And the young kings...
How I love the light of the cigarette
In velvet forest of lanes,
Comedian and ringing of tambourine,
Gold and silver, so,
Unrepeatable name: Marina
Byron and bolero,
Ladankas, maps, candles and vials,
Smell of fur coats, it seems,
Lying, and going into the souls,
Speech of the charming lips.
These words: never and forever,
A track behind the wheel...
The tanned arms and the blue rivers,
The yours Mariulu.
Crackle of drum – the overlord's coat -
Palaces’ and carriages’ windows,
Groves in the mouth of the shining fireplace,
There are red stars of the rockets...
His eternal heart and service
Only to him. King!
His word and his reflection
In mirror... How I love him...
Finished... and I would not have spoken,
I would have looked beneath...
You would have been quiet, dear, sorrowful,
Hugging the cypress.
You wouldn't both be silent – is it not so? -
Looking, somewhere near the feet,
Into sometime dear dwelling
Shines the first light.
And – because from the worst fate
The step – and no more – into the game!
We would have loved and we would have come running
Down the mountain holding hands.
“Всюду бегут дороги,”
Всюду бегут дороги,
По лесу, по пустыне,
В ранний и поздний час.
Люди по ним ходят,
Ходят по ним дроги,
В ранний и поздний час.
Топчут песок и глину
Страннические ноги,
Топчут кремень и грязь...
Кто на ветру -- убогий?
Всяк на большой дороге
Переодетый князь!
Треплются их отрепья
Всюду, где небо -- сине,
Всюду, где Бог -- судья.
Сталкивает их цепи,
Смешивает отрепья
Парная колея.
Так по земной пустыне,
Кинув земную пажить
И сторонясь жилья,
Нищенствуют и княжат --
Каторжные княгини,
Каторжные князья.
Вот и сошлись дороги,
Вот мы и сшиблись клином.
Темен, ох, темен час.
Это не я с тобою, --
Это беда с бедою
Каторжная -- сошлась.
Что же! Целуй в губы,
Коли тебя, любый,
Бог от меня не спас.
Всех по одной дороге
Поволокут дроги --
В ранний ли, поздний час.
* * * * *
Everywhere run roads,
In desert, in forest,
In early and late hour.
People walk on them,
Carts go on them,
In early and late hour.
Stomp on sand and mud
The wandering feet,
They trample on dirt and flint...
Who is squalid in the wind?
All on the big road
Disguised prince!
Flutter these rags
Everywhere where sky is blue and arch,
Everywhere where God is judge.
The steam track
Mixes their rags.
Push at them the chains.
On earthly desert therefore,
Throwing the earthly pasture
And eschewing houses,
They are princes and beggars -
Convict princesses,
Convict princes.
Here came together the roads,
Like a wedge we collided.
Dark, oh, dark is the hour we need.
It is not me with you -
It is the trouble with trouble
Of hard labor – agreed.
So what! Kiss on the lips,
If you, my loved one,
God did not save from me.
All on the same road
Will be led by the drogues
In hour, late or early.
“Всю меня -- с зеленью”
Всю меня -- с зеленью
Тех -- дрeм --
Тихо и медленно
Съел -- дом.
Ту, что с созвездиями
Росла --
Просто заездили
Как осла.
Ту, ЧТО Дриадою
Лес -- знал.
* * * * *
All of me – with greens
Thus – sleep –
Quietly and slowly
Ate - at home.
You, that with the constellations
Grew
Just like a donkey
Drove in.
The one that the Dryad
Forest knew.
ВТОРОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ
Нет возврата. Уж поздно теперь.
Хоть и страшно, хоть грозный и темный ты,
Отвори нам желанную дверь,
Покажи нам заветные комнаты.
Красен факел у негра в руках,
Реки света струятся зигзагами...
Клеопатра ли там в жемчугах?
Лорелея ли с рейнскими сагами?
Может быть ... -- отворяй же скорей
Тайным знаком серебряной палочки! --
Там фонтаны из слез матерей?
И в распущенных косах русалочки?
Не горящие жаждой уснуть --
Как несчастны, как жалко-бездомны те!
Дай нам в душу тебе заглянуть
В той лиловой, той облачной комнате!
Second Travel
No return. It is now late.
Though it's scary, though you are awful and full of gloom,
Open to us the desired gate,
Show us the promised rooms.
Rivers of light stream in curves,
Red torch in the negro's hands...
Is that Cleopatra in pearls?
Lorelei in the myths from Rhein?
Maybe... Open at once
With secret sign of stick of silver!
In the mermaid's loose braids
There are fountains from mother's tears?
To go to sleep not thirsty at all -
We're wretched, homeless to doom!
Let me look into your soul
In that purple, that cloudy room!
ВТРОЕМ
-- "Мы никого так"...
-- "Мы никогда так"...
-- "Ну, что же? Кончайте"...
27-го декабря 1909 г.
Горькой расплаты, забвенья ль вино, --
Чашу мы выпьем до дна!
Эта ли? та ли? Не все ли равно!
Нить навсегда создана.
Сладко усталой прильнуть голове
Справа и слева -- к плечу.
Знаю одно лишь: сегодня их две!
Большего знать не хочу.
Обе изменчивы, обе нежны,
Тот же задор в голосах,
Той же тоскою огни зажжены
В слишком похожих глазах...
Тише, сестрички! Мы будем молчать,
Души без слова сольем.
Как неизведано утро встречать
В детской, прижавшись, втроем...
Розовый отсвет на зимнем окне,
Утренний тает туман,
Девочки крепко прижались ко мне...
О, какой сладкий обман!
In Three
“We do not do this to anyone”
“We never do this”
“Well, so? Finish”
27 December 1909
Bitter payback, oblivion or wine –
Do we drink till the bottom of cup?
This one? Or that one? Is it not the same!
Thread has forever been made up.
It is sweet to snuggle with tired head
Right and left – to the shoulder.
I know but this: There are two today!
The big one, I don’t want to know.
Both are changeable, both are tender,
In voices there is fervor,
Eyes of the passerby, I proclaim,
Are lit by familiar longing’s flame.
Quiet, sisters! We will be quiet,
Without words we’ll merge the soul.
How it’s unknown the morning to greet
With childhood, pressed, three in all...
Reflection of rose on the winter window,
Morning fog melts by and by,
Girls have firmly pressed down on me...
Oh, how sweet is the lie!
“Высокомерье -- каста.”
Высокомерье -- каста.
Чем недохват -- отказ.
Что говорить: не часто!
В тысячелетье -- раз.
Всe, что сказала -- крайний
Крик морякам знаком!
А остальное -- тайна:
Вырежут с языком.
* * * * *
Castle is of arrogance.
What is under cover is rejection.
You say: not frequent is this action!
In the millennium – once.
Everything I said is extreme, a
Cry familiar to sea men!
And what remains – is a secret:
They will cut out with the tongue.
“Высоко мое оконце!”
Высоко мое оконце!
Не достанешь перстеньком!
На стене чердачной солнце
От окна легло крестом.
Тонкий крест оконной рамы.
Мир. -- На вечны времена.
И мерещится мне: в самом
Небе я погребена!
* * * * *
My window is high!
Won't reach it with the hand!
On the attic wall the sun
From the window a cross lay.
Thin cross of window frame.
Peace. For times eternal.
And seeming me: In the same
Sky I am buried!
“Вы родились певцом и пажем.”
Вы родились певцом и пажем.
Я -- с золотом в кудрях.
Мы -- молоды, и мы еще расскажем
О королях.
Настроив лютню и виолу,
Расскажем в золоте сентябрьских аллей,
Какое отвращение к престолу
У королей.
В них -- демон самообороны,
Величия их возмущает роль, --
И мой король не выдержит корону,
Как ваш король.
Напрасно перед их глазами
Мы простираемся в земной пыли, --
И -- короли -- они не знают сами,
Что -- короли!
* * * * *
You were born as a page and to sing
I – with gold in my curls.
We – are young, and we will tell
Of the kings.
The lute and viola having tuned
We will tell of September alleys’ gold
What disgust is there for the throne
Of the kings.
In them – demon of self-preservation,
Their greatness of their role does not sting,
And our king will not handle the crown,
Like your king.
Vainly before their eyes
We prostate before the winter dust,
And – kings, they do not know thus
That they are kings!
“Вы, идущие мимо меня”
Вы, идущие мимо меня
К не моим и сомнительным чарам, --
Если б знали вы, сколько огня,
Сколько жизни, растраченной даром,
И какой героический пыл
На случайную тень и на шорох...
-- И как сердце мне испепелил
Этот даром истраченный порох!
О летящие в ночь поезда,
Уносящие сон на вокзале...
Впрочем, знаю я, что и тогда
Не узнали бы вы -- если б знали --
Почему мои речи резки
В вечном дыме моей папиросы, --
Сколько темной и грозной тоски
В голове моей светловолосой.
* * * * *
Passing me by, as you walk
To charms doubtful and not mine -
If you but knew how much fire,
How much life is wasted in vain,
On the rustling, occasional shade
What a heroic flame -
And how enflamed my heart
This gunpowder wasted in vain!
O the trains flying into the night,
Carrying sleep on the station away..
If you recognized - if you but knew -
Then and there, I know, anyway.
Why are my words so sharp
In eternal smoke of my cigarette -
How much dark and menacing angst
Is there in my light-haired head.
“Вьюга наметает в полы.”
Вьюга наметает в полы.
Всe разрывы да расколы! --
И на шарф цветной веселый
Слезы острого рассола,
Жемчуг крупного размола.
* * * * *
Into the floors blizzard sweeps.
All breaks and splits.
And on colored scarf
Tears of hot brine,
Pearl of a large grinding.
ВЯЧЕСЛАВУ ИВАНОВУ
1
Ты пишешь перстом на песке,
А я подошла и читаю.
Уже седина на виске.
Моя голова -- золотая.
Как будто в песчаный сугроб
Глаза мне зарыли живые.
Так дети сияющий лоб
Над Библией клонят впервые.
Уж лучше мне камень толочь!
Нет, горлинкой к воронам в стаю!
Над каждой песчинкою -- ночь.
А я все стою и читаю.
2
Ты пишешь перстом на песке,
А я твоя горлинка, Равви!
Я первенец твой на листке
Твоих поминаний и здравий.
Звеню побрякушками бус,
Чтоб ты оглянулся -- не слышишь!
О Равви, о Равви, боюсь --
Читаю не то, что ты пишешь!
А сумрак крадется, как тать,
Как черная рать роковая.
Ты знаешь -- чтоб лучше читать --
О Равви -- глаза закрываю...
Ты пишешь перстом на песке...
3
Не любовницей -- любимицей
Я пришла на землю нежную.
От рыданий не подымется
Грудь мальчишая моя.
Оттого -- то так и нежно мне --
Не вздыхаючи, не млеючи --
На малиновой скамеечке
У подножья твоего.
Если я к руке опущенной
Ртом прильну -- не вздумай хмуриться!
Любованье -- хлеб насущный мой:
Я молитву говорю.
Всех кудрей златых -- дороже мне
Нежный иней индевеющий
Над малиновой скамеечкой
У подножья твоего.
Головой в колени добрые
Утыкаючись -- все думаю:
Все ли -- до последней -- собраны
Розы для тебя в саду?
Но в одном клянусь: обобраны
Все -- до одного! -- царевичи --
На малиновой скамеечке
У подножья твоего.
А покамест песни пела я,
Ты уснул -- и вот блаженствую:
Самое святое дело мне --
Сонные глаза стеречь!
-- Если б знал ты, как божественно
Мне дышать -- дохнуть не смеючи --
На малиновой скамеечке
У подножья твоего!
To Vyacheslav Ivanov
1
You write with fingers on the sand,
And I come up and read.
Thus gray hair upon the head.
My head – is ever gold.
As if in snowdrift of sand
My live eyes have buried.
Like children the blooming forehead
Above the Bible first bends.
Better the stone on me to grind!
No, turtle dove to the crows leaning!
Above each sand speck – there is night.
And I still stand and am reading.
2
With fingers you write on the sand,
And I am your turtle-dove, Rabbi!
I am your firstborn kid
On a leaf of your blessing and memory.
I ring with trinkets of beads,
That you don’t hear don’t turn behind –
O Rabbi, Rabbi, I’m afraid –
I do not read what you write!
And twilight steals away like thief,
Like a black host.
You know – better to read –
Rabbi – the eyes have closed…
With fingers you write on the sand…
3
Not a mistress – a darling
I have come to dear land.
Does not rise from weeping
This my boy’s chest.
For this reason – it is tender to me –
Do not sigh, do not sit –
By the bench of raspberry
At your feet.
If with put down hands
I’ll cling to my mouth – don’t frown!
Love – is our vital bread:
I am praying out loud.
All golden curls – to me dearer
Is frost and frosting
Over bench of raspberry
At your pedestal.
Head into kind knees bump –
Still I am thinking:
Still are gathered till last one
Your roses in the garden?
But I bet one thing: robbed of all
Are the princes each
At your pedestal
By the raspberry bench.
And for the time being
You have gone to sleep – and bliss:
The most holy deed
Is to guard the closed eyes!
If you knew how divinely
I could breathe – dare not fall –
On a raspberry bench
At your pedestal!
“В гибельном фолианте”
В гибельном фолианте
Нету соблазна для
Женщины. -- Ars Amandi
Женщине -- вся земля.
Сердце -- любовных зелий
Зелье -- вернее всех.
Женщина с колыбели
Чей-нибудь смертный грех.
Ах, далеко до неба!
Губы -- близки во мгле...
-- Бог, не суди! -- Ты не был
Женщиной на земле!
* * * * *
There is no day's temptation
In a folio in which people die.
To woman - all of the planet,
To woman - Ars Amandi.
Heart - of a lovers' potion
Heart - is more loyal than all.
Somebody's mortal sin is
Woman from the cradle.
Ah, so far to the heaven!
Lips - in the dark are near..
God, do not judge! On the planet
A woman you never were.
“В день Благовещенья”
В день Благовещенья
Руки раскрещены,
Цветок полит чахнущий,
Окна настежь распахнуты, --
Благовещенье, праздник мой!
В день Благовещенья
Подтверждаю торжественно:
Не надо мне ручных голубей, лебедей, орлят!
-- Летите, куда глаза глядят
В Благовещенье, праздник мой!
В день Благовещенья
Улыбаюсь до вечера,
Распростившись с гостями пернатыми.
-- Ничего для себя не надо мне
В Благовещенье, праздник мой!
* * * * *
On day of Annunciation
The arms are crossed,
The languishing flower is watered,
The windows are open wide -
Annunciation, my celebration!
On day of Annunciation
I solemnly confirm:
I don't need pigeons, swans, and eaglets tame!
Fly to where your eyes can see them
On Annunciation, my celebration!
On day of Annunciation
I till the evening smile,
To feathered guests having told farewell.
I don't need anything for myself at all
On Annunciation, my celebration!
В ЗАЛЕ
Над миром вечерних видений
Мы, дети, сегодня цари.
Спускаются длинные тени,
Горят за окном фонари,
Темнеет высокая зала,
Уходят в себя зеркала...
Не медлим! Минута настала!
Уж кто-то идет из угла.
Нас двое над темной роялью
Склонилось, и крадется жуть.
Укутаны маминой шалью,
Бледнеем, не смеем вздохнуть.
Посмотрим, что ныне творится
Под пологом вражеской тьмы?
Темнее, чем прежде, их лица, --
Опять победители мы!
Мы цепи таинственной звенья,
Нам духом в борьбе не упасть,
Последнее близко сраженье,
И темных окончится власть.
Мы старших за то презираем,
Что скучны и просты их дни л.
Мы знаем, мы многое знаем
Того. что не знают они!
In The Hall
Over the nighttime visions
We, children, are the kings tonight.
On us descend the long shadows,
The street lamps are burning outside,
The high hall is growing darker,
Mirrors go into themselves...
The minute is coming – don’t tarry! -
Someone from the corner will leave.
We've bent over the dark piano,
And horror of what we feel sneaks.
We're draped in the shawl of the mother,
We're pale and don't dare to breathe.
We'll see what is happening now
Under the darkness's stain?
Darker, their faces becoming -
We are the winners again!
We are chains secretly ringing
We can't fall in spirit in fight,
The final battle is near,
And end will the wicked ones' might.
We for this despise the elders,
That boring and simple their days.
We know, we know, we gather,
Much that don't know they.
В ЗЕРКАЛЕ КНИГИ М. Д.-В.
Это сердце -- мое! Эти строки -- мои!
Ты живешь, ты во мне, Марселина!
Уж испуганный стих не молчит в забытьи,
И слезами растаяла льдина.
Мы вдвоем отдались, мы страдали вдвоем,
Мы, любя, полюбили на муку!
Та же скорбь нас пронзила и тем же копьем,
И на лбу утомленно-горячем своем
Я прохладную чувствую руку.
Я, лобзанья прося, получила копье!
Я, как ты, не нашла властелина!..
Эти строки -- мои! Это сердце -- мое!
Кто же, ты или я -- Марселина?
In the Mirror of Book M. D. -V.
This heart is mine! These lines are mine!
You live, you in me, Marcelina!
The affrighted poem is not quiet in oblivion,
Iceberg has melted with the tears.
We together surrendered, together we suffered,
We, loving, loved the torment!
With a spear the same woe pierced into us,
And on your tired and burning forehead
I sense the arm’s coolness.
I, asking for kisses, received a spear!
I, like you, overlord did not find!
These lines – are mine! Is mine - this heart here!
Who then, you, Marcelina, or I?
В КЛАССЕ
Скомкали фартук холодные ручки,
Вся побледнела, дрожит баловница.
Бабушка будет печальна: у внучки
Вдруг -- единица!
Смотрит учитель, как будто не веря
Этим слезам в опустившемся взоре.
Ах, единица большая потеря!
Первое горе!
Слезка за слезкой упали, сверкая,
В белых кругах уплывает страница...
Разве учитель узнает, какая
Боль -- единица?
In the Classroom
Crumpled the apron with chilly hands,
Became pale, trembles the darling.
Grandmother will be sad:
At the granddaughter's – one - suddenly!
Teacher, as if not believing, is watching
These tears in descended gaze.
Ah, unity of large losses!
First sorrow recorded!
Tear after tear fell down, shining,
In large circles a page floats away...
Does the teacher know, which
Is one's – pain?
В КРЕМЛЕ
Там, где мильоны звезд-лампадок
Горят пред ликом старины,
Где звон вечерний сердцу сладок,
Где башни в небо влюблены;
Там, где в тени воздушных складок
Прозрачно-белы бродят сны --
Я понял смысл былых загадок,
Я стал поверенным луны.
В бреду, с прерывистым дыханьем,
Я всe хотел узнать, до дна:
Каким таинственным страданьям
Царица в небе предана
И почему к столетним зданьям
Так нежно льнет, всегда одна...
Что на земле зовут преданьем, --
Мне всe поведала луна.
В расшитых шeлком покрывалах,
У окон сумрачных дворцов,
Я увидал цариц усталых,
В глазах чьих замер тихий зов.
Я увидал, как в старых сказках,
Мечи, венец и древний герб,
И в чьих-то детских, детских глазках
Тот свет, что льет волшебный серп.
О, сколько глаз из этих окон
Глядели вслед ему с тоской,
И скольких за собой увлек он
Туда, где радость и покой!
Я увидал монахинь бледных,
Земли отверженных детей,
И в их молитвах заповедных
Я уловил пожар страстей.
Я угадал в блужданьи взглядов: ^
-- "Я жить хочу! На что мне Бог?"
И в складках траурных нарядов
К луне идущий, долгий вздох.
Скажи, луна, за что страдали
Они в плену своих светлиц?
Чему в угоду погибали
Рабыни с душами цариц,
Что из глухих опочивален
Рвались в зеленые поля?
-- И был луны ответ печален
В стенах угрюмого Кремля.
In The Kremlin
There, where a million lampade-stars
Burn in the face of ancient time,
Where evening ringing's sweet to heart,
Where towers are in love with sky;
There, where in shade of airy folds
Transparent-white wander the dreams,
I fathomed meaning of old riddles,
A moon-believer I became.
In madness, with a fitful breathing,
To know all to the root sought I:
To what mysterious suffering
The queen is given in the sky
And why to homes from ancient years
She tenderly leans, all alone...
What on the earth they call betrayal -
All has been stated by the moon.
Amid the blankets with silk sowed
By windows of grim palaces,
The tired queens I did behold,
A quiet call within their eyes.
I saw how in the ancient stories
The swords, the crown, the coat of arms,
The light from ancient sickle pouring
In someone's childish, childish eyes.
Oh how many eyes had stared
From these windows after him with angst,
And how many did he lure
There, where is peace and happiness!
I saw the nuns that were in pallor,
Children that had rejected earth,
And in the holy, holy prayers
The fire of passion I have caught.
“I want to live! Wherefore is God?” -
I asked in wandering of eyes;
And in the mourning clothes' folds
Bound for the moon long, heavy sigh.
Tell me, O moon, why they had woe
The prison of their rooms within?
For whose sake perished without glory
The slave girls with the souls of queens,
That from their deaf sleeping chambers
Would tear into the fields of green?
And sorrowful was the moon's answer
Beside the wall of sad Kremlin.
“В лоб целовать -- заботу стереть.”
В лоб целовать -- заботу стереть.
В лоб целую.
В глаза целовать -- бессонницу снять.
В глаза целую.
В губы целовать -- водой напоить.
В губы целую.
В лоб целовать -- память стереть.
В лоб целую.
* * * * *
To kiss the forehead – to erase worry.
The forehead I kiss.
To kiss the eyes – is to take away sleepiness.
The eyes I kiss.
To kiss the lips – fill self with water.
The lips I kiss.
To kiss the forehead – to erase memory.
The forehead I kiss.
“В огромном липовом саду,”
В огромном липовом саду,
-- Невинном и старинном --
Я с мандолиною иду,
В наряде очень длинном,
Вдыхая теплый запах нив
И зреющей малины,
Едва придерживая гриф
Старинной мандолины,
Пробором кудри разделив...
-- Тугого шелка шорох,
Глубоко-вырезанный лиф
И юбка в пышных сборах. --
Мой шаг изнежен и устал,
И стан, как гибкий стержень,
Склоняется на пьедестал,
Где кто-то ниц повержен.
Упавшие колчан и лук
На зелени-так белы!
И топчет узкий мой каблук
Невидимые стрелы.
А там, на маленьком холме,
За каменной оградой,
Навеки отданный зиме
И веющий Элладой,
Покрытый временем, как льдом,
Живой каким-то чудом-
Двенадцатиколонный дом
С террасами, над прудом.
Над каждою колонной в ряд
Двойной взметнулся локон,
И бриллиантами горят
Его двенадцать окон.
Стучаться в них -- напрасный труд:
Ни тени в галерее,
Ни тени в залах. -- Сонный пруд
Откликнется скорее.
========
"О, где Вы, где Вы, нежный граф?
О, Дафнис, вспомни Хлою!"
Вода волнуется, приняв
Живое-за былое.
И принимает, лепеча,
В прохладные объятья-
Живые розы у плеча
И розаны на платье,
Уста, еще алее роз,
И цвета листьев -- очи...
-- И золото моих волос
В воде еще золоче.
О день без страсти и без дум,
Старинный и весенний.
Девического платья шум
О ветхие ступени...
* * * * *
In the limes in a giant garden -
One innocent and ancient -
I come awaiting with the mandolin
In a very long outfit,
Inhaling warm smell of cornfield
And ripening raspberries,
And like the vulture, that barely held
Up ancient mandolins.
Dividing into half the curls... and
Tight silk rustle like a fan,
The deep cut out bodice
And skirt in a lush collection.
My step is tired and is pampered
And a mill, like a taut rod,
Bends down like a pedestal
Where someone is prostate.
The fallen quiver and a bow
On greenery – white so!
And tramp down my heels narrow
The invisible arrows.
Ah there, Beyond the stony enclosure
Upon a little hill, is
There having given to winter
Blowing gently Hellas,
Covered with time, just like with ice,
Alive by some miracle -
In a twelve-column house
With terrace over the pool.
In a row over each column
Shot up a double curl, and
Like the diamonds
Burn for him the twelve windows.
To knock on them – in vain:
Not shadows in the gallery, and
Not shadows in hall. Sleepy pond
Sooner in future will respond.
====================
“Oh where are you, tender count?
Dafnis, remember Chloe!”
Water worries, having accepted so
The living – for the past.
And, babbling, he accepts
Into the cool embraces -
The living roses on shoulder length
And like by the pink dresses,
Lips, more scarlet than rose,
And cover of leaves – eyes...
And the gold of my hair
Like gold in the figure.
O day with no passion or thoughts,
Springtime and ancient.
The girl's dress's noise
Upon the steps decrepit.
“В оны дни ты мне была, как мать,”
В оны дни ты мне была, как мать,
Я в ночи тебя могла позвать,
Свет горячечный, свет бессонный,
Свет очей моих в ночи оны.
Благодатная, вспомяни,
Незакатные оны дни,
Материнские и дочерние,
Незакатные, невечерние.
Не смущать тебя пришла, прощай,
Только платья поцелую край,
Да взгляну тебе очами в очи,
Зацелованные в оны ночи.
Будет день -- умру -- и день -- умрешь,
Будет день -- пойму -- и день -- поймешь.
И вернется нам в день прощеный
Невозвратное время оно.
* * * * *
You were for me like mom at the time,
And I could call for you in the night,
Light delirious, sleepless light,
Light in the night of my eyes.
Fertile one, recollect,
Days without sunset,
Mother's and daughter's,
Not on evening, not on sunset hour.
Farewell, I came not to embarrass
You, only dress's hem to kiss,
And I'll look into your eyes with my eyes,
Kissed into the nights.
Day will be – I will die – and day – you will die,
Day will be – I will understand – and day - understand you will.
And will return to us on the forgiven day
The time irretrievable.
В ЛЮКСЕМБУРГСКОМ САДУ
Склоняются низко цветущие ветки,
Фонтана в бассейне лепечут струи,
В тенистых аллеях всe детки, всe детки...
О детки в траве, почему не мои?
Как будто на каждой головке коронка
От взоров, детей стерегущих, любя.
И матери каждой, что гладит ребенка,
Мне хочется крикнуть: "Весь мир у тебя!"
Как бабочки девочек платьица пестры,
Здесь ссора, там хохот, там сборы домой...
И шепчутся мамы, как нежные сестры:
-- "Подумайте, сын мой"... -- "Да что вы! А мой".
Я женщин люблю, что в бою не робели,
Умевших и шпагу держать, и копье, --
Но знаю, что только в плену колыбели
Обычное -- женское -- счастье мое!
In Luxembourg Garden
The flowering branches are bending low,
The currents are babbling in the fountain,
Still children, still children in alleys' shadow...
O children in grass, why are they not mine?
As if there is a crown on each head
From sights, guarding children, loving them all.
And to every mother, who caresses the kid,
I want to shout out: “Be with you the world.”
Like butterflies colorful are women's clothes,
Here's quarrel, there's laughter, there's house meeting in
time...
And like tender sisters whisper the mothers:
“Think my son”.. “What for? It is mine.”
And women I love, that aren’t frightened in battle,
Being able to hold the sword and the spear...
I don’t know that the prison of cradle
Is common – woman’s – happiness here.
В ОТВЕТ НА СТИХОТВОРЕНИЕ
Горько таить благодарность
И на чуткий призыв отозваться не сметь,
В приближении видеть коварность
И где правда, где ложь угадать не суметь.
Горько на милое слово
Принужденно шутить, одевая ответы в броню.
Было время -- я жаждала зова
И ждала, и звала. (Я того, кто не шел, -- не виню
Горько и стыдно скрываться,
Не любя, но ценя и за ценного чувствуя боль,
На правдивый призыв не суметь отозваться, --
Тяжело мне играть эту первую женскую роль!
In Response To Poem
Gratitude bitterly to conceal
And not dare return a sensitive call,
In approaching to see insidiousness
Where is truth, where is lie, could not guess.
Bitterly on a word dear
Forced to joke, dressing answers in armor.
There was time – I awaited the call
I waited, I called. One who came not – I don't fault
Bitterly and ashamed to be hidden
Loving not, but pain valuing and feeling,
Not able to respond to truthful call -
It’s hard to play this first woman’s role!
В ПАРИЖЕ
Дома до звезд, а небо ниже,
Земля в чаду ему близка.
В большом и радостном Париже
Все та же тайная тоска.
Шумны вечерние бульвары,
Последний луч зари угас,
Везде, везде всe пары, пары,
Дрожанье губ и дерзость глаз.
Я здесь одна. К стволу каштана
Прильнуть так сладко голове!
И в сердце плачет стих Ростана
Как там, в покинутой Москве.
Париж в ночи мне чужд и жалок,
Дороже сердцу прежний бред!
Иду домой, там грусть фиалок
И чей-то ласковый портрет.
Там чей-то взор печально-братский.
Там нежный профиль на стене.
Rostand и мученик Рейхштадтский
И Сара -- все придут во сне!
В большом и радостном Париже
Мне снятся травы, облака,
И дальше смех, и тени ближе,
И боль как прежде глубока.
In Paris
Homes reach the stars, the sky's below,
The land in smoke to it is near.
Inside the big and happy Paris
Remains the secretive despair.
The evening boulevards are noisy,
Gone are the sundown's final rays,
And there are couples everywhere
Trembling of lips, daring of eyes.
I'm here alone. To trunk of chestnut
It is so nice one's head to lean!
And like in the abandoned Moscow
In heart weep verses of Rostand.
Paris at night is sad and alien,
Dear to the heart is madness gone!
I'm going home, there's vial of sorrow
And tender portrait of someone.
There's someone's glance, sad and fraternal.
There's tender profile on the wall.
Rostand and the Reichstadtian martyr
And Sara - in sleep come they all!
Within the big and happy Paris
I dream of grass, of clouds and rain
And laughter far, and shadow near,
And deep just like before is pain.
“В подвалах -- красные окошки.”
В подвалах -- красные окошки.
Визжат несчастные гармошки, --
Как будто не было флажков,
Мешков, штыков, большевиков.
Так русский дух с подвалом сросся, --
Как будто не было и вовсе
На Красной площади -- гробов,
Ни обезглавленных гербов.
...... ладонь с ладонью --
Так наша жизнь слилась с гармонью.
Как будто Интернационал
У нас и дня не гостевал.
* * * * *
In cellars – red windows.
Screech the wretched harmonicas,
As if there were no flags,
Bayonets, Bolsheviks, bags.
How Russian soul fused with the cellar,
As if there was not there
Coffins upon the Red Square
Or decapitated coat of arms.
… palm to palm –
Thus our life merged with accordion.
As if the Marseillaise
Was not that day a guest for us.
“В пустынной храмине”
В пустынной храмине
Троилась -- ладаном.
Зерном и пламенем
На темя падала...
В ночные клeкоты
Вступала -- ровнею.
-- Я буду крохотной
Твоей жаровнею:
Домашней утварью:
Тоску раскуривать,
Ночную скуку гнать,
Земные руки греть!
С груди безжалостной
Богов -- пусть сброшена!
Любовь досталась мне
Любая: большая!
С такими путами!
С такими льготами!
Пол-жизни? -- Всю тебе!
По-локоть? -- Вот она!
За то, что требуешь,
За то, что мучаешь,
За то, что бедные
Земные руки есть...
Тщета! -- Не выверишь
По амфибрахиям!
В груди пошире лишь
Глаза распахивай,
Гляди: не Логосом
Пришла, не Вечностью:
Пустоголовостью
Твоей щебечущей
К груди...
-- Не властвовать!
Без слов и на слово --
Любить... Распластаннейшей
В мире -- ласточкой!
* * * * *
In empty temple
Trinity - with myrrh.
I fell on my crown
With grain and fire...
I go calm as I enter
Into night screams –
I will be
Your tiny brazier:
Household utensils:
To smoke the angst,
To chase night boredom,
Warm earthly hands!
From pitiless chest of
Gods - so I'm thrown!
Any love was given me:
A big one!
With such fetters!
With such benefits!
Half a life? All for thee!
To elbow? Here is she!
For this, that you torment,
For this, that you demand,
For this, that there are
Poor earthly hands...
In vain! By amphibrach
You will not regulate!
Only open the eyes
Wider within my breast,
Not as Logos I came,
Not as eternity,
With empty-headedness
Your twittering
To the chest... Not to have power!
Without word and on word -
To love... a prostrate
Swallow - in the world!
В ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ
Звенят-поют, забвению мешая,
В моей душе слова: "пятнадцать лет".
О, для чего я выросла большая?
Спасенья нет!
Еще вчера в зеленые березки
Я убегала, вольная, с утра.
Еще вчера шалила без прически,
Еще вчера!
Весенний звон с далеких колоколен
Мне говорил: "Побегай и приляг!"
И каждый крик шалунье был позволен,
И каждый шаг!
Что впереди? Какая неудача?
Во всем обман и, ах, на всем запрет!
-- Так с милым детством я прощалась, плача,
В пятнадцать лет.
At Age 15
Ring, sing, oblivion preventing,
The words "fifteen years old" in my soul.
Why, did I grow up and become big?
Nothing consoles.
Just yesterday, into green grove of birches
Free, in the morning I ran away.
Just yesterday I frolicked without hairdo,
Just yesterday!
Spring ringing of the far-away belltowers
Told me: "Run and sit and lie!"
And every step frolicking was allowed,
And every cry!
What is ahead? What failure lies before me?
In all deceit, all is forbidden.
Thus, crying, with dear childhood I parted
At age fifteen.
В РАЮ
Воспоминанье слишком давит плечи,
Я о земном заплачу и в раю,
Я старых слов при нашей новой встрече
Не утаю.
Где сонмы ангелов летают стройно,
Где арфы, лилии и детский хор,
Где всe покой, я буду беспокойно
Ловить твой взор.
Виденья райские с усмешкой провожая,
Одна в кругу невинно-строгих дев,
Я буду петь, земная и чужая,
Земной напев!
Воспоминанье слишком давит плечи,
Настанет миг, -- я слез не утаю...
Ни здесь, ни там, -- нигде не надо встречи,
И не для встреч проснемся мы в раю!
In Heaven
Recognition presses too much on shoulders,
About earth and the heaven I'll cry,
Old words in our secret meeting
I do not hide.
Where hosts of angels are flying slenderly,
Where are the harps, lilies, the kids’ chorus,
Where all is still, I will restlessly
Catch the glance of yours.
With a grin sowing off heavenly visions,
In circle of innocent-strict days as one,
I will sing, wintery and alien,
The winter hum!
Recognition presses too much on shoulders,
Moment will come – I don't hide tears' lake...
Not here, not there, - nowhere in the evening,
And not for meetings in heaven we'll awake!
“В седину -- висок,”
В седину -- висок,
В колею -- солдат,
-- Небо! -- морем в тебя окрашиваюсь.
Как на каждый слог --
Что на тайный взгляд
Оборачиваюсь,
Охорашиваюсь.
В перестрелку -- скиф,
В христопляску -- хлыст,
-- Море! -- небом в тебя отваживаюсь.
Как на каждый стих --
Что на тайный свист
Останавливаюсь,
Настораживаюсь.
В каждой строчке: стой!
В каждой точке -- клад.
-- Око! -- светом в тебя расслаиваюсь,
Расхожусь. Тоской
На гитарный лад
Перестраиваюсь,
Перекраиваюсь.
Не в пуху -- в пере
Лебедином -- брак!
Браки розные есть, разные есть!
Как на знак тире --
Что на тайный знак
Брови Вздрагивают-
Заподазриваешь?
Не в чаю спитом
Славы -- дух мой креп.
И казна моя -- немалая есть!
Под твоим перстом
Что Господень хлеб
Перемалываюсь,
Переламываюсь.
* * * * *
Temple - into the gray spot,
Soldier - into the rut.
Sky - with sea I am painting you.
Like on every syllable -
That on secret peer
I turn around,
I make myself cute.
In the shootout - scythe,
In the Christ dance - switch,
Sea - I run into you with the sky.
Like on every poem -
On a secret screech
I am stopping,
Putting my guard up high.
In each line: You stand! In each spot
There may treasure be.
Eye! With light in you I myself unfold,
I come apart. With angst
On guitar harmony
I rebuild myself,
I cover myself.
Marriage - in dawn
Not in feather - of swan!
Marriages are altogether different!
Like on hyphen sign
That on secret sign
Brows are starting -
You suspect me yet?
Not in drunken tea
Of glory - strong's my soul.
And my exchequer is not small!
Under your finger
Like bread of the Lord
I am broken up,
I am being milled.
“В синем небе -- розан пламенный:”
В синем небе -- розан пламенный:
Сердце вышито на знамени.
Впереди -- без роду -- племени
Знаменосец молодой.
В синем поле -- цвет садовый:
Вот и дом ему, -- другого
Нет у знаменосца дома.
Волоса его как лен.
Знаменосец, знаменосец!
Ты зачем врагу выносишь
В синем поле -- красный цвет?
А как грудь ему проткнули --
Тут же в знамя завернули.
Сердце на -- сердце пришлось.
Вот и дом ему. -- Другого
Нет у знаменосца дома.
* * * * *
In blue sky – fiery rose:
Heart embroidered on the banner.
Ahead – without family – tribe’s
Young standard-bearer.
In blue field – the garden color:
Here is house for him – another
House there’s none at standard-bearer.
Like linen is his hair.
Standard bearer, standard bearer!
Why did you to the enemy carry
In blue field – the red light?
And how he pierced the chest–
At once the banner they wrapped
Heart on – heart must.
Here I come to home – there’s not another
Home for the standard-bearer.
В СКВЕРЕ
Пылают щеки на ветру.
Он выбран, он король!
Бежит, зовет меня в игру.
"Я все игрушки соберу,
Ну, мамочка, позволь!"
"Еще простудишься!" -- "Ну да!"
Как дикие бежим.
Разгорячились, -- не беда,
Уж подружились навсегда
Мы с мальчиком чужим.
"Ты рисовать умеешь?" -- "Нет,
А трудно?" -- "Вот так труд!
Я нарисую твой портрет".
"А рассказать тебе секрет?"
"Скорей, меня зовут!"
"Не разболтаешь? Поклянись!"
Приоткрывает рот,
Остановился, смотрит вниз:
"Ужасно стыдно, отвернись!
Ты лучше всех, -- ну вот".
Уж солнце скрылось на песке,
Бледнеют облака,
Шумят деревья вдалеке...
О, почему в моей руке
Не Колина рука!
In the Square
The cheeks are burning in the wind.
He's chosen, he is king!
He runs, he calls me to the game.
“All of the toys I will gather,
Allow me, mom!”
“You will catch cold!” –
“Well yes!” Like wild ones we run.
It is not trouble to get hot,
We'll become friends until the end
With boy from foreign land.
“Can you make drawings?” - “No,
Is it hard?” - “Oh so hard,
I'll paint for you your portrait.”
“And shall I tell you secret?”
“Fast, I am being called!”
“You won't blab it? Swear!”
Half-open is the mouth,
He has stopped, and below he stares:
“It's shameful, turn away!
You're better than all – it's so.”
The sun has hidden in the sand,
The clouds grow pale,
The trees make noise from far away...
Oh why do I not hold
Kolya's hand in my hand!
“В сновидящий час мой бессонный, совиный”
В сновидящий час мой бессонный, совиный
Так ...... я вдруг поняла:
Я знаю: не сердце во мне, -- сердцевина
На всем протяженье ствола.
Продольное сердце, от корня до краю
Стремящее Рост и Любовь.
Древесная-чистая, -- вся ключевая,
Древесная -- сильная кровь.
Не знающие ни продажи, ни купли --
Не руки -- два взмаха в лазорь!
Не лоб -- в небеса запрокинутый купол,
Любимец созвездий и зорь.
Из темного чрева, где скрытые руды,
Ввысь -- мой тайновидческий путь.
Из недр земных -- и до неба: отсюда
Моя двуединая суть.
Два знанья, вкушенные всласть.
К законам земным дорогое пристрастье,
К высотам прекрасная страсть.
* * * * *
In sleepy hour my sleepless, as if of an owl,
Thus… I suddenly understand:
No heart is in me – the core – I know
Over the full stretch of the stem.
The lateral heart, from the root to the brim
Aspiring Growth and Love.
Arboreal – clean, all is key,
Arboreal – the strong blood.
Not knowing either the sale or the purchase –
No arms – two strokes into the gap! Thrown
Back into the sky are the cupolas
The beloved of constellations and dawn.
From the dark womb, where ores are hidden,
Into the heights – my esoteric way.
My essence is twofold:
From the earth’s bosoms – and into the heaven.
Two of knowledge, tasting to heart’s content.
The dear addiction to the earth’s laws besides,
The beautiful passion for the heights.
В СОННОМ ЦАРСТВЕ
Скрипнуло... В темной кладовке
Крысы поджали хвосты.
Две золотистых головки,
Шепот: "Ты спишь?" -- "Нет, а ты?"
Вот задремала и свечка,
Дремлет в графине вода.
Два беспокойных сердечка,
Шепот: "Уйдем!" -- "А куда?"
Добрые очи Страдальца
Грустно глядят с высоты.
Два голубых одеяльца,
Шепот: "Ты спишь?"-"Нет, а ты?"
In Sleepy Kingdom
It creaked... In dark pantry
Rats tightened their tails like screws.
Two golden heads,
Whisper: “You sleep?” - “No, and you?”
The candle has gone to sleep, and
Sleeps water in the jar.
Two restless hearts,
Whisper: “We'll leave!” - “But where?”
The Sufferer's kind eyes
Looks from the heights of blue.
Two blue mourning doves,
Whisper: “You sleep?” - “No, and you?”
В СУББОТУ
Темнеет... Готовятся к чаю...
Дремлет Ася под маминой шубой.
Я страшную сказку читаю
О старой колдунье беззубой.
О старой колдунье, о гномах,
О принцессе, ушедшей закатом.
Как жутко в лесах незнакомых
Бродить ей с невидящим братом!
Одна у колдуньи забота:
Подвести его к пропасти прямо!
Темнеет... Сегодня суббота,
И будет печальная мама.
Темнеет... Не помнишь о часе.
Из столовой позвали нас к чаю.
Клубочком свернувшейся Асе
Я страшную сказку читаю.
On Saturday
It's darkening... readying for tea...
Under mother's fur coat Asya sleeps,
A fearful fairy tale I read
About a toothless old sorceress.
Of old sorceress, of the gnomes,
Of the princes that went down with sunset.
How dreadful it is in foreign woods
To walk with an unseeing brother!
The sorceress has but one care:
To the abyss to drive him
It's darkening... it's Saturday,
And will be saddened mom.
It's darkening... you don't remember the hour.
From cafeteria they called to tea.
To the curled up Asya
I read a fairy tale full of fear.
В СУМЕРКАХ
Сумерки. Медленно в воду вошла
Девочка цвета луны.
Тихо. Не мучат уснувшей волны
Мерные всплески весла.
Вся -- как наяда. Глаза зелены,
Стеблем меж вод расцвела.
Сумеркам -- верность, им, нежным, хвала:
Дети от солнца больны.
Дети -- безумцы. Они влюблены
В воду, в рояль, в зеркала...
Мама с балкона домой позвала
Девочку цвета луны.
In Twilight
Twilight. A girl, of the moon colored,
Into the water slowly wades.
Quiet. Don’t torture with sleepy wave
Measured splashes of the oar.
All – like a naiad. Green are the eyes,
In water she blooms with a stalk.
Children who of the sun become sick,
To twilight – loyalty, praise.
Children – insane. With mirrors,
They are in love, with water, piano...
Mother has called from the balcony
Girl of the moon’s color.
“В сиром воздухе загробном”
В сиром воздухе загробном
Перелетный рейс...
Сирой проволоки вздроги,
Повороты рельс...
Точно жизнь мою угнали
По стальной версте --
В сиром мороке -- две дали..
(Поклонись Москве!)
Точно жизнь мою убили.
Из последних жил
В сиром мороке в две жилы
Истекает жизнь.
* * * * *
Behind the grave in siren air
The flight sails…
Shudders the gray wire,
Turns of rails…
Only was hijacked my life
On the steel mile –
In a blue gloom – gave two…
(Bow to Moscow!)
As if murdered was my life.
From last arteries
In the blue gloom in two veins
Life expires.
“В темных вагонах”
В темных вагонах
На шатких, страшных
Подножках, смертью перегруженных,
Между рабов вчерашних
Я все думаю о тебе, мой сын, --
Принц с головой обритой!
Были волосы -- каждый волос --
В царство ценою.........
На волосок от любви народы --
В гневе -- одним волоском дитяти
Можно ............ сковать!
-- И на приютской чумной кровати
Принц с головой обритой.
Принц мой приютский!
Можешь ли ты улыбнуться?
Слишком уж много снегу
В этом году!
Много снегу и мало хлеба.
Шатки подножки.
* * * * *
In dark coaches
In shaky, scary steps
With death overloaded,
Among yesterday's slaves
I think of you, my son -
Prince with shaven head!
There were hair – each hair -
In kingdom I figure...
Onto the hair with love of people -
In rage – with one hair of child
May be... tie down!
And in comfy asylum plague bed
Is the prince with shaven head.
My sheltered prince!
Can you smile, dear?
There's too much snow
In this year!
Much snow and little bread.
Wobbly footrests.
“В тумане, синее ладана,”
В тумане, синее ладана,
Панели -- как серебро.
Навстречу летит негаданно
Развеянное перо.
И вот уже взгляды скрещены,
И дрогнул -- о чем моля? --
Твой голос с певучей трещиной
Богемского хрусталя.
Мгновенье тоски и вызова,
Движенье, как длинный крик,
И в волны тумана сизого,
Окунутый легкий лик.
Все длилось одно мгновение:
Отчалила... уплыла...
Соперница! -- Я не менее
Прекрасной тебя ждала.
* * * * *
In fog, bluer than incense,
Panels – like silver.
Flies to greet us
The dispersed feather.
And are crossed glances
And touched – of what is the prayer?
With sonorous crack your voice is
Bohemian chandelier.
Momentary challenge and angst,
Movement, like the long shout,
And in the waves of the blue fog
Dipped in the face light.
How long lasted single minute:
She drove away... she left...
A rival! I not lesser
The beautiful you did await.
“В тяжелой мантии торжественных обрядов,”
В тяжелой мантии торжественных обрядов,
Неумолимая, меня не встреть.
На площади, под тысячами взглядов,
Позволь мне умереть.
Чтобы лился на волосы и в губы
Полуденный огонь.
Чтоб были флаги, чтоб гремели трубы
И гарцевал мой конь.
Чтобы церквей сияла позолота,
В раскаты грома превращался гул,
Чтоб из толпы мне юный кто-то
И кто-то маленький кивнул.
В лице младенца ли, в лице ли рока
Ты явишься -- моя мольба тебе:
Дай умереть прожившей одиноко
Под музыку в толпе.
* * * * *
In heavy mantle of celebration pompous,
Relentless, you would not meet me.
Upon the square, under a thousand glances,
Allow me to die.
That on the hair and on the lips would pour
The midday flame...
That there be flags, that pipes thundered
And my horse pranced.
That gilt of churches was shining,
The peals of lightning turned into humming,
That from the crowd someone young and
Somebody little nodded his head.
In face of babe, or in the face of fate
You will appear – my prayer is for you out loud:
Allow me to die having lived
Under the music in the crowd.
“В черном небе слова начертаны –»
В черном небе слова начертаны --
И ослепли глаза прекрасные...
И не страшно нам ложе смертное,
И не сладко нам ложе страстное.
В поте -- пишущий, в поте пашущий!
Нам знакомо иное рвение:
Легкий огнь, над кудрями пляшущий,
Дуновение -- Вдохновения!
* * * * *
In black sky the words are inscribed -
And the beautiful eyes did go blind...
And not frightening is bed of dead,
And not sweet is passion’s bed.
In sweat – writing, in sweat – plowing,
We know another zeal:
The light fire, over curls glimmering,
Breath – inspiration for all!
В ЧУЖОЙ ЛАГЕРЬ
"Да, для вас наша жизнь
действительно в тумане".
Разговор 20-го декабря 1909 г.
Ах, вы не братья, нет, не братья!
Пришли из тьмы, ушли в туман...
Для нас безумные объятья
Еще неведомый дурман.
Пока вы рядом -- смех и шутки,
Но чуть умолкнули шаги,
Уж ваши речи странно-жутки,
И чует сердце: вы враги.
Сильны во всем, надменны даже,
Меняясь вечно, те, не те --
При ярком свете мы на страже,
Но мы бессильны -- в темноте!
Нас вальс и вечер -- всe тревожит,
В нас вечно рвется счастья нить...
Неотвратимого не может,
Ничто не сможет отклонить!
Тоска по книге, вешний запах,
Оркестра пение вдали --
И мы со вздохом в темных лапах,
Сожжем, тоскуя, корабли.
Но знайте: в миг, когда без силы
И нас застанет страсти ад,
Мы потому прошепчем: "Милый!"
Что будет розовым закат.
In Alien Camp
“Yes, for us our life is really in fog”
Conversation December 20 1909.
Ah, you're not brothers, no, not brothers!
Came out of dark, left with the fog...
For us of the insane caresses
Is the unbeknownst dope.
While you are here – jokes, laughter,
But then the steps went quiet,
Your speeches are strange and awful,
And – “You are foes” – intuits heart.
Strong in all things, even arrogant,
Eternally changing, these, not these -
We are with the bright light on guard,
But in darkness we are powerless!
We are by waltz and evening troubled,
In us always tears happiness' thread...
The inescapable one cannot,
Nobody can such one reject!
Nostalgia for books, smell of springtime,
Orchestra's singing from afar -
And we are in dark paws while sighing,
We burn ships from nostalgia.
But know: In moment, where with without power
Hell of passion will reach us yet,
For this we will then whisper: “Dear!”
Wherefore pink will be the sunset.
В ШЕНБРУННЕ
Нежен первый вздох весны,
Ночь тепла, тиха и лунна.
Снова слезы, снова сны
В замке сумрачном Шенбрунна.
Чей-то белый силуэт
Над столом поникнул ниже.
Снова вздохи, снова бред:
"Марсельеза! Трон!.. В Париже..."
Буквы ринулись с страниц,
Строчка -- полк. Запели трубы...
Капли падают с ресниц,
"Вновь с тобой я!" шепчут губы.
Лампы тусклый полусвет
Меркнет, ночь зато светлее.
Чей там грозный силуэт
Вырос в глубине аллеи?
...Принц австрийский? Это роль!
Герцог? Сон! В Шенбрунне зимы?
Нет, он маленький король!
-- "Император, сын любимый!
Мчимся! Цепи далеки,
Мы свободны. Нету плена.
Видишь, милый, огоньки?
Слышишь всплески? Это Сена!"
Как широк отцовский плащ!
Конь летит, огнем объятый.
"Что рокочет там, меж чащ?
Море, что ли?" -- "Сын, -- солдаты!"
-- "О, отец! Как ты горишь!
Погляди, а там направо, --
Это рай?" -- "Мой сын -- Париж!"
-- "А над ним склонилась?" -- "Слава".
В ярком блеске Тюилери,
Развеваются знамена.
-- "Ты страдал! Теперь цари!
Здравствуй, сын Наполеона!"
Барабаны, звуки струн,
Все в цветах.. Ликуют дети...
Всe спокойно. Спит Шенбрунн.
Кто-то плачет в лунном свете.
In Schenbrunne
Tender is first breath of spring,
Night is warm, quiet, filled with moon.
Again tears, again dreams
In the dark castle of Schenbrunne.
Someone's silhouette in white
Over the table is bending.
Again madness, again sighs:
“Marsellaise! Tron!.. In Paris...”
From the pages letters rush,
Line – division. Sing the pipes...
Droplets fall from the eyelash,
“I am with you” whisper lips.
The dim semi-light from lamps
Shimmers, but the night is lighter.
Whose menacing silhouette
Grew up in the depths of alley?
Austrian prince? That is the role!
Duke? Dream! Winters in Schenbrunne?
No, he is a king, so small!
“Emperor, beloved son!
We are rushing! We are free,
There's no prison. Far are chains,
Do you see the lights, my dear?
Hear the splashes? It's the Seine!”
How wide is the father's coat!
Stallion runs, possessed by fire.
“What's the murmur among groves?
It's the see?” “Son – it's the warriors!”
“Oh my father, how you burn!
Look and then on right hand, sorry
Is the heaven?” “Paris, son!”
“And bending over him?” “Glory.”
In bright flash of Tiuleries
Banners are unwound.
“You have suffered! Now be king!
Hello, son of Napoleon!”
Drums and many strings in tune,
All in light.. Children are hiding..
All is quiet. Sleeps Schenbrunne.
In moonlight someone is crying.
В OUCHY
Держала мама наши руки,
К нам заглянув на дно души.
О, этот час, канун разлуки,
О предзакатный час в Ouchy!
-- "Всe в знаньи, скажут вам науки,
Не знаю... Сказки -- хороши!"
О эти медленные звуки,
О эта музыка в Ouchy!
Мы рядом. Вместе наши руки.
Нам грустно. Время, не спеши!..
О этот час, преддверье муки,
О вечер розовый в Ouchy!
In Ouchy
My mother was holding our hands,
Attempting the soul's depth to see.
Oh, this hour, farewell beginning,
The twilight hour of Ouchy!
“All knowledge, they will say the science,
I don't know... nice are the tales fairy!”
Oh these slow-moving sounds,
Oh this music in Ouchy!
We're close. Our hands are together.
We sorrow. Time, do not hurry!
Oh this hour, beginning of torment,
Oh the pink evening in Ouchy!
В. Я. БРЮСОВУ (1)
Улыбнись в мое "окно",
Иль к шутам меня причисли, --
Не изменишь, все равно!
"Острых чувств" и "нужных мыслей"
Мне от Бога не дано.
Нужно петь, что все темно,
Что над миром сны нависли...
-- Так теперь заведено. --
Этих чувств и этих мыслей
Мне от Бога не дано!
To V. R. Bryusov (1)
Smile into my “window,”
Or as a fool you see me -
You will not change, all is even!
“Needed thoughts” and “sharp feelings”
By God I was not given.
That it is dark we should be singing,
That dreams hang over the world...
Thus now it's instituted.
These thoughts and these feelings
By God I was not given.
В. Я. БРЮСОВУ (2)
Я забыла, что сердце в вас -- только ночник,
Не звезда! Я забыла об этом!
Что поэзия ваша из книг
И из зависти -- критика. Ранний старик,
Вы опять мне на миг
Показались великим поэтом...
To V. J. Brjusov (2)
I forgot that your heart is only night light,
No star! Of all these I can forget!
That from books come your poems
From envy – criticism. Early old man,
You again for me not for a moment
Showed yourself as a great poet...