Чайковский [Tchaikovsky]
Чайная роза [Tea Rose]
Чары Лючинь [Charms of Lychunia]
Чары соловья [Charms of nightingale]
Чего-то нет [Something Is Missing]
Чем больше — тем меньше [The More – The Less]
Чем они живут [With what they live]
Черные, но белые [Black, but white]
Четкая поэза [Precise poem]
Чехов [Chekhov]
Чириков [Chirikov]
Что видели птицы... [What the birds saw]
Что за счастье [What The Happiness]
Что значит быть царем [What it means to be a tsar]
Что ни верста [What not verst]
Что нужно знать [What I need to know]
Что такое греза [What is a dream?]
Что шепчет парк [What The Park Whispers]
Что — жизнь [What – Life]
Чьи грезы [Whose dreams]
Чайковский
Прослышанье потусторонних звуков.
Безумье. Боль. Неврастения. Жуть.
Он разбудил звучащую в нас суть
И, показав, исчезнул, убаюкав.
Как жив он в нас, он будет жив для внуков,
Он, чьим мотивом можно бы вздохнуть.
Его забыть ли нам когда-нибудь,
Кто в сердце оживлял так много стуков?
И позабыть ли нам порыв простой,
Как на канавке Зимней в час пустой
Во встречу с Лизой верили упрямо?
И знали на Литейном особняк,
Где перед взорами ночных гуляк
Мелькала в окнах Пиковая Дама…
Tchaikovsky
Hearing otherworldly sounds.
Insanity. Will. Neurosthenia. Horror.
He awoke in us sounding reality
And, showing, lulled to sleep, disappeared.
How he lives in us, he’ll live for the grandsons,
He, with whose motive one can draw a sigh.
We could forget about him sometime,
Who in the heart revived so many sounds?
And could we forget his simple gust,
That in winter’s ditch in empty time
Stubbornly in meeting with Liza they did trust?
And knew on the Foundry Palace,
Where before sights of nightly wanderers
In windows shimmered the Queen of Spades…
Чайная роза
Если прихоти случайной
И мечтам преграды нет, —
Розой бледной, розой чайной
Воплоти меня, поэт!
Мирра Лохвицкая
Над тихо дремлющим прудом —
Где тишина необычайная,
Есть небольшой уютный дом
И перед домом — роза чайная.
Над нею веера стрекоз —
Как опахала изумрудные;
Вокруг цветы струят наркоз
И сны лелеют непробудные.
В пруде любуется фасад
Своей отделкой прихотливою;
И с ней кокетничает сад,
Любуясь розою стыдливою.
Но дни и ночи, ночи дни —
Приливы грусти необычные.
И шепчет роза: «Мы — одни
С тобою, сад мой, горемычные»…
А между тем, с огней зари
И до забвения закатного,
В саду пигмеи, как цари,
Живут в мечте невероятного.
Они хохочут и шумят,
Ловя так алчно впечатления;
Под их ногами сад измят:
Бессмертье — часто жертва тления!..
Что станет с розой, если весть
О ней дойдет до них случайная?..
И не успевшая расцвесть,
Спешит увянуть роза чайная…
Tea Rose
If to whims accidental
And dreams there’s no obstacle, -
With rose of tea, with rose pale
Incarnate me, poet!
Myrrha Lohvitskaya
Above the quietly slumbering pond
Where there is unusual distance
There is a little cozy home
And before home – the tea rose.
Over them are fans of dragonflies –
Like emerald fans;
Around flowers jets the narcosis
And cherish the unawakened dreams.
In pond the façade admires
With its whimsical finishing:
And with her the garden flirts,
The shameful rose admiring.
But nights and days, days and nights –
Unusual tides of sorrow.
And whispers rose: “alone we are
With you, my garden of woe”…
And between us, with dawn’s fire
And to sunset’s oblivion,
In garden pygmies, like the tsars,
Live in the incredible dream.
They laugh and they make noise,
Greedily catching impressions;
Garden is wrinkled under their legs:
Immortality – of decay frequent sacrifice!..
Who’ll stand with rose, if the news
Of her will come by accident?..
And having no time to bloom,
The tea rose hurries to wilt?
Чары Лючинь
Лючинь печальная читала вечером ручьисто-вкрадчиво,
Так чутко чувствуя журчащий вычурно чужой ей плач,
И в человечестве чтя нечто вечное, чем чушь Боккачио,
От чар отчаянья кручинно-скучная, чла час удач.
Чернела, чавкая чумазой нечистью, ночь бесконечная,
И челны чистые, как пчелы-птенчики безречных встреч,
Чудили всячески, от качки с течами полуувечные,
Чьи очи мрачные из чисел чудную чеканят речь.
Чем, — чайка четкая, — в часы беспечные мечтой пречистою
Отлично-честная Лючинь сердечная лечила чад,
Порочных выскочек? Коричне-глетчерно кричит лучистое
В качалке алчущей Молчанье чахлое, влача волчат…
Charms of Lychunia
The sad Lychunia sadly read in streamy-insinuating evening,
Thus sensitively feeling another’s pretentious and babbling screaming,
And in mankind honoring something eternal, Boccaccio’s nonsense,
From despair’s charm abruptly-boring, like hour of success.
Black, champing with grubby evil, night endless,
And clean boats, like bees-birdlings of meetings riverless,
They were strange in every way, semi-crippled from rolling with leaks,
Whose gloomy eyes beat from numbers wonderful speech.
How, – precise seagull, - with pure dream in careless hours
Excellent-honest heart’s Lychunia cured the kids,
Sinful upstarts? Radiant shouts brown-glacier
In hungry rocking chair stunted Silence, dragging wolf cubs…
Чары соловья
Но соловей не величавей
Меня, а все ж он — соловей,
Чья песнь посвящена дубраве
И первым трепетам ветвей!
В его бесцельном распевайте
Не больше смысла, чем в траве,
И все же в нем очарованье,—
В ничтожном этом соловье!
И в пенье бестенденциозном
Не мудрость высшая ль видна?
Не надо вовсе быть серьезным,
Когда томит тебя весна!
Весной упиться всем уменьем
Души безра́зумной умей!
Так говорим волшебным пеньем
Тебе и я, и соловей!
Charms of nightingale
But nightingale not more majestic
Than me, but a nightingale still,
To grove is dedicated which song
And the first branches’ trembling!
In his aimless singalong
There’s no more meaning than in meadow
And all is charm in him –
In this insignificant nightingale!
And in non-tendentious singing
Is higher wisdom not seen?
You must not be so serious,
When you are tortured by the spring!
In spring to get drunk with all skill of
The most unreasonable soul!
Thus speak with magical singing
To you both I, and nightingale!
Чего-то нет
Мне хочется уйти куда-то,
В глаза кому-то посмотреть,
Уйти из дома без возврата
И там — там где-то — умереть.
Кому-то что-то о поэте
Споют весною соловьи.
Чего-то нет на этом свете,
Что мне сказало бы: «Живи!..»
Something Is Missing
I want to go somewhere,
To look into somebody’s eyes,
To leave the home without returning
And there – somewhere – to die.
To somebody about the poet
The nightingales in spring sing.
There’s something missing in this world,
That has been told to me: “Live!..”
Чем больше — тем меньше
Чем больше книг сухих, научных,
Тем меньше лирики в сердцах.
Чем больше лиц научно-скучных,
Тем меньше смеха на устах.
Чем больше поездов курьерских,
Тем меньше девственных лесов.
Чем больше сабель офицерских,
Тем меньше борон и плугов.
Чем больше фабрик граммофонных,
Тем меньше трудных арф в домах.
Чем больше трубок телефонных,
Тем меньше тонов в голосах.
Чем больше объявлений брачных,
Тем меньше браков по любви.
Чем больше песенок кабачных,
Тем меньше трелят соловьи.
Чем больше танцев ресторанных,
Тем меньше ценящих балет.
Чем больше войн и боли в ранах,
Тем меньше, меньше в жизни лет!..
The More – The Less
The more books dry, scientific,
On the heart the less there’s lyrics.
The more scientific-boring faces,
The less laughter upon the lips.
The more there are courier trains,
The less there is wild forest.
The more there’s sword of officer,
The less there is hallows and plow.
The more there’s gramophone factories,
The less there is hard harps in homes.
The more there are telephone tubes,
The less in voices there are tones.
The more wedding announcements,
The fewer loving marriages.
The more there are tavern songs,
The less are shooting nightingales.
The more dances in the restaurant,
Appreciate ballet the less.
The more wars and pain in wounds,
The fewer, the fewer in life years!..
Чем они живут
Они живут политикой, раздорами и войнами,
Нарядами и картами, обжорством и питьем,
Интригами и сплетнями, заразными и гнойными,
Нахальством, злобой, завистью, развратом и нытьем.
Поэтов и мыслителей, художников не ведают,
Боятся, презирают их и трутнями зовут.
Зато потомство делают, трудясь над ним, как следует,
И убежденно думают, что с пользою живут!..
With What They Live
They live with politics, strife and war,
With dresses and maps, gluttony and drinking,
With gossip and intrigue, infectious and purulent,
With cheekiness, spite, envy, perversion and whining.
Poets and thinkers, artists they know not,
They fear and despise them and call them drones.
But they make progeny, laboring over him, as should,
And think convincedly that they live with purpose!..
Черные, но белые
Белоликие монахини в покрывалах скорбно-черных,
Что в телах таите, девушки, духу сильному покорных?
И когда порханье запахов в разметавшемся жасмине,
Не теряете ли истины в ограждающем Амине?
Девушки богоугодные, да святятся ваши жертвы:
Вы мечтательны воистину, вы воистину усердны!
Но ведь плотью вы оплотены, и накровлены вы кровью, —
Как же совладать вы можете и со страстью, и с любовью?
Соловьи поют разливные о земном — не о небесном,
И о чувстве ночи белые шепчут грешном и прелестном…
И холодная черемуха так тепло благоухает,
И луна, луна небесная, по-земному так сияет…
Как же там, где даже женщины, даже женщины — вновь девы,
Безнаказанно вдыхаете ароматы и напевы?
Не живые ль вы покойницы? Иль воистину святые? —
Черные, благочестивые, белые и молодые!
Black, but white
The white-faced nuns in bedspreads black-mourning,
What in bodies you conceal the strong spirits of death, maidens?
And when fluttering of smells in scattered jasmine,
You don’t lose the truth in the enclosing Amen?
Godly maidens, holy is your sacrifice:
You are for real dreamy, diligent for real you are!
But you are dressed with flesh, and you are covered with blood, -
How can you cope with passion and with amour?
Nightingales sing of the earthly – not heavenly,
And of feeling the white nights whisper with sinful and gorgeous…
And the cold cherry tree is fragrant so warmly,
And moon, heavenly moon, shines upon the earth…
How is there, where even women, even women – again girls,
With no punishment you inhale the aromas and tunes?
Are you not alive corpse? Or in truth holy? –
Black, white and young, black, pious!
Четкая поэза
Разум мой бесстрастен. Сердце бьется четко.
Вспомнилось мне лето давнее в лесу.
Только что узнал я: у тебя чахотка, —
Вскоре гроб твой белый к церкви понесу.
Вспомнилось мне лето: мошки, незабудки,
Грозы и туманы, вечера в луне.
Силы были сильны, чувства были чутки;
Ты была со мною, ты была при мне.
Может быть, томилась вешнею ажурью,
Может быть, любила чувственно и зло, —
Только вся дышала знойною лазурью
Или омрачалась девственно светло…
Часто мы лежали в ландышах и в кашке,
Точно брат с сестрою, телом к телу льня;
Часто приходила ты в одной рубашке
Ночью в кабинет мой, возжелав меня…
Но когда тянулся я к тебе всем телом,
Чтоб в тебя, как в омут, глубоко упасть,
Ты, с лицом от муки страстной побледнелым,
Грубою издевкой охлаждала страсть.
То лазорьно-нежно, то кошмарно едко
Говорила броско о каком-то «нем»;
Тщетно я терзался: кто ты? амулетка,
Верная обету? лилия с вином?..
Все я понял после. Хорошо и кротко
На душе печальной. Слушай-ка, дитя!
Твой удел — могила: у тебя чахотка.
От тебя заразу я приму шутя.
Precise poem
My reason is dispassionate. My heart beats precisely.
I recollect in wood the old summer.
Just now I’ve learned: you have consumption, -
Soon your white coffin to church I will bear.
I recollect the summer: forget-me-nots, midges,
Thunder and fog, evenings moonlit.
The strengths were strong, the feelings were feeling;
You were with me, you were most near to me.
Maybe, in the spring openwork languishing,
Maybe, she sensitively and evilly loved, –
Only you breathed with sultry azure
Or the maiden light became dark.
Thus we lay in porridge and in lilies of the valley,
Like brother and sister, leaning body to body;
Often a shirt you came wearing
Into my office, having desired me…
But when I stretched to you with my whole body,
So as into a lake into you deeply to fall,
You, with a face white of passionate torment,
With rude mockery the passion chilled.
Once azure-tender, once terribly tartly
She spoke catchily of “him” some;
Vainly I was tormented: who are you?
Amulet, true to vow? Lily with the wine?..
All I understood. On the soul’s sadness
It’s good and meek. Hear, young man!
Your fate – is grave; you have consumption.
From you I will jokingly accept the infection.
Чехов
Не знаю, как для англичан и чехов,
Но он отнюдь для русских не смешон,
Сверкающий, как искристый крюшон,
Печальным юмором серьезный Чехов.
Провинциалки, к цели не доехав,
Прощались с грезой. Смех их притушен.
И сквозь улыбку мукою прожжен
Удел людей разнообразных цехов.
Как и тогда, как много лет назад,
Благоухает наш вишневый сад,
Где чувства стали жертвой мелких чувствец…
Как подтвержденье жизненности тем —
Тем пошлости — доставлен был меж тем
Прах Чехова в вагоне из-под устриц…
Chekhov
I don’t know how it is for Czechs and Englishmen,
But now not funny for the Russians,
Like sparkling cup, shining,
With sad humor, Chekhov most serious.
Provincials, not coming to the goal,
Parted with dream. Their laughter is dimmed.
And through a smile burned with flour
Came men’s different gilds.
When and then, how many years ago,
Is fragrant our cherry garden,
Where feelings became petty feelings’ victims …
Like confirmation of vitality to the themes –
Their vulgarity – reached among them
Was ash of Chekhov in railroad from under oysters…
Чириков
Вот где окно, распахнутое в сад,
Где разговоры соловьиной трелью
С детьми Господь ведет, где труд безделью
Весны зеленому предаться рад.
Весенний луч всеоправданьем злат:
Он в схимническую лиётся келью,
С пастушескою он дружит свирелью,
В паркетах отражается палат.
Не осудив, приять — завидный жребий!
Блажен земной, мечтающий о небе,
О души очищающем огне,
О — среди зверства жизни человечьей —
Чарующей, чудотворящей речи,
Как в вешний сад распахнутом окне!..
Chirikov
Here is window, opened in the garden,
Where conversations of the nightingale trill
God leads with children, where labor to the idleness
Is glad to surrender the green spring.
Spring ray is to justification gold:
Into the schema cell he pours,
With shepherd’s flute he has befriended,
Reflect the chamber the parquet floors.
Not to judge, to accept – lot enviable!
Blessed with the earth, dreaming of heaven,
Of the soul-purifying fire,
O – among man’s life’s beastliness –
Speech enchanting, miraculous,
Like in the window open to spring garden!…
Что видели птицы...
Чайка летела над пасмурным морем,
Чайка смотрела на хмурые волны:
Трупы качались на них, словно челны,
Трупы стремившихся к утру и зорям.
Коршун кричал над кровавой равниной,
Коршун смотрел на кровавые лужи;
Видел в крови замерзавших от стужи,
Трупы стремившихся к цели единой.
Каркая, горя вещунья - ворона
Села на куполе сельского храма.
Теплые трупы погибших без срама -
Памятник "доблестных" дел эскадрона.
What the birds saw
Seagull flew over cloudy ocean,
Seagull looked at gloomy waves:
Corpses swung, like shuttles, on them,
Corpses aspiring to morning and dawns.
Kite shouted over bloody plain,
Kite looked at the bloody puddles;
He saw the blood of the frozen,
Corpses aspiring to single purpose.
Cawing, prophetess of sorrow – crow sat
On the cupola of temple of town.
Warm bodies of the deceased without shame -
Memorial for “honorable” deeds of squadron.
Что за счастье
Что за счастье — быть вечно вдвоем!
И ненужных не ждать визитеров,
И окружных не ткать разговоров, —
Что за счастье — быть вечно вдвоем!
Быть с чужою вдвоем нелегко,
Но с родною пьянительно сладко:
В юбке нравится каждая складка,
Пьется сельтерская, как «Клико»!..
И «сегодня» у нас — как «вчера»,
Но нам «завтра» не надо иного:
Все так весело, бодро, здорово!
Море, лес и ветров веера!
What The Happiness
What the happiness – to be eternally two!
And the unwanted visitors not to be awaiting,
And not to weave the surrounding conversations,
What the happiness – to be eternally two!
To be alone with another is not easy,
But with the dear is intoxicatingly sweet:
In the skirt is liked every crease, and
Sings the seltzer, like “Click!”
And “today” for us – like “yesterday,”
But another “tomorrow” we don’t need:
For us it is all happy, alert, healthy!
Sea, forest and fanning of winds!
Что значит быть царем
Когда бы быть царем великого народа,
Мне выпало в удел, вошел бы я в века:
На слом немедленно могучий флот распродал
И в семьи по домам все распустил войска.
Изобретателей удушливого газа
На людных площадях повесил без суда,
Партийность воспретил решительно и — разом
Казнь смертную отверг. И это навсегда.
Недосягаемо возвысил бы искусство,
Благоговейную любовь к нему внуша,
И в людях ожили бы попранные чувства —
Так называемые сердце и душа.
Отдав народу все — и деньги, и именья,
Всех граждан поровну насущным наделя,
Покинул бы престол, в порыве вдохновенья
Корону передав тебе, моя земля!
Восторженно клянусь, воистину уверен
В своей единственной и вещей правоте,
Что все края земли свои раскрыли б двери
Моей — несущей мир и рай земной — мечте.
Мне подражали бы все остальные страны,
Перековав на плуг орудья злой войны,
И переставшие вредить аэропланы
Благую весть с земли домчали б до луны.
Благословляемый свободным миром целым,
Я сердце ближнего почел бы алтарем.
Когда бы быть царем мне выпало уделом,
Я показал бы всем, что значит быть царем!
What it means to be a tsar
How to be the great tsar of men,
I’d go into history, it was my fate:
Quickly he sold mighty fleet for scrap
And home to families the troops sent.
The inventors of choking gas
He hung without trial on crowded squares,
Decidedly forbade party affiliation and – once
Rejected execution. And this forever.
He will raise the art out of reach,
Inspiring in him reverent love,
And in people trampled upon feelings will live –
Thus called soul and heart.
Giving to people all – money, and estates,
All citizens allotted daily living’s amounts,
Would leave the throne, in inspiration’s impulse
Will give you my earth, crown!
Triumphantly I swear, truly sure
In rightness only wise and one’s own,
That all the lands on earth opened the doors
Of my – carrying the world and dream of earthly heaven.
I will be imitated by rest’s lands,
Forging to plow the weapons of evil war,
And the ceasing to harm airplanes
Chased the good news to moon from earth.
Blessed by entire free world,
I honored the heart of the close one on the altar.
When to be tsar it was not my lot,
I showed them all, what it means to be a tsar!
Что ни верста
Что ни верста — все отдаленней
Виктория, любовь моя!
Что ни верста — я все влюбленней
И все неотвратимей я!
Что ни верста — мне все больнее,
И дышется уже с трудом.
Что ни верста — все больше с нею,
Все больше с нею я вдвоем.
Невыносимо, невозможно,
Немыслимо быть без нее.
Как бережно, как осторожно
Хранил бы счастье я свое!
Всю жизнь искать, — найти под старость
И вынужденно отложить…
Я чувствую слепую ярость:
Что значит жизнь без права жить?!.
What not verst
What not verst – is more distant
Victoria, my love!
What not verst – I am more in love
And I am more inevitable!
What not verst - I'm more ill,
And with work I breathe.
What not verst – with her more still,
Still more I am with her.
Impossible, unbearable,
Unthinkable to be without her.
How carefully, how cautiously
I will keep my joy!
To seek all life – and in old age find
And, forced, to set aside…
I feel the rage blind:
What is life without right to be alive?
Что нужно знать
Ты потерял свою Россию.
Противоставил ли стихию
Добра стихии мрачной зла?
Нет? Так умолкни: увела
Тебя судьба не без причины
В края неласковой чужбины.
Что толку охать и тужить -
Россию нужно заслужить!
What I need to know
You have lost your Russia.
Did resist the elements
Dusky evil of good feather?
No? Then be quiet: did fate
Lead you not without purpose
In the foreign land unloved,
To grieve and groan –
Russia, we need to deserve!
Что такое греза
Что такое — греза? Что такое — греза?
Это мысль о розе. Но еще не роза…
Что такое — греза? Что такое — греза?
Это бархатисто-нежная мимоза…
Что такое — греза? Что такое — грезы?
Это серафима блещущие слезы!
What is a dream?
What is a dream? What is a dream?
It’s thought of a rose, but not a rose still.
What is a dream? What is a dream?
It is mimosa tender-velvety.
What is a dream? What are the dreams?
These are seraphs’ shining tears!
Что шепчет парк
О каждом новом свежем пне,
О ветви, сломанной бесцельно,
Тоскую я душой смертельно,
И так трагично-больно мне.
Редеет парк, редеет глушь.
Редеют еловые кущи…
Он был когда-то леса гуще,
И в зеркалах осенних луж
Он отражался исполином…
Но вот пришли на двух ногах
Животные — и по долинам
Топор разнес свой гулкий взмах.
Я слышу, как внимая гуду
Убийственного топора,
Парк шепчет: "Вскоре я не буду…
Но я ведь жил — была пора…"
What The Park Whispers
For each fresh stump new,
For branch, broken aimlessly,
With soul I am mortally in sorrow,
And it’s tragic-painful to me.
Thins out park, thins out wilderness.
Thin out fir tabernacles…
It was denser than forests,
And in mirrors of autumn puddles
He was reflected by the giant…
But came on two feet
Animals – and in valleys
The axe made its resounding swing.
I listen, as I hear the buzzing
Of the murderous axe,
Park whispers: “I won’t be there soon…
But I have lived – such were the times.”
Что — жизнь
Что — жизнь? грядущим упоенье
И ожиданье лучших дней.
А смерть — во всем разуверенье
И издевательство над ней.
И я — как жизнь: весь скорбь, весь близость
К тебе, готовый вновь расцвесть…
А ты — как смерть: вся зло и низость,
Вся — бессердечие и месть.
What – Life
What – life? Ecstasy to coming
And expectation of better days.
And death – to all reassurance
And mockery of it.
And I – like life: all sorrow, all closeness
To you, ready to bloom again…
And you – like death: all evil and lowliness
All – heartlessness and vengeance.
Чьи грезы
Я пить люблю, пить много, вкусно,
Сливаясь пламенно с вином.
Но размышляю об одном
И не могу решить искусно.
Да, мудрено решить мне это
(И в этом вся моя вина!):
Поэт ли хочет грез вина,
Вино ли просит грез поэта?
Whose dreams
I like to dream, drinking much, tastily,
Merging flamingly in wine.
But of this I am pensive
And can’t skillfully decide.
Yes, tricky is my decision
(And in this my guilt!):
Poet does not want the wine’s dreams,
Does wine ask for dreams from the poet?