ЕВРЕЯМ (1)
ЕВРЕЯМ (2)
ЕЁ СЛОВА
“Емче органа и звонче бубна”
“Если душа родилась крылатой –"
“Есть в стане моем -- офицерская прямость,”
“Есть колосья тучные, есть колосья тощие.”
“Есть подвиги. -- По селам стих”
“Есть счастливцы и счастливицы,”
“Есть час на те слова.”
“Еще и еще песни”
ЕЩЕ МОЛИТВА
ЕВРЕЯМ (1)
Кто не топтал тебя -- и кто не плавил,
О купина неопалимых роз!
Единое, что на земле оставил
Незыблемого по себе Христос:
Израиль! Приближается второе
Владычество твое. За все гроши
Вы кровью заплатили нам: Герои!
Предатели! -- Пророки! -- Торгаши!
В любом из вас, -- хоть в том, что при огарке
Считает золотые в узелке --
Христос слышнее говорит, чем в Марке,
Матфее, Иоанне и Луке.
По всей земле -- от края и до края --
Распятие и снятие с креста
С последним из сынов твоих, Израиль,
Воистину мы погребем Христа!
To Jews (1)
Who did not stomp on you - who did not melt you -
O merchant of the non-flammable roses!
One thing unshakable upon this planet
Did leave behind him Savior Jesus:
Israel! Your second kingdom's coming:
For all the money, if they only knew,
You paid with all your blood - you are the heroes,
The traitors, prophets, and the traders too.
In each of you - Even in him that counts
His gold before a candle in the dark -
The voice of Jesus resonates more loudly
Than in John, Matthew, Luke and Mark.
Around the earth - from ocean to ocean -
Crucifixion and from the cross taking down -
We'll give Jesus Christ a true burial,
Israel, with the last one of your sons!
ЕВРЕЯМ (2)
Так бессеребренно -- так бескорыстно,
Как отрок -- нежен и как воздух синь,
Приветствую тебя ныне и присно
Во веки веков. -- Аминь. --
Двойной вражды в крови своей поповской
И шляхетской -- стираю письмена.
Приветствую тебя в Кремле московском,
Чужая, чудная весна!
Кремль почерневший! Попран! -- Предан! -- Продан!
Над куполами воронье кружит.
Перекрестясь -- со всем простым народом
Я повторяла слово: жид.
И мне -- в братоубийственном угаре --
Крест православный -- Бога затемнял!
Но есть один -- напрасно имя Гарри
На Генриха он променял!
Ты, гренадеров певший в русском поле,
Ты, тень Наполеонова крыла, --
И ты жидом пребудешь мне, доколе
Не просияют купола!
To Jews (2)
So disinterested – so silverless
Like youth – tender and blue like air,
I greet you now and ever
For all the centuries.
Double enmity in blood of priests
And gentry – I erase the manuscripts.
Greeting you in Moscow’s Kremlin
Alien, wonderful spring!
Kremlin has blackened! Trampled! Betrayed! Sold!
Crows are circling over the domes.
Crossing yourself – and for simple people
The word “Yid” I recall.
And me – in fratricidal frenzy –
Orthodox cross – obscured God!
But there’s one – in vain the name Gary
To Henry he had changed!
You, singing grenadiers in field Russian,
You, the shadow of Napoleon’s wing,
While the cupolas are shining
You will for me remain a yid!
ЕЁ СЛОВА
-"Слова твои льются, участьем согреты,
Но темные взгляды в былом".
-- "Не правда ли, милый, так смотрят портреты,
Задетые белым крылом?"
-- "Слова твои -- струи, вскипают и льются,
Но нежные губы в тоске".
-- "Не правда ли, милый, так дети смеются
Пред львами на красном песке?"
-"Слова твои -- песни, в них вызов и силы.
Ты снова, как прежде, бодра"...
-"Так дети бодрятся, не правда ли, милый,
Которым в кроватку пора?"
Her Words
“Warmed by partaking, your words pour
But the dark stares from the past.”
“Is it not true, that they look at the portraits, dear
Affected by wing of white?”
“Your words – are streams, they boil and they pour,
But tender lips are in angst.”
“Is it not so, that kids are thus laughing, dear,
Before lions on the red sand?”
“Your words – are songs, in them challenge and power.
You're cheerful as before instead”...
“Thus children awaken, is it not so dear,
To whom it is time for bed?”
“Емче органа и звонче бубна”
Емче органа и звонче бубна
Молвь -- и одна для всех:
Ох, когда трудно, и ах, когда чудно,
А не дается -- эх!
Ах с Эмпиреев и ох вдоль пахот,
И повинись, поэт,
Что ничего кроме этих ахов,
Охов, у Музы нет.
Наинасыщеннейшая рифма
Недр, наинизший тон.
Так, перед вспыхнувшей Суламифью
Ахнувший Соломон.
Ах: разрывающееся сердце,
Слог, на котором мрут.
Ах, это занавес -- вдруг -- разверстый.
Ох: ломовой хомут.
Словоискатель, словесный хахаль,
Слов неприкрытый кран,
Эх, слуханул бы разок -- как ахал
В ночь половецкий стан!
И пригибался, и зверем прядал...
В мхах, в звуковом меху:
Ax -- да ведь это ж цыганский табор
-- Весь! -- и с луной вверху!
Се жеребец, на аршин ощерясь,
Ржет, предвкушая бег.
Се, напоровшись на конский череп,
Песнь заказал Олег --
Пушкину. И -- раскалясь в полете --
В прабогатырских тьмах --
Неодолимые возгласы плоти:
Ох! -- эх! -- ах!
* * * * *
Greater than organ and louder than a tambourine
Rumour – and one for all:
Oh, when it’s hard, and oh, when it’s wonderful,
Eh - and not given.
And ah from Empireev and oh along arable lands
And, poet, obey,
That nothing but these ahs and ohs
Are by the Muse possessed.
The saltiest rhyme
Of subsoil, the lowest tone.
Thus, before the outbreak of Shulamith
“Ah” says Solomon.
Ah: The bursting heart,
Syllable of which they die.
Ah, it’s a curtain – suddenly – take apart.
Oh: yoke dray.
Word-seeker, verbal clown,
Words are an open tap,
Eh, would hear at once – how ah’d
In the night the Polovtsian camp!
And he bent down and spun like a beast, in
Sonic fur, in moss:
Ah – why, this is a gypsy –
Camp - All! – and with the moon above us!
Behold, bristling an arshin, a stallion.
Neighs, looking to running along.
Running into a horse’s skull did
Oleg order the song –
Pushkin. And – in flight glowing –
In the great dark –
Flesh's irresistible calls
Oh! – Eh! – Ah!
“Если душа родилась крылатой –”
Если душа родилась крылатой --
Что ей хоромы -- и что ей хаты!
Что Чингис -- Хан ей и что -- Орда!
Два на миру у меня врага,
Два близнеца, неразрывно -- слитых:
Голод голодных -- и сытость сытых!
* * * * *
If a soul has been born winged thus -
What to her are mansions – and what are huts!
What is Genghis Khan and what is a horde!
I have two foes in the world,
Two twins, merged inextricably:
Satedness of sated - and hunger of hungry.
“Есть в стане моем -- офицерская прямость,”
Есть в стане моем -- офицерская прямость,
Есть в ребрах моих -- офицерская честь.
На всякую муку иду не упрямясь:
Терпенье солдатское есть!
Как будто когда -- то прикладом и сталью
Мне выправили этот шаг.
Недаром, недаром черкесская талья
И тесный ремeнный кушак.
А зорю заслышу -- Отец ты мой родный!
Хоть райские -- штурмом -- врата!
Как будто нарочно для сумки походной --
Раскинутых плеч широта.
Всe может -- какой инвалид ошалелый
Над люлькой мне песенку спел...
И что -- то от этого дня -- уцелело:
Я слово беру -- на прицел!
И так мое сердце над Рэ-сэ-фэ-сэром
Скрежещет -- корми -- не корми! --
Как будто сама я была офицером
В Октябрьские смертные дни.
* * * * *
There's officer's straightness within my stature,
There's officer's honor within my ribs.
I go to all torments without being stubborn:
A soldier's patience there is!
As if we had corrected this step
Sometime with a butt and with steel...
Not in vain, not in vain the Cherkessian waist
And the belt’s tight buckle.
My dear father! Open the heaven’s gates
With a storm - when the dawn I feel!
As if deliberately for the hike bag
Outstretched shoulder width.
All can - some insane cripple over the cradle
Has sung me a song... From this day
Something persisted, and is here remaining:
I take the word - and take aim!
And thus does my heart over Russian Republic
Screech - you can feed, or no way! -
As if I myself had been officer also
In deadly October days.
“Есть колосья тучные, есть колосья тощие.”
Есть колосья тучные, есть колосья тощие.
Всех -- равно -- без промаху -- бьет Господен цеп.
Я видала нищего на соборной площади:
Сто годов без малости, -- и просил на хлеб.
Борода столетняя! -- Чай, забыл, что смолоду
Есть беда насущнее, чем насущный хлеб.
Ты на старость, дедушка, просишь, я -- на молодое
Всех равно -- без промаху -- бьет Господен цеп!
* * * * *
There are corn ears overweight, there are thin corn ears.
All equally – without a miss – the Lord beats.
I saw on the cathedral square a man who begged:
A hundred years without a little – and he asked for some bread.
A hundred-year-old beard! Forgot then that since the youth
There is trouble more vital than vital bread.
You for old age, grandpa, ask, I – upon the youth
All even – without misses – beats God.
“Есть подвиги. -- По селам стих”
Есть подвиги. -- По селам стих
Не ходит о их смертном часе.
Им тесно в житии святых,
Им душно на иконостасе.
Покрепче нежели семью
Печатями скрепила кровь я.
-- Так, нахлобучив кулаком скуфью
Не плакала -- Царевна Софья!
* * * * *
There are feats. Verse through the villages
Does not go in the hour deadly.
They’re cramped in dwelling of the holy,
They are stuffy on iconostasis.
Stronger than a family tie
I seal the blood with seals.
Thus, slamming on yarmulke with a fist
Princess Sophie did not cry!
“Есть счастливцы и счастливицы,”
Есть счастливцы и счастливицы,
Петь не могущие. Им --
Слезы лить! Как сладко вылиться
Горю -- ливнем проливным!
Чтоб под камнем что-то дрогнуло.
Мне ж -- призвание как плеть --
Меж стенания надгробного
Долг повелевает -- петь.
Пел же над другом своим Давид,
Хоть пополам расколот!
Если б Орфей не сошел в Аид
Сам, а послал бы голос
Свой, только голос послал во тьму,
Сам у порога лишним
Встав, -- Эвридика бы по нему
Как по канату вышла...
Как по канату и как на свет,
Слепо и без возврата.
Ибо раз голос тебе, поэт,
Дан, остальное -- взято.
* * * * *
There are the lucky women and men,
Who cannot sing. For them –
Shedding tears! How sweet to pour
Out – I’m burning – torrential downpour!
So that something trembled under stone.
My vocation is like a whip
Between groaning of the tombstone
Duty makes commands – to sing.
David sang over his friend,
Split in half without end!
If Orpheus didn’t go to Hades
Himself, but his voice would send
Only voice sent into darkness
How he stood at spare porch
To him Eurydice
Went as if on a tightrope…
Like a tightrope and like a light
Without return as the one blind.
For once your voice was given,
Poet, the rest is taken.
“Есть час на те слова.”
Есть час на те слова.
Из слуховых глушизн
Высокие права
Выстукивает жизнь.
Быть может -- от плеча,
Протиснутого лбом.
Быть может -- от луча,
Невидимого днем.
В напрасную струну
Прах -- взмах на простыню.
Дань страху своему
И праху своему.
Жарких самоуправств
Час -- и тишайших просьб.
Час безземельных братств.
Час мировых сиротств.
* * * * *
There is an hour for these words.
From auditory mufflers
The life taps out
The high rights.
Maybe from shoulder,
Squeezed through the forehead.
Maybe from ray,
That does not see the day.
Into the vain string
Ashes – the swing at the sheet.
A tribute to my fear
And to my dust.
Hot arbitrariness
Hour – and quietest requests.
Hour of landless fraternities
Hour of peaceful orphanages.
“Еще и еще песни”
Еще и еще песни
Слагайте о моем кресте.
Еще и еще перстни
Целуйте на моей руке.
Такое со мной сталось,
Что гром прогромыхал зимой,
Что зверь ощутил жалость
И что заговорил немой.
Мне солнце горит -- в полночь!
Мне в полдень занялась звезда!
Смыкает надо мной волны
Прекрасная моя беда.
Мне мертвый восстал из праха!
Мне страшный совершился суд!
Под рев колоколов на плаху
Архангелы меня ведут.
* * * * *
Still and still song
You make up of my cross.
Still and still ring
My hand you kiss.
Has become of me this:
That the lightning in winter rumbled,
That would feel pity the beast
And that would speak the dumb one.
At midnight burned the sun!
A star got me busy with noon!
Close over me with waves -
My beautiful travails.
For me the dead rose from ashes!
For me scary trial has finished!
Under the humming of the bells
Lead me to the gallows the archangels.
ЕЩЕ МОЛИТВА
И опять пред Тобой я склоняю колени,
В отдаленьи завидев Твой звездный венец.
Дай понять мне, Христос, что не всe только тени
Дай не тень мне обнять, наконец!
Я измучена этими длинными днями
Без заботы, без цели, всегда в полумгле...
Можно тени любить, но живут ли тенями
Восемнадцати лет на земле?
И поют ведь, и пишут, что счастье вначале!
Расцвести всей душой бы ликующей, всей!
Но не правда ль: ведь счастия нет, вне печали?
Кроме мертвых, ведь нету друзей?
Ведь от века зажженные верой иною
Укрывались от мира в безлюдьи пустынь?
Нет, не надо улыбок, добытых ценою
Осквернения высших святынь.
Мне не надо блаженства ценой унижений.
Мне не надо любви! Я грущу-не о ней.
Дай мне душу, Спаситель, отдать -- только тени
В тихом царстве любимых теней.
Another Prayer
Once again I am bending my knees before you,
Having noticed your garland of stars far apace.
Let me know, dear Christ, that not all things are ghosts,
Allow me, at last, not a ghost to embrace!
I am tormented by these long days. With no worry,
With no aim, in half-darkness, I am so lost..
I can love ghosts, but can one survive on this planet
For eighteen years solely on ghosts?
And they sing, and they write, joy is in the beginning!
Blossom with your full jubilant soul!
Isn't it true, there's no happiness without sorrow?
I don't have any friends save the dead, none at all.
Those enflamed with another belief for all time, is it so,
From the world in empty desert had hid?
No, I don't need the smiles gained at the cost
Of profaning the highest shrines of my creed.
I don't need bliss that comes at the price of debasement.
I don't need love! I'm sorrowful - not for her.
In the quiet kingdom of beloved ghosts, only ghosts -
Give me my soul to give back, Savior!