Заботы Персюльки [Worries of Persyulka]
Забытые души [Forgotten souls]
Завет [Covenant]
Загадка ужаса [Riddle of horror]
Загорной [Behind Mountains]
Задремли, милозвездочка [Let’s take a nap, dear little star]
Закатные облака [Sunset clouds]
Закаты одиночества [Sunsets of loneliness]
Заклинание [Promise]
Замужница [Married]
Запад погас… [The West has dimmed…]
Запевка [Prelude]
Запой [Drink]
Зарею жизни [At dawn of life]
Заря воскреса [Dawn of sunrise]
Заря улыбалась так розово [Dawn smiled so pink]
Заячьи моноложки [Rabbits’ monologues]
За несколько часов [In a few hours]
За чаем после оперы [At tea after the opera]
Звезда и дева [Star And Maiden]
Звезды [Stars]
Звезды — это грезы ангелов подлунных [Stars – are dreams of sublunar angels]
Звено любви [Link of love]
Звон лилий [Ringing of lilies]
Здесь — не здесь [Here – not here]
Здесь и там (рефрены) [Here and there (refrains)]
Зеленое очарованье [Green charm]
Земля и Солнце [Earth And Sun]
Земное небо [Earthly sky]
Зизи [Zizi]
Зина [Zina]
Зинаиде Юрьевской [To Zinaida Yurievsky]
Злата (из дневника одного поэта) [Zlata (From “Diary of a Poet”)]
Знаком ли ты? [Are you familiar?]
Знать это надо ли? [Is there need to know this?]
Зовущаяся грустью [Called Sorrow]
Зола в стекле [Ash in glass]
Зощенко [Zoschenko]
Зреющая книга [Maturing book]
Война им кажется забавой,
Игрой, затеей шалуна.
А в небе бомбою кровавой
Летящая творит луна
Солдата липою корявой
И медью — злато галуна.
И Бельгию уж не луна ли
Хотела превратить в отэль,
Где б их не только не прогнали,
А приготовили постель
И накормили, как едва ли
Кормили злаки их земель.
А герцогство Аделаиды
С его заманчивым мостом
Какие открывало виды!
Но стал автомобиль крестом
На том мосту, — и панихиды
Звучат на их пути пустом.
И Льеж сражен, и близко Сена.
Над Notre-Dame аэроплан
Кощунствует и, в жажде тлена,
Бросает бомбы… Рухнул план:
Взрыв душ французских, пушек пена, —
И враг смятеньем обуян!
От сна восставшая Варшава!
Ты поступила, как Париж:
Когда тевтонская орава
Надеялась — ты смертно спишь, —
Вздохнула ты, вся — гнев и лава.
Смела ее, и снова тишь.
Что ж, забавляйтесь! Льет отраду
Во всей Вселенной уголки
Благая весть: круша преграду,
Идут, ловя врага в силки,
К Берлину, к Вене и к Царьграду
Благочестивые полки!
The war seems to them a game,
Amusement of a jester.
And in sky like bloody bomb
Creates the flying crescent
The soldier with a clumsy linden
And copper – the alum’s gold.
Did not want to turn the moon
Belgium into a hotel,
Wherever they’ve been driven away,
But readied the bed
And fed them, like barely
With cereals the land.
And duchy of Adelaide
With its bridge that allures
Opened what kinds!
But on that bridge the automobile
Became the cross – and funeral procession
Sounded on that empty way…
And Lyozh is smitten, and near is Seine.
Above Notre-Dame airplane
Blasphemes and, in thirst of decay,
Throws bombs… Ruined is plan:
Explosion of French souls, foam of cannons, -
And enemy with confusion is overwhelmed!
Warsaw rose from the slumber!
Like Paris you behaved:
When a Teutonic crowd
Hoped – you sleep like dead, -
You signed, all – rage and lava.
She dared, and again silence.
Well, be amused! Good tiding
Pours joyfully coals on whole Universe:
Breaking across the obstacle
Go, catching enemy in snares,
To Vienna, Tsargrad and Berlin
The pious regiments!
Заботы Персюльки
Смотрит из окошка Персюльки,
Как несет из лавочки кульки
С клюквой, сельдью, брюквой и шпеком
Фертифлюр, пловец по южным рекам.
И ревниво думает: «А вдруг
К Ильме заходил кудлатый друг.
И, разнежась, отдал Ильме той,
Что принадлежит лишь мне одной.
Ах, недаром Ильма каждый раз
Бирюзу своих лучистых глаз
Льет в его пылающий агат,
А бездельник, кажется, и рад.
Подожди ж ты, глупый Фертифлюр!
Вот затронет сердце мне амур, —
Отомщу тебе я в добрый час.
Бирюза и у мужских есть глаз.
Не забудь, что вправо, за горой,
Да не день, а вот уж год второй
Златокудрый Эльмар, эст-кузнец
Предлагает мне сковать венец.
Пепекеке нас благословит!..»
А пока печалью взор повит.
И сквозь слезы трудно счесть кульки
Из окна глядящей Персюльки.
Worries of Persyulka
Persyulka out the window stares,
As from the shop bags carries
With cranberry, rutabaga, bacon and herring
Fertifler, swimmer of southern rivers.
And jealously thinks: “And suddenly
To Ilma comes the shaggy friend.
And, softening up, gave to Ilma
What only to me belonged.
Ah, not in vain Ilma at all times
The blueness of her radiant eyes
Pours into the flaming agate,
And bum, it appears, is glad.
You wait, stupid Fertifler!
My heart would be touched by amour, -
I’ll avenge you on good time.
There is blueness in men’s eyes.
Don’t forget, that to the right, behind mountain,
Not a day, but a year second
Gold-curled Elmar, blacksmith-est
Offers to make me a headdress.
Pepekepke blesses us!..”
And gaze is covered with sadness.
And it’s hard to cover gaze through tears
From Persyulka looking into windows.
Забытые души
Она, с кем четверть странствия земного
Так ли, иначе протекла,
Она меня оставила без крова
И на бездомность обрекла.
В совместно нами выстроенном доме,
В его прохладной теплоте,
Уже никто не обитает, кроме
Двух душ, забытых в пустоте…
Forgotten souls
She, in whom quarter of earthly wanderings
Thus, having flowed otherwise,
She left me without a home
And doomed me to homelessness.
In home built by us,
In its chilly warmth,
Now nobody resides,
Except two souls, forgotten in emptiness…
Завет
Не убивайте голубей.
Мирра Лохвицкая
Целуйте искренней уста –
Для вас раскрытые бутоны,
Чтоб их не иссушили стоны,
Чтоб не поблекла красота!
С мечтой о благости Мадонны
Целуйте искренней уста!
Прощайте пламенней врагов,
Вам причинивших горечь муки,
Сковавших холодом разлуки,
Топящих в зле без берегов.
Дружней протягивайте руки,
Прощайте пламенней врагов,
Страдайте стойче и святей,
Познав величие страданья.
Да не смутят твои рыданья
Покоя светлого детей!
Своим потомкам в назиданье
Страдайте стойче и святей!
Любите глубже и верней –
Как любят вас, не рассуждая,
Своим порывом побуждая
Гнать сонмы мертвенных теней...
Бессмертен, кто любил, страдая,
Любите глубже и верней!
Covenant
Do not kill the pigeons.
Myrrha Lohvitskaya
More sincerely kiss the lips –
Open for you are buds,
That their moans don’t dry up,
That the beauty did not fade!
With dream of Madonna’s goodness
More sincerely kiss the lips!
More flamingly forgive the foes,
Who caused you torment’s bitterness,
Shacked with parting’s cold,
Drowning in evil without shores.
More friendly stretch out the hands,
More flamingly forgive the enemies.
Suffer more holy and steadfast,
Having known great suffering.
And let your weeping not confuse
The children’s light peace!
For edification of descendants
With suffering more sacred and steadfast!
Love with greater depth and more true –
How, with no reasoning, they love you
Encouraging with its fit
To chase a host of deadly shades…
Immortal one who, suffering, loved,
Love with greater truth and depth!
Загадка ужаса
И.Д.
Мы встретились в деревьях и крестах,
Неразлученные в стремленьях и мечтах,
Но не промолвим мы друг другу ничего
И вновь расстанемся, не зная — отчего.
Вновь замелькают дни и, может быть, года,
Но мы не встретимся уж больше никогда:
Не разрешили мы, слиянные в мечтах,
Загадки ужаса в деревьях и крестах…
Riddle of horror
I.D.
We met among the crosses and the trees,
Inseparable in aspirations and dreams,
But we will say nothing to one another
And now will part, not knowing – what for.
Anew glisten the days and, maybe, years,
But we will not meet ever:
We did not solve, merged with dreams,
Riddle of horror in crosses and trees…
Загорной
В столице Грузии загорной,
Спускающейся по холмам
К реке неряшливо-проворной,
Есть милое моим мечтам.
Но тем странней моё влеченье
В те чуждые душе края,
Что никакого впечатленья
От них не взял на север я.
И тем страннее для рассказа,
Что не смутила ни на миг
Меня загадочность Кавказа
(Я Лермонтова не постиг…)
Однако, в Грузии загорной
Есть милое моим мечтам:
Я вижу женщину, всю чёрной.
Кому я имени не дам.
Она стройна, мала и нервна,
Лицо бескровно, всё — вопрос,
Оно трагически безгневно
И постоянно, как утес.
Уста умершей; уголками
Слегка опущены; сарказм
И чувственность — в извечной драме;
В глазах — угрозье горлоспазм.
Не встретите на горных шпилях
Её «с раздумьем на челе»:
Она всегда в автомобилях,
Она всегда навеселе!
Я не пойму ты явь иль пена
Прибоя грёз моих, но ввек
Ты в памяти запечатлена,
Нечеловечий человек.
Behind Mountains
In Georgia’s behind-mountains capital,
Descending along the hills
At the river sloppy-nimble
Is place dear to my dreams.
But still stranger my attractions
To the to soul alien lands,
That not any impression
I took from them to the north.
And for the story still stranger,
That didn’t confuse me for a moment
The mystery of Caucasus
(I did not reach Lermontov…)
However, in behind-mountains Georgia
There is place dear to my dreams:
I see a woman, black all over.
To whom I will not give a name.
She is nervous, small and slender,
Face without blood, all – query,
She is tragically without anger,
And, like a cliff, is constantly.
Lips of deceased one; slightly lowered
With their corners; sarcasm
And sensuality – in eternal drama;
In eyes – the threat of throat spasm.
You will not meet on mountain spires
Her “on the brow, a look full of thought”:
She is always in the cars,
She is always full of joy!
I don’t know if you’re truth or foam
Of surf of my dreams, but for all time
You are captured in recollection,
The inhuman man.
Задремли, милозвездочка
Задремли, милозвездочка!
Отдохни, милоласточка!
В сновидении розовом
Колыхайся всю ночь.
Да бегут тебя горести,
Да хранят тебя радости…
Если в яви нет счастия,
Наше счастье — во сне.
Так пейзажи печальные,
Заурядно-унылые,
Украшает причудливо,
Взор чаруя, туман.
Let’s take a nap, dear little star
Let’s take a nap, dear little star!
Rest, sweetheart!
In pink dream
Sway all night.
Sorrows chase,
But keep the joys for thee…
If there’s no happiness in reality,
In dream is our happiness.
Thus the landscapes sad,
Ordinary-dull,
Enchanting sight
Fog decorates, whimsical.
Закатные облака
По небу, точно хлопья ваты,
Плывут закатные облака.
Они слегка голубоваты
И лучезарны они слегка.
Мечты вплетаются в закаты
Из шелковистого далека.
Они слегка голубоваты
И лучезарны они слегка.
Sunset clouds
On heaven, just like cotton wool,
Sail clouds of sunset.
They are a bit blue
And a little bit radiant.
Dreams are intertwined with sunset
Out of the silky distance.
They are somewhat
Blue and a bit radiant.
Закаты одиночества
Если с нею — как храм, природа.
Без любимой — она тюрьма.
Я за марку улов свой отдал:
Без обеда — не без письма.
Я пишу ей, что трижды встретил
Без нее — и я жив? — закат,
Что не надо рождаться детям,
Если ждет их, как нас, тоска.
Что для счастья большой и белой
И единственной, как земля,
Я не знаю, чего не сделал,
Но я знаю, что сделал я!
Sunsets of loneliness
If with her – like temple, nature.
Without the beloved – only jail.
I have for mark given away my catching:
Without dinner – not without epistle.
I write to her, that three times meeting
Without her – and am I alive? – sunset,
That it’s not necessary to be born for children
If them, like us, awaits the angst.
What for happiness big and white
And, like the earth, alone,
I don’t know what I had not done,
But that I did it, I know!
Заклинание
Татиане Краснопольской
На клумбе у меня фиалка
Все больше — больше с каждым днем.
Не опали ее огнем,
Пчела, летучая жужжалка.
Тебе ее да будет жалко,
Как мне тебя: мы все уснем.
Promise
To Tatiana Krasnopolskaya
I have a violet on flower bed
Still more – more with every day.
Don’t enflame her with a fire,
The bee, flying buzzer.
You for her will have pity,
As I for you: we’ll be sleeping.
Замужница
Е.Я.
Исстражденный, хочу одевить,
Замужница, твои черты:
Не виденная мною девять
Осенних лет, ты — снова ты!
Смеющаяся в отстраданьи,
Утихшая — … июнь в саду… —
Растративши дары и дани,
Пристулила в седьмом ряду.
Я солнечник и лью с эстрады
На публику лучи поэз.
Ты, слушая, безгрезно рада
(Будь проклята приставка «без»!)
Но может быть, мое явленье,
Не нужное тебе совсем,
Отторгнуло тебя от лени,
Пьянительней моих поэм?
Напомнило, что блеклых девять
Осенних лет твои черты
Суровеют, что их одевить
В отчаяньи не можешь ты…
Married
E.Y.
Suffering, I want to dress,
Married one, your features:
Not seen by me nine
Autumn summers, you – you again!
Laughing in suffering,
Gone quiet - … in garden June… -
Having wasted gifts and tribute,
In seventh row took a sit.
I’m sunflower and pour from stage
To the public poems’ rays.
You, hearing, dreamlessly glad
(The suffix “without” will be cursed!)
But my appearance, maybe,
Is not needed for thee,
Rejected by thee from laziness,
My fiery verse?
Reminding me, that of nine times faded
Autumn summers your features
Grow harsh, that you cannot
Dress in unhappiness…
Запад погас…
Запад
Погас…
Роса
Поддалась…
Тихо
В полях…
Ива –
Голяк…
Ветрится
Куст…
Зебрится
Хруст…
Ломок
Ледок…
Громок
Гудок…
Во мгле
Полотно
И склепа
Пятно…
The West has dimmed…
The west
Has dimmed.
Dew
Succumbed.
Quietly
In fields…
Willow –
Flyer…
Bush
Is windy…
Zebras’
Rustling…
Breaking
The ice…
Loud
Is buzz…
In mist
Canvas
And crypt’s
Spot.
О России петь - что стремиться в храм
По лесным горам, полевым коврам...
О России петь - что весну встречать,
Что невесту ждать, что утешить мать...
О России петь - что тоску забыть,
Что Любовь любить, что бессмертным быть!
Prelude
To sing of Russia – to temples to aspire
On wooded mountains, on field carpets…
To sing of Russia – the spring to meet
To console mother, to await bride…
To sing of Russia – to forget sorrow,
To love Love, to be immortal!
Запой
Кто пьёт запоем — так трудно, так трудно
Его окончить: запой — это маг.
Все в жизни скучно, бесцветно и скудно,
А грёза сока пурпурна, как мак.
Пусть сон безумен, — зато так прекрасен!
Что в том, что бред он? и жизнь — это бред…
Запой — волшебник, он сладко-опасен…
Познай, страдалец, запоя секрет!..
Drink
Who drinks in binge – thus difficult
It is to end him: drink – mage it is.
All in life is boring, meager and colorless,
And like a poppy is purple dream of juice.
Let sleep be mad – but it is gorgeous!
What in it, that is madness? And life – is mad…
Drink – mage, it is sweet and dangerous…
Know, sufferer, the drink’s secret!..
Зарею жизни
Зарею жизни я светом грезил,
Всемирным счастьем и вечным днем!
Я был так пылок, так смел, так весел,
Глаза горели мои огнем.
Мир рисовался — прекрасен, дивен.
Прожить, казалось, я мог шутя…
Зарею жизни я был наивен,
Зарею жизни я был дитя!
Закатом жизни порывы стихли,
Иссякли силы и жар погас.
Мне жаль сердечно, не знаю — их ли,
Погибшей грезы ль, но — близок час.
Он, ироничный, пробьет бесстрастно,
Я улетучусь, тоской объят…
Зарею жизни — всё в жизни ясно!
Закатом жизни — всему закат!
At dawn of life
At dawn of life with light I dreamt,
Of worldwide happiness and eternal day!
I was so ardent, so happy, so brave,
My eyes burned like a flame.
The world was painted – beautiful, wonderful.
To live, it seemed, kidding I could…
I was naïve at dawn of life,
With dawn of life I was a kid!
Of dusk of life the fits have quieted,
The strength dried up and dimmed the fire.
I pity in my heart, I don’t know – is theirs,
Of deceased dream, but – the hour is near.
He, ironic, would break through dispassionately,
I will fly away, embraced with woe…
At dawn of life – all in life is clear!
To dusk of life – sunset to all!
Заря воскреса
Воскрес любви зарей Воскреса!
Я, умиленный без мольбы,
С зарею жду Господня взвеса
Моей трагической судьбы.
Оркестр любви — в груди, как прежде,
И вера — снова лейт-мотив.
Я верю будущей надежде,
Что ты вернешься, все простив.
Я спать не лягу в ночь святую
И до зари колоколов
Я буду ждать тебя, простую,
Мне все сказавшую без слов.
Едва блеснет на небе марта
Воскресный луч, воскресный диск,
Предскажет сердце, точно карта,
Что наступил последний риск.
И грянут гимн во храмах хоры,
И запоют колокола,
Зовя на солнечные горы,
Где высь близка и весела.
Я буду знать, внимая пушке,
Что Он незримо снова тут,
И лица в праздничной опушке
Природы раньше расцветут.
Я подойду тогда к воротам
И распахну их широко,
И ты войдешь к моим заботам,
Желая твердо и легко.
О, долгожданное мгновенье,
В святую ночь — твоя пора…
Прощен, кто верит в воскресенье
Любви, прощенья и добра!
Dawn of sunrise
Was raised the Sunrise of love’s dawn!
I, without pleas touched,
From dawn am waiting for the Lord
To suspend my tragic fate.
Orchestra of love – in chest, like before,
And faith – again a leitmotif.
I trust in a coming hope,
That you’ll return, all will forgive.
I won’t sleep on holy night
And till the bells’ dawn
Simple, you I would expect,
Telling me all without words.
Barely shines in the March sky
Sunday ray, Sunday disk,
Like map the heart will foretell
That came the final risk.
And choirs in temples will ring out anthem,
And bells will ring here,
Calling to the sunny mountains,
Where height is happy and near.
I will know, listening to the cannon,
That He invisibly is here again,
And faces in holiday meadow
Of nature will be blooming soon.
I come then to the gates
And open them wide,
And you will go to your worries,
Your wish is hard and light.
O, moment long-awaited,
In holy night – your time…
Forgiven is who trusts in Sunday
Of love, forgiveness and the kind!
Заря улыбалась так розово
Заря улыбалась так розово,
Все обнадежив, все озаря.
Мечты сердечного созыва
Не знали, что лжива заря:
Так был правдив ее образ…
Но солнечный день — где?
Туман пожалел и, сдобрясь,
Колыхнул грезы к звезде.
Dawn smiled so pink
Dawn smiled so pink,
All reassuring, inspiring all.
Dreams of heart convening
Did not know, that deceitful is dawn:
So her figure was truthful…
But sunny day – where?
Fog pitied and, getting comfortable,
Swayed the dream to the star.
Заячьи моноложки
1
Что в мыслях не таи,
Сомненьями терзаемый,
Хозяева мои —
Предобрые хозяева:
Горячим молоком
Животик мне распарили —
И знаете? — при том
Ни разу не зажарили!..
15 сентября 1916.
Им. Бельск
2
— «Похож ты на ежа
И чуточку на вальдшнепа», —
Сказала, вся дрожа,
Собака генеральшина:
— «Случалось мне тайком
Вам, зайцам, хвост обгрызывать…»
И наглым языком
Рот стала свой облизывать…
1916. Сентябрь
Им. Бельск
3
Вчера сибирский кот
Его высокородия
Вдруг стибрил антрекот
(Такое уж отродие!..)
Сказал хозяйский сын:
«Бери примеры с заиньки», —
И дал мне апельсин
Мой покровитель маленький.
1916. Сентябрь
Им. Бельск
4
Зачем-то нас зовут
Всегда каким-то трусиком,
А сами нас жуют,
Смешно виляя усиком…
Ужели храбрость в том,
Чтоб вдруг на нас обрушиться
С собакой и с ружьем,
Зажарить и накушаться?
Rabbits’ monologues
1
Thus in thought not melted,
By doubts not tormented,
The hosts of mine –
Hosts most kind:
With hot milk
My stomach had steamed –
And you know? Because
We did not fry even once!
15 September 1916.
Im. Belsk
2
“You look like a hedgehog,
And barely like woodcock,” –
All trembling, spoke
The lady general’s dog:
“It happened as a secret
Your tails to nibble, rabbits…”
And with its cheeky tongue
It began to lick its mouth…
1916. September
Im. Belsk
3
Yesterday the Siberian cat
Of the high-born
Suddenly stole entrecote
(Such was the spawn!..)
Said the master’s son:
“Take hints from the bunny,” –
And my little patron
Gave an orange to me.
1916. September
Im. Belsk
4
For some reason they call us
Always some panty,
And they chew us,
Funnily wagging mustache…
Is it not courage in this,
That suddenly will collapse on us
With a dog and a gun,
To eat and fry?
За годом год. И с каждым годом
Все неотступней, все сильней
Влечет к себе меня природа
Великой родины моей.
Я не завистлив, нет, но зависть
Святую чувствую порой,
Себе представив, что мерзавец —
Турист какой-нибудь такой, —
Не понимающий России,
Не ценящий моей страны,
Глядит на Днепр в часы ночные
В сияньи киевской луны!..
Year after year. And with each year
Still more relentlessly, still stronger
Nature pulls me toward myself
With my great homeland.
I’m not envious, no, but envy
Feeling sacredly sometimes,
Prevents itself, but a bastard –
Such tourist such-some time, -
Not understanding Russia,
Not appreciating my land,
It looks at Dnieper in night hour
In shining of the Kiev moon!
За несколько часов
Дорогая ты моя мамочка,
Поправься ради меня,
Ради твоего сына блудного —
Поэта светозарней дня.
Мамочка моя ненаглядная,
Побудь еще немного жива:
Ведь мною еще недосказаны
Все нежные тебе слова.
О, единственно-единственная,
Незаменимая здесь никем!
Перед жизнью твоей драгоценною
Так ничтожно величье поэм.
Пусть ты чуждая всем, ненужная,
Пусть ты лишняя на земле, —
Для меня ты — моя мамочка,
Избави бог видеть тебя на столе…
Боже! Господи! Великий и Милостливый!
Дай пожить ей и смерть отсрочь!
Не отнимай у меня моей матери, —
Не превращай моего дня в ночь…
In a few hours
My dear mom,
For me get well,
For your prodigal son –
The poet’s brighter day.
My beautiful mother,
Be alive just a bit more:
Still are not told by me
Your tender words.
O, really-real,
Not replaced here by anyone!
Before your precious existence
Insignificant is the greatness of poems.
Let you be alien to all, unnecessary,
Let you be extra on land, -
For me you – are my mother,
God will see you on the desk…
God! Lord! Merciful and wondrous!
Let her live and postpone death!
You don’t take away from me my mother, -
Don’t turn into night my day…
За чаем после оперы
«Он лучший изо всех моих Хозэ», —
Прощебетала пылкая Ирина,
Изящно выпив ломтик мандарина.
Пел самовар. Отрезав сыр в слезе
И разорвавши розанчик, старушка
Прошамкала: «Ты, детушка, права;
В нем жизнь кипит и бьется за права».
«Бессмертие, — Ирэн мечтала. — Душка!..»
А знаете ли, милые mesdames,
(Ах, господа, мы многого не знаем!)
Что тенор, так понравившийся вам,
Уж не артист, а — кости под трамваем?…
At tea after the opera
“He is the best of all of mine Joses,” –
Chirped the fiery Irina,
Exquisitely drinking slice of mandarine.
Samovar sang. Cutting in tear the cheese
And tearing little rose, the crone
Mumbled: “You, child, are right;
In it life boils and battles for its rights.”
“Immortality” – dreamed Irina, - “Darling!..”
And do you know, dear mesdames,
(Ah, gentlemen, much we don’t know!)
That tenor, directed at yourselves,
Is not an actor but – under tram, bones?..
Звезда и дева
Вот и звезда золотая
Вышла на небо сиять.
Звездочка верно не знает,
Что ей недолго блистать.
Так же и девица красна:
Выйдет на волю гулять,
Вдруг молодец подъезжает, —
И воли ее не видать.
Star And Maiden
Here the star of gold
Went to shine in the sky.
The little star does not know,
That it won’t be long for it to shine.
So beautiful is the maiden:
Will she walk in freedom outside,
Suddenly hotshot is coming –
And of freedom she has no sight.
Звезды
Бессонной ночью с шампанским чаши
Мы поднимали и пели тосты
За жизни счастье, за счастье наше.
Сияли звёзды.
Вино шипело, вино играло.
Пылали взоры и были жарки.
«Идеи наши, — ты вдруг сказала, -
Как звёзды — ярки!»
Полились слезы, восторга слезы…
Минуты счастья! Я вижу вас ли?
Запело утро. Сверкнули грёзы.
А звёзды… гасли.
Stars
On sleepless night with a champaign glass
We raised and sang the toasts
For happiness of life, for our happiness.
Stars shone.
Wine hissed, wine played.
The eyes shone and were hot.
“Our ideas, - suddenly you said, -
How the stars are bright!”
Pour tears, tears of delight…
Minutes of happiness! You do I see?
Morning sang. The dreams flashed.
And stars – had dimmed.
Звезды — это грезы ангелов подлунных
Звезды — это грезы ангелов подлунных,
А цветы земные — это слезы их.
А мечты поэта — нимфы на бурунах,
А ручей меж лилий— вот поэта стих.
Stars – are dreams of sublunar angels
Stars – are dreams of sublunar angels,
And earthly blossoms – are their tears.
And poet’s dream – nymphs on the breakers,
In stream amid lilies – poet’s poem is here.
Звено любви
Я разрубил докучный узел, —
И оборвалась наша связь.
Я взмахом этим счастье сузил
И ураганом поднял грязь.
Не измеряй мой шаг позорный
И не ищи любви звена!
Подъем души моей нагорной
Замедлит страшная вина.
Link of love
I cut the annoying knot, -
And our connection is cut.
I narrowed happiness with this wave
And raised dirt with the hurricane.
Do not measure my step shameful
And do not seek the love’s link!
With elevation of my mountain soul
Will go slow the scary guilt.
Звон лилий
Я грусть свою перегрущу —
Я утро в комнату впущу,
И, белой лилией дыша,
Оно, волнуясь и спеша,
Заполнить комнату мою
Всем тем — всем тем, что я люблю:
Прозолоченной белизной
И гор окружных крутизной,
Лазурью неба и волны.
И станут дни мои полны
Стихами, нежностью, и вновь
Неистребимая любовь
К Несуществующей впорхнет,
Как утро — в комнату, в мой гнет,
В нужду мою, в тоску, в мой стон.
О, лилий ароматный звон!
О, Адриатика моя
Я — снова я! Я — снова я!
Ringing of lilies
I will overload my angst –
I’ll let into the room the morning,
And, breathing with lily white,
It, hurrying and worrying,
To fill the room of mine
With all that – that I love:
With gilded whiteness
With surrounding mountains’ steepness,
With azure of the sky and waves.
And full will be my days
With poems, tenderness, and anew
The indestructible love
Will flutter toward the non-existing one,
Like morning – in the room, in oppression of mine,
In my thirst and angst and moaning.
O, purple lilies’ ringing!
O, Adriatic of mine
I’m – again I! I’m – again I!
Здесь — не здесь
Я здесь, но с удочкой моя рука,
Где льет просолнеченная река
Коричневатую свою волну
По гофрированному ею дну.
Я — здесь, но разум мой… он вдалеке —
На обожаемою моей реке,
Мне заменяющей и все и вся,
Глаза признательные орося…
Я — здесь, не думая и не дыша…
А испускающая дух душа
На ней, не сравниваемой ни с чем,
Реке, покинутой… зачем? зачем?
Here – not here
I’m here, but my hand holds a fishing rod,
Where sunlit river pours
Its wave, brown,
On its corrugated bottom.
I – here, but my reason… it is afar –
On the river that I love,
To me each and all replacing,
Eyes that are watering…
I’m – here, not thinking and not breathing…
And soul letting go the spirit
On her, incomparable to anything,
River, abandoned – for what reason? For what reason?
Здесь и там (рефрены)
1
Тайна смерти непонятна
Для больших умов;
Разгадать, — мы, вероятно,
Не имеем слов.
Мне догадка шепчет внятно:
«Верь моим словам:
Непонятное — понятно,
Но не здесь, а Там».
2
Мысль работает тревожно:
«Жил, всю жизнь греша,
И тебе навряд ли можно
Рая ждать, душа».
Друг, твое сомненье ложно;
Верь моим словам:
«Невозможное возможно,
Но не здесь, а Там».
3
Жил ты с другом беззаботно,
Гимны пел судьбе;
Друг любимый безотчетно
Жертвой пал в борьбе.
Дружий дух ушел обратно
Словно фимиам…
«Невозвратное — возвратно,
Но не здесь, а Там».
Here and there (refrains)
1
Secret of death is not known
To the big minds:
To unravel, - we, probably,
Do not have the words.
Clearly whispers to me guess:
“Trust my words:
Incomprehensible – is clear,
But there, not here.”
2
The thought works anxiously:
“Lived, sinning your life all,
And for you I can unlikely
Wait for heaven, soul.”
Friend, your doubts are false;
Have faith in me saying:
“The impossible is possible,
But not here, but There.”
3
You lived with your friend carefree,
Sang to fate anthems:
Your beloved friend unconsciously
Fell in war as sacrifice.
Like incense the friendly spirit
Into the house wafted…
“Non-refundable – can be returned,
But not here, but There.”
Зеленое очарованье
Распустилась зеленая и золотая,
Напоенная солнечным соком листва.
Грëз весенних вспорхнула лукавая стая,
И опять — одряхлевшие юны слова.
Снова — необъяснимо и непостижимо,
Обнадеженно, опыту наперекор —
Все разлюбленное стало нежно-любимо,
Очаровывая разуверенный взор.
И недаром ты в парке вчера щебетала
О давно не затрачиваемой любви:
Ведь на то и весна, чтобы всë, что устало,
Зазвучало, как тихие губы твои...
Green charm
Has blossomed green and gold,
Leaves filled with juice of sun.
Fluttered the spring dream’s sly flock,
And again – decrepit words young.
Again – inexplicable and incomprehensible,
Encouraged, contrary to experience –
All beloved became loving – tender,
Charming the unsure gaze.
And not in vain yesterday you in park twittered
Of love not expended long ago:
For this the spring, that all, who are tired,
Sounded, like quiet lips of yours…
Земля и Солнце
Земля любит Солнце за то,
Что Солнце горит и смеётся.
А Солнце за то любит Землю,
Что плачет и мёрзнет она.
Не сблизиться им никогда,
Они и далёки, и близки;
Пока не остынет светило,
Живёт и страдает Земля.
Хотя у них общего нет,
Не могут прожить друг без друга:
Земля для того и живёт ведь,
Чтоб только на Солнце смотреть.
Оно для неё — идеал,
Любимая, вечная греза;
А Солнце живёт для того лишь,
Чтоб Землю холодную греть.
Они неизменны в любви,
И, если не видятся долго,
Виною — нелепые тучи,
Которые их разлучают, —
Разлука рождает тоску,
И Солнце томится и страждет,
И жаждет скорее свиданья
С далёкой, но милой Землёй.
Влюблённые видятся днем,
Встречаясь всегда на рассвете;
Но к часу вечернему Солнце
Улыбно уходит домой.
А если б оно не ушло
В урочное время — от жара
Земля бы блаженно зачахла,
И было б виновно оно.
А если б оно не ушло
Три дня и три долгие ночи,
Земля бы сама запылала
И ярче, чем Солнце само!
Тогда бы погибла любовь! —
Когда бы увидело Солнце,
Что больше Земля не тоскует…
Пускай бы погибла любовь!
Тогда бы погибла мечта! —
Когда бы увидело Солнце
Весёлой и радостной Землю…
Пускай бы погибла мечта!
В своей всепобедной любви
Светило готово на жертву —
Отдать и сиянье, и пламя
Для блага, для счастья Земли.
Не хочет, боится Земля
Сравняться с прекрасным светилом:
Кому же тогда ей молиться?
Кого же тогда ей любить?
Страданье — природы закон…
Нет равной любви на планете…
— Тебя я люблю за бессилье,
Ты любишь за силу меня!
Earth And Sun
Earth loves the Sun because
It burns and laughs.
And Sun loves the Earth
Because it does weep and freeze.
They can’t come closer,
They are near and far;
That the luminary does not go colder,
Earth lives and suffers.
Though they have nothing in common,
They can’t live without one another:
Earth lives and waits so
As at the Sun to stare.
It is for her – ideal,
Loved, eternal dream;
And sun lives only for this:
The cold Earth to warm.
They are loyal in love,
And, if they don’t for long see each other,
Blamed are – stupid clouds,
That them will be parting.
Parting gives birth to sorrow,
And Sun languishes and suffers
And awaits the rendezvous
With an Earth far but dear.
The lovers meet in the daytime,
Always meeting at dawn;
But in the hour of Sun in the evening
They, smiling, go home.
And if it did not leave
In due time – from the heat
The Earth has blissfully withered
And it did have guilt.
And if it had not departed
For three days and three long nights,
The Earth has been blazing
Brighter than the sun!
Then love would have perished! –
When the Sun it would see,
That Earth no longer is missing…
Let love be deceased!
Then the dream will have died! –
When the sun will see
Happy and joyful Earth…
Let the dream be deceased!
In your all-conquering love
Luminary’s ready for sacrifice –
To give back the shine and the fire
For goodness, for happiness of Earth.
Earth does not want, is afraid
With beautiful luminary to compare:
When then to love?
When then to make a prayer?
Suffering – is nature’s law.
There’s no equal love on earth…
No, for powerlessness I love you,
You love me for strength!
Земное небо
Как царство средь царства, стоит монастырь.
Мирские соблазны вдали за оградой.
Но как же в ограде — сирени кусты,
Что дышат по веснам мирскою отрадой?
И как же от взоров не скрыли небес, —
Надземных и, значит, земнее земного, —
В которые стоит всмотреться тебе,
И все человеческим выглядит снова!
Earthly sky
Monastery stands like kingdom midst kingdoms.
We gave behind fences the temptations of the world.
But how in the fence – bushes of lilac,
That breathes in spring with worldly joy?
And how from sight they hid the heavens, -
Elevated, it means, more earthy than earth, it means -
In which it is worthy for you to stare,
And in all that is human to look again!
Знать это надо ли?
Сбываются грезы лазоревые,
Сбываются майские сны,
И, снова восторг раззадоривая,
Дарят упоенье весны.
Даль — сказка волшебно олунена,
Танцует незримый прибой,
Все веет палитрою Бунина,
Как северный май голубой.
В чем счастье? Но знать, это надо ли? —
Мы счастливы тем, что живем,
И чувства в восторге запрядали,
А мы их поем да поем.
Is there need to know this?
Come true the azure dreams,
Come true the dreams of May,
And, teasing delight again,
Give bliss to the spring.
Afar – tale is magically lit by moon,
Dances the invisible surf,
All blows from palette of Bunin,
Like the blue May of north.
In whom is happiness? But to know, do we need it? –
We’re happy that we live,
And feelings in delight we harnessed,
And them we sing and sing.
Зизи
Постигнуть сердцем все возможно
Непостижимое уму.
К. Фофанов
Бесшумно шло моторное ландо
По «островам» к зеленому «пуанту».
И взор Зизи, певучее рондо,
Скользя в лорнет, томил колени франту…
Хрустит от шин заносчиво шоссе,
И воздух полн весеннего удушья,
В ее душе — осколки строф Мюссэ,
А на лице — обидное бездушье.
Зизи, Зизи! Тебе себя не жаль?
Не жаль себя, бутончатой и кроткой?
Иль, может быть, цела души скрижаль,
И лилия не может быть кокоткой?
Останови мотор! сними манто
И шелк белья, бесчестья паутину,
Разбей колье и, выйдя из ландо,
Смой наготой муаровую тину!
Что до того, что скажет Пустота
Под шляпками, цилиндрами и кэпи!
Что до того! — такая нагота
Великолепней всех великолепий!
Zizi
It is possible to reach with the heart
What is unreachable to the mind.
K. Fofanov
Noiselessly went the motor landau
On the “islands” to “pointe” of green,
And sight of Zizi, singing rondo,
Slipping in lorgnette, a dandy’s languished knees…
The highway arrogantly crunches from tires,
And in the spring the air suffocates,
And in soul are fragments of lines of Musset,
And the offensive soullessness on the face.
Zizi, Zizi! Don’t you pity yourself?
Don’t pity yourself, budded and mild?
Or, maybe, table of whole soul
And lily cannot be a cocotte?
Stop the engine! Take off the coat!
And silk of linen, dishonor’s cobweb,
Break the necklace, and, leaving landau,
Wash with nakedness the moire algae!
What till that, what will say Emptiness
Under the hats, cylinders and kepi!
What to it! – Such nakedness
More beautiful than all beauties!
Зина
Кроткая, ленивая, ласково-покорная,
Скромно-миловидная пошлая мещанка
Не могла увлечь меня вялая, повторная,
В каждом проявлении — скучная шарманка.
Но любил я за город, сев в купэ уютное,
Ездить к ней, затерянной в деревушке малой,
И о ней осталося чувство мягко-смутное,
И о ней с улыбкою вспомню я, пожалуй…
Zina
Meek, lazy, tender-submissive,
Modestly-pretty bourgeoise vulgar
Could not captivate me sluggish, repeated,
In each manifestation – boring barrel organ.
But I loved the city, sitting in cozy coupe,
To come, lost in little village, to her
And remained of her feeling vague-tender,
And of her I’ll remember with a smile, rather…
Зинаиде Юрьевской
Она поступила, как Тоска!
Что броситься в пропасть ее побудило? Тоска,
О чем говорят серебристые пряди виска
У женщин нестарых, о чем подтверждает прическа,
Тоскующая уязвляющею сединой,
Такой неуместной и горестно-красноречивой…
Была ли несчастной — не знаю. Но только счастливой
Исканьем забвенья бросалась с горы ледяной.
To Zinaida Yurievsky
She arrived like angst!
What prompted her to rush into abyss? Angst,
Of what speak temple’s silver strands
In women not old, of whom hairdo confirms,
Yearning with single gray spot,
So misplaced and sorrowfully-eloquent…
Were you unhappy – I don’t know. But only with joyous
Searching oblivion I rushed from mountain of ice.
Злата (из дневника одного поэта)
24-го мая 190… г.
Мы десять дней живем уже на даче,
Я не скажу, чтоб очень был я рад,
Но все-таки… У нас есть тощий сад,
И за забором воду возят клячи;
Чухонка нам приносит молоко,
А булочник (как он и должен!) — булки;
Мычат коровы в нашем переулке,
И дама общества — Культура — далеко.
Как водится на дачах, на террасе
Мы «кушаем» и пьем противный чай;
Смежаем взор на травяном матрасе
И проклинаем дачу невзначай.
Мы занимаем симпатичный флигель
С скрипучими полами, с сквозняком;
Мы отдыхаем сердцем и умом;
Естественно, теперь до скучной книги ль.
У нас весьма приятные соседи
Maman в знакомстве с ними и в беседе;
Но не для них чинил я карандаш,
Чтоб иступить его без всякой темы;
Нет, господа! Безвестный автор ваш
Вас просит «сделать уши» для поэмы,
Что началась на даче в летний день,
Когда так солнце яростно светило,
Когда цвела, как принято, сирень…
Не правда ли, — я начал очень мило?
7-го июня
Четверг, как пятница, как понедельник–вторник,
И воскресенье, как неделя вся;
Хандрю отчаянно… И если бы не дворник,
С которым мы три дня уже друзья,
Я б утопился, может быть, в болоте…
Но, к счастью, подвернулся инвалид;
Он мне всегда о Боге говорит,
А я ему о черте и… Эроте!..
Как видите, в нас общего — ничуть.
Но я привык в общественном компоте
Свершать свой ультра-эксцентричный путь
И не тужу о разных точках зренья,
И не боюсь различия идей.
И — верить ли? — в подвальном помещеньи
Я нахожу не «хамов», а людей.
Ах, мама неправа, когда возмущена
Знакомством низменным, бросает сыну: «Shoking!»
Как часто сердце спит, когда наряден смокинг,
И как оно живет у «выбросков со дна»!
В одном maman права, (я спорить бы не стал!)
— Ты опускаешься… В тебе так много риска. —
О, спорить можно ли! — Я опускаюсь низко,
Когда по лестнице спускаюсь я в подвал.
10-го июня
Пахом Панкратьевич — чудеснейший хохол
И унтер-офицер (не кто-нибудь!) в отставке —
Во мне себе партнера приобрел,
И часто с ним мы любим делать «ставки».
Читатель, может быть, с презреньем мой дневник
Отбросит, обозвав поэта: «алкоголик!»
Пусть так… Но все-таки к себе нас тянет столик,
А я давно уже красу его постиг.
С Пахомом мы зайдем, случается, в трактир,
Потребуем себе для развлеченья «шкалик»,
В фонографе для нас «запустят» валик;
Мы чокнемся и станем резать сыр.
А как приятен с водкой огурец…
Опять, читатель, хмуришься ты строго?
Но ведь мы пьем «так»… чуточку… немного…
И вовсе же не пьем мы, наконец!
18-го июня
Пахом меня сегодня звал к себе:
— Зашли бы, — говорит, — ко мне вы, право;
Нашли бы мы для Вас веселья и забаву;
Не погнушайтеся, зайдите к «голытьбе»!
Из слов его узнал, что у него есть дочь —
Красавица… работает… портниха,
Живут они и набожно, и тихо,
Но так бедно… я рад бы им помочь.
Зайду, зайду… Делиться с бедняком
Познаньями и средствами — долг брата.
Мне кажется, что дочь Пахома, Злата,
Тут все-таки при чем-то… Но — при чем?
22-го июня
Она — божественна, она, Пахома дочь!
Я познакомился сегодня с нею. Редко
Я увлекаюсь так, но Злата — однолетка —
Очаровательна!.. я рад бы ей… помочь!
Блондинка… стройная… не девушка — мечта!
Фарфоровая куколка, мимоза!
Как говорит Ростан — Принцесса Греза!
Как целомудренна, невинна и чиста!
Она была со мной изысканно-любезна,
Моя корректность ей понравилась вполне.
Я — упоен! я в чувственном огне.
Нет, как прелестна! как прелестна!
Вот, не угодно ли, maman, в такой среде
И ум, и грация, и аттрибуты такта…
Я весь преобразился как-то!..
Мы с нею сблизимся на лодке, на воде,
Мы подружимся с ней, мы будем неразлучны!
Хоть дорогой ценой, но я ее куплю!
Я увидал ее, и вот уже люблю.
Посмейте мне сказать, что жить на свете скучно!
Но я-то Злате, я — хотелось знать бы — люб ль?
Ответ мне время даст, пока же — за сонеты!
Прощаясь с стариком, ему я сунул рубль,
И он сказал: «Народ хороший вы — поэты».
3-го июля
Вчера я в парке с Златою гулял.
Она была в коричневом костюме.
Ее лицо застыло в тайной думе.
Мне кажется, я тайну отгадал:
Она во мне боится дон-жуана,
Должно быть, встретить; сдержанная речь,
Холодный тон, пожатье круглых плеч —
Мне говорят, что жертвою обмана
Не хочет, нет, в угоду страсти, пасть.
Прекрасный взгляд!.. Бывает все же страсть,
Когда не рассуждаешь… Поздно ль, рано
И ты узнаешь, Злата, страсти чад;
Тогда… тогда я буду триумфатор!
Мы создадим на севере экватор!
Как зацветет тогда наш чахлый сад!
Мы долго шли. Вдали виднелись хаты.
Пить захотелось… отыскали ключ.
Горячим золотом нас жег июльский луч,
И золотом горели косы Златы.
24-го июля
Вот уж два месяца мы обитаем здесь,
И больше месяца знаком я с милой Златой.
Вздыхаю я, любовию объятый,
И тщетно думаю, сгорая страстью весь,
Зажечь ответную: она непобедима,
Ведет себя она с большим умом.
Мои искания ее минуют мимо,
И я терзаюся… Ну, удружил Пахом!
Зачем он звал меня? зачем знакомил с Златой?
Не знал бы я ее и ведал бы покой.
Больное сердце починить заплатой
Забвения — труд сложный и пустой.
Мне не забыть ее, мою Принцессу Грезу,
Я ею побежден, я ею лишь дышу,
В мечтах ее всегда одну ношу
И, ненавидя серой жизни прозу,
Рвясь вечно ввысь, — в подвал к ней прихожу.
1-го августа
Что это — явь иль сон, приснившийся вчера
На сонном озере, в тени густых акаций?
Как жаль, что статуи тяжеловесных граций —
Свидетели его — для скорости пера
Не могут разрешить недоуменья.
Я Златою любим? я Злате дорог? Нет!
Не может быть такого упоенья!
Я грезил попросту… я попросту — «поэт»!
Мне все пригрезилось: и вечер над водой,
И томная луна, разнежившая души,
И этот соловей, в груди зажегший зной,
И бой сердец все тише, глуше…
Мне все пригрезилось: и грустный монолог,
И слезы чистые любви моей священной,
Задумчивый мой взор, мой голос вдохновенный
И в милых мне глазах сверкнувший огонек;
И руки белые, обвившие мне шею,
И алые уста, взбурлившие мне кровь,
И речи страстные в молчании аллеи,
И девственной любви вся эта жуть и новь!
Какой однако сон! Как в памяти он ясен!
Детали мелкие рельефны и ясны,
Я даже помню бледный тон луны…
Да, это сон! и он, как сон, прекрасен!
2-го августа
То был не сон, а, к ужасу, конец
Моей любви, моих очарований…
Сегодня мне принес ее отец
Короткое посланье:
«Я отдалась: ты полюбился мне.
Дороги наши разны, — души близки.
Я замуж не пойду, а в роли одалиски
Быть не хочу… Забудь о дивном сне».
Проснулась ночь и вздрогнула роса,
А я застыл, и мысль плыла без формы.
3-го августа, 7 час. утра.
Она скончалась ночью, в три часа,
От хлороформа.
Zlata (From “Diary of a Poet”)
24th May 190… year
For ten days we are living in the dacha,
I would not say that I am very glad,
But still… We have the thinnest garden,
Nags carry water behind the fence;
The Finn brings us milk,
And baker rolls (as he must);
The cows moo in our street,
And lady of society – Culture – is far.
How is found in dacha, on the terrace
We “eat” and drink the nasty tea;
Adjoining sight on a grass mattress,
And curse the dacha unexpectedly.
We occupy the pretty outbuilding
With creaking floors, with the wind;
We are resting with heart and with the reason;
Naturally, for boring book again.
We have quite nice neighbors
Maman’s familiar and talks to them;
But for them I didn’t sharpen the pencil,
To blunt it without any theme;
No, gentlemen! Your fameless author
Asks you to “make the ears” for the poem,
What started in dacha in days of summer,
When furiously shined the sun,
When as accepted lilac bloomed…
I started tenderly – isn’t it true?
7th June
Thursday, like Friday, like Monday-Tuesday,
And Sunday, like the whole week on end:
I desperately mope… And if not the cleaner
With whom for three days we have been friends,
I would have drowned, maybe, in the swamp…
But, happily, turned out the cripple;
He always talks to me about God,
And I – of Eros and devil.
As you see, we have nothing in common.
But I am used in the society’s compote
I can commit my ultra-eccentric journey
And do not grieve of multiple viewpoints,
And do not fear differences of ideas.
And – to believe? In the basement of the house
I find people but not “boors.”
Ah, mom’s not right when, in fury,
With base acquaintance, throws to son: “Shoking!”
How frequently heart beats dressed in a tuxedo,
And how it lives in “emissions from the bottom”!
In one maman is right, (I would not argue!)
You are going down. In you there is much danger.
O, can I argue? I go down low,
When I go down to basement on the stairs.
10th June
Pahom Pankratievich – a wonderful Ukrainian
And a commissioned officer (not somehow!) retired
In me a partner he acquired,
And with him we frequently like making “bets”.
Reader, may be, with contempt threw away my diary,
“Alcoholic” calling the poet.
Let it be thus… But table pulls to me somehow,
And its beauty I comprehended long ago.
With Pahom we will go, accidentally, into an inn,
Will ask for our amusement “liquor,”
In phonograph for us we will “launch” the roller,
Will toast and will cut the cheese.
And how I like cucumber with vodka…
Why do you, reader, so strictly frown?
But “thus”… a little a bit… we are drinking…
And we don’t drink at all in the end!
18th June
Pahom to himself called me today:
“Come in” – he says – “right to me.”
Would we find for you merriment
Do not shun, come in into “filth”!
From his words I knew that a daughter he has –
Beauty… works… seamstress,
Their lives are pious and quiet…
But poorly… to help I’d be glad.
I’ll enter, I’ll enter… with pauper to share
The knowledge and means – is duty of the brother.
It seems that Zlata, daughter of Pahom
Is still at something… but – at what?
22nd June
She – is divine, the daughter of Pahom!
I got acquainted with her today. I am fond
Rarely thus, but Zlata – one year old –
Is charming! And would to help her be glad!
Blonde… elegant… not girl – a dream!
Mimosa, porcelain puppet!
How speaks Rostan – Princess Dream!
How clean, chaste and innocent!
She was exquisitely amiable with me!
She liked my propriety.
I – am intoxicated! I am in flame of feelings.
No, so gorgeous, so gorgeous!
Is it not fit, maman, in such environment
And thought, and grace, and attributes of tact…
I made a change in the self somehow!..
I and her will on the water come close, in a boat,
We will be inseparable, we will be friends!
At what price, but her I will buy!
I saw her, and now I love.
Allow me to say that boring is life!
But I to Zlata – I’d like to know – am loved?
Time will answer me – and now – the sonnets!
Farewell to old man, I gave a ruble to him,
And he said, “You are good people – poets!”
3rd July
Yesterday I walked with Zlata in the park.
She was in a brown costume.
Her face chilled in a secret thought.
It seems to me, I got the secret:
She in me fears Don Juan,
Maybe, to meet: the restrained conversation,
The shaking of round shoulders, the cold tone –
They tell me that as victim of deception
He does not want, pleasing passion, to be falling.
Beautiful sight! There is the passion,
When you don’t reason… late or early,
And you will know, Zlata, the smoke of passion;
Then… then I will be triumphant!
On North we will create the equator!
How then will bloom our stunted garden!
We walked for long. The huts were seen from afar.
We wanted to drink… the key we found.
With burning gold burned the July ray,
And with gold burned the Zlata’s braids.
24th July
For two months we here reside,
And more than month I know dear Zlata.
I inhale, embraced by love,
And think in vain, burning with passion
To burn response:
She is invincible, with big mind she conducts herself.
Bypass her my searchings,
And I’m tormented… Well, Pahom makes friends!
Why did he call me? Why did me with Zlata acquaint?
I wouldn’t have known her and I wouldn’t have seen her calm.
The seek to fix with patch the heart
Of oblivion – work is empty and hard.
I would not forget her, my Princess Dream,
I am conquered by her, only with her I breathe,
I always carry her in dreams
And, hating gray life’s prose,
I come to her basement – always tear into heights.
1st August
What is it – reality or dream, dreamt yesterday
On sleepy lake, in dense acacia shade?
How pity is it that statues of heavy graces –
His witnesses – for the speed of feathers
Cannot resolve the misunderstanding.
I am by Zlata loved? I am dear to Zlata?
No! Such intoxication there can’t be!
I dreamt simply… and simply – “poet”!
And all I dreamt: over water, evening,
And languid moon, softening soul,
And this nightingale, in chest the heat burning,
And hearts’ beating quieter and more dull…
I dreamt it all: the sorrowful monologue,
And clear tears of my sacred love,
My thoughtful look, my voice inspired
And sparkling fire in dear to me eyes;
And the white arms, wrapped the neck around,
And scarlet lips, teeming with blood,
And passionate speech in silence of the alley,
And horror and novelty of virgin love!
What dream! How it is clear in memory!
The small details are embossed and clear,
I even recall the pale tone of the moon…
Yes, it’s a dream! And beautiful like a dream!
2nd August
It was not dream, but, to horror, the end
Of my love, of my charms…
Today to me has brought her dad
A short message:
“I gave myself up – I loved thee.
Our paths are different – close are spirits
I won’t get married, and in role of odalisque
I don’t want to be… forget in dream mysterious.”
The night awoke and the dew shuddered,
And I chilled, and swam without form a thought.
3rd August 7 in the morning
He died at night, at three O’clock,
Of chloroform.
Знаком ли ты?
Знаком ли ты с щемящею тоской
Унылых дней без проблесков, без ласки.
Крылатых грёз тускнеют краски,
И ты — один!.. чужой!
И к бездне роковой ведёт тебя стезя…
А можно б счастье знать, волшебнее чар юга!..
Но, где искать тебя, подруга?
И можно б, — да нельзя!..
Are you familiar?
Are you familiar with heartbreaking angst
Of days without caresses, without flashes.
Getting dim are winged dreams’ paints,
And you – alone.. A stranger!
And in the fateful abyss is your path…
Can I know happiness, magical charm of the south!..
But where am I to look for you, my friend?
And maybe – is not allowed!..
Зовущаяся грустью
Как женщина пожившая, но все же
Пленительная в устали своей,
Из алых листьев клена взбила ложе
Та, кто зовется Грустью у людей…
И прилегла — и грешно, и лукаво
Печалью страсти гаснущей влеча.
Необходим душе моей — как слава! —
Изгиб ее осеннего плеча…
Петь о весне смолкаем мы с годами:
Чем ближе к старости, тем все ясней,
Что сердцу ближе весен с их садами
Несытая пустынность осеней…
Called Sorrow
Like woman who has lived, but still
In her tiredness captivating,
Fluffed up the bed with scarlet leaves
That, which is called sorrow by me
And lay down – sinfully, shrewdly,
Towing dimmed sadness of passion.
Inescapable for my soul – like glory! –
Bends her shoulder of autumn…
To sing of spring we will go silent in years:
The closer to old age, clearer all,
What’s nearer to the heart than springs with their gardens
Unsatisfied desert of fall.
Зола в стекле
Казалось бы, что благородство
Есть свойство нужное для всех,
Что в негодяйстве яд уродства
И в пакости — бесспорный грех;
Что не достоинством считать бы
Нам благородство, а — судьбой,
Не волочиться после свадьбы
За первой юбкой площадкой;
Не наставлять рогов мужьям бы
С мимоидущим молодцом,
И не писать бы эти ямбы
С гневом пылающим лицом.
Казалось бы!.. На самом деле ж
Всё по-иному на земле:
В меня за правду злобой целишь
Ты, человек, — «зола в стекле»!
Ash in glass
It seems that nobility
Is quality needed for everyone,
That poison of ugliness in villainy
And in dirty tricks – indisputable sin;
That not as dignity to count
Nobility, but – fate,
Not to drag after wedding
After a platform with first skirt;
Not to instruct horns to the husbands
With hotshot that has gone past,
And not to write these iambs
With fire of flaming face.
It seemed.. Indeed – as
Alien on the earth:
In me you aim after spiteful truth,
You, man, - “Ash in glass”!
Зощенко
— Так вот как вы лопочете? Ага! —
Подумал он незлобиво-лукаво.
И улыбнулась думе этой слава,
И вздор потек, теряя берега.
Заныла чепуховая пурга, —
Завыражался гражданин шершаво,
И вся косноязычная держава
Вонзилась в слух, как в рыбу — острога.
Неизлечимо-глупый и ничтожный,
Возможный обыватель невозможный,
Ты жалок и в нелепости смешон!
Болтливый, вездесущий и повсюдный,
Слоняешься в толпе ты многолюдной,
Где все мужья своих достойны жен.
Zoschenko
“How thus you babble! Alas!”
Kindly and shyly he thought.
And smiled the glory of this thought,
And nonsense flowed, losing the shores.
The nonsense blizzard began to whine, -
The citizen expressed himself roughly,
And the whole tongue-tied country
Pierced into hearing, as in a fish – harpoon.
Incurably-dumb and insignificant,
The possible impossible philistine,
You’re pitiful and in absurdity laughable!
Chatty and omnipresent,
You hang around in a large crowd,
Where all husbands are worthy of their wives.
Зреющая книга
Взыскатель полного безлюдья,
Обрел я озеро в лесу.
В храм смоляного изумрудья
Свою любовь перенесу.
Ты, Ульястэ, в миниатюре
Всю жизнь мне снящийся Байкал:
Не те же ль вспыльчивые бури?
На берегах твоих смолистых
И над прозрачной глубиной
Роится столько чувств пречистых
Моей тридцать шестой весной.
Баюкающая ли сизость,
Оторванность ли от людей,
Поющая ли в сердце близость
Подруги найденной моей,
Но только в храме смольных игол
И струйчатого ветерка
Байкальчатого озерка
Я чувствую, как зреет книга.
Maturing book
A seeker for full desolation,
I took the forest and the lake.
Into the temple of emerald resin
My love I will take.
You, Ulyaste, in miniature
All life Baikal of which I dreamed not:
Not these are hot-tempered storms?
Not this is site of icy rocks?
On your resinous shores
And transparent blue over
Swarm so many pure feelings
On my thirty sixth spring.
Thus lulling bluishness,
Or torn away from men,
Singing heart’s nearness
Of my found girlfriend,
Not only in the temple
Of tar needles and streamy wind
I feel the lake of Baikal,
As the book has matured.