Глава 1. Эхо

У Элси губы рыжее, чем апельсин, слаще сахара, и волосы им под стать — темнее мёда. У Элси улыбка в сто тысяч ватт — Хосок ослепнет когда-нибудь, и ни мига не пожалеет. Ведь тогда её образ точно отпечатается на сетчатке и будет с ним вечность, не так ли?

Хосок не сводит с неё глаз. А она смеётся, свешиваясь с края Водной Клепсидры в парке, плещет на него водой. И как не боится? Тёмная глубина фонтана щерит мокрую пасть — возможность свалиться исчисляется микро-шансами, а там механизм на дне мигом возьмёт в оборот, не успеешь моргнуть, как будешь в эндапе.

Хосок пугается за неё, хватает за руку, оттягивая на себя. Обнимает за талию, зарываясь в рыжину волос, облегчённо выдыхает… Вот так. С ним, в его руках — она точно в безопасности. Чистая, свежая, прекрасная и смеющаяся — вся до кончиков пальчиков его.

Он невольно поднимает глаза на Клепсидру. Под каплями звенят по краям мелкие чаши халф-декад, восходят к декадам, сдвигаются выше в хектады побольше, а совсем высоко, уже почти пустой — цикл заканчивался совсем скоро, — висит огромным вибрирующим медным пузырём килада. Где-то в глубине подсознания рождённая дрожь на секунду сбивает дыхание, и Хосок только крепче вжимается в податливое нежное тело.

Элси, Элси, Элси… его надёжный барьер от собственных страхов.

— Любимый, чем тебя так пугает всего-то лишь мерная клепсидра?

Нежный голос, мягкая улыбка. Глаза, блестящие от лучей Халоса. Кровь Хосока начинает бежать быстрее.

— Неумолимостью… — шепчет он, опуская взгляд. Как объяснить необъятную бездну, которую он вечно видит под крепко сжатыми веками? Зачем людям пришло в голову воплотить визуально свой самый страшный, ни на миг не отпускающий ужас — бег времени?

Элси смеётся. Чистая музыка, мелодия жизни. Звон золотых шестерёнок, как в тончайшем ювелирном изделии, что Хосок прячет до поры в кармане.

— Сто пятьдесят циклов — тебе мало? — лукаво улыбается она, переплетая их пальцы, уводя от пугающей громады посреди парка. Звон капель о медь всё равно догоняет Хосока, тревожа мысли.

— А разве это много? — улыбается он, силой воли отгоняя дурные мысли. Не стоит портить мрачными размышлениями общий выходной. И так с трудом отпросились у Наставников отпустить их вместе в день Хорошей Погоды — а то в сезон урожая на улице то дождь, то туман. В конце концов, в Мире столько приятных вещей! Например…

— Идём, — шепчет он, утягивая Элси к Аркам.

Вперёд, вперёд — мимо Арки Трудолюбия и Арки Вдохновения, миновать Арку Дружбы и замереть, застыть, развернув к себе Элси, чтобы поймать на её лице бесценное удивление. Тонкие пальчики прижаты ко рту, а глаза вскинуты вверх: переплетение оловянных стержней и медных шестерёнок в Арке Взаимопонимания вырисовывают форму липового листа.

Кто был архитектором, сотворившим Арки, кто сделал эту, надеясь на сотрудничество учёных мужей? Кто первым обозвал её Аркой Любви? Кто первым сделал под ней предложение?

Хосок не знает. Его сейчас мало волнуют события прошлых циклов, ибо он весь мысленно в циклах будущих. С Элси…

— Ты не можешь… — шепчет недоверчиво Элси сквозь пальцы. Как ломтики дыни — хрупкие, тонкие, нежные и сладкие. Хосоку ужасно хочется их лизнуть — наклониться, провести языком, до рыжины апельсиновых губ. Но он усмиряет гудящую внутри бурю, тянет из кармана изящно собранную из резных деревянных пластин коробочку.

Негромкий щелчок магнитного замка, и лучи Халоса пляшут звёздами на изящном сплетении бронзовых проводов, платиновых рычажках, золотых шестерёнках. Весь кулон — идеальная форма листка липы, с ажурными краями.

Хосок глубоко вдыхает. Раз, другой, третий. Он не волновался так никогда, даже когда сдавал последний экзамен на Магистра Бионики. Его сердце билось так сильно только раз — когда на балу Безликой Маски его познакомили с Элси…

Сердце не просто бьётся, оно захлёбывается, и кажется, что ему в такт отдаётся напротив сердце Элси.

— Я сейчас с ума сойду, — шепчет девушка, но глаза её устремлены не на кулон- Предложение — высший символ отношений, безоговорочное признание, мольба и обещание. А на него. Только на него. Хосок видит восторг и упоение им, только им, и это вливает в него столько храбрости! Мог бы сейчас — вскочил бы в хеликоптер, рванул бы ввысь, до самой Небесной Тверди, и никакой страх высоты его бы не остановил. И если Элси скажет «да», подставит ладони под падающий лист — ему больше никогда-никогда ничто на свете не будет страшно.

Хосок сглатывает сухим горлом. Тянет заплетённую колоском цепочку, черенком припаянную к листку, поднимает на уровень глаз…

Кулон медленно крутится, и перед Хосоком сменяется блеск серебра, платины, золота, тихий серебряный звон, на блеск глаз и улыбку Элси, её дыхание, напоённое апельсинами и дынями, и сладостью поцелуя, который она вот-вот ему подарит.

Ладони Элси падают вниз, складываются лодочкой точно под кулоном. Её улыбка ярче лучей Халоса, а свет в её глазах мог бы согреть тысячу городов.

Хосок разжимает пальцы.

Кулон, крутясь вокруг своей оси, устремляется вниз. Минует глаза Элси, и губы Элси, и чёрный открытый топ Элси…

И падает на мелкий серебристый песок под Аркой. Будто ладоней Элси и не было никогда на его пути. Хосок всего лишь моргнул — вместо глаз Элси, губ Элси, волос темнее мёда и дыхания сладкой дыни видит перед собой, ощущает перед собой лишь беспросветное ничего, пустоту парка и бесконечный ряд Арок, ведущий во тьму.

Глава 2. Отсчёт

Наверное, он мог бы пойти… ну нет, точно не домой. Нынче дом равен Элси: безликий апарт Дважды Магистра, с серыми стенами, серой мебелью, серым самым-самым необходимым текстилем был превращён в обитель покоя, уюта и заботы. Шторы сменились на бережно-бежевые, с узорчатым паттерном пальмовых листьев; откуда ни возьмись появились покрывала из легчайшей, мягчайшей шерсти, на которых невозможно приятно было нежиться в Дождливые Дни, кутаясь в тепло и запах Элси под боком; песчаные фигурки, цветы, вазы и свечи, неброские, нераздражающие цвета… Давно ли Хосок, полностью посвятивший себя Науке, безусловно царившей до Элси в сердце — хотел домой? Никогда до неё.

И не к себе в лабораторию. О да, там его ждали: безупречно выстроенные на столах приборы, ожидающие его прихода детали и механизмы, прекрасные в своей чистоте белые листы — в терпеливом ожидании, когда ровный почерк Хосока заполнит их новым смыслом, верным, идеальным и точным. Он бы точно мог уйти туда — сразу после того, как мрачная громада РЭСа над головой бесшумно поднялась и скрылась в высоте, покидая Парк над Аркой Взаимопонимания. Вот только…

Бездна эндапа накрыла мгновенным застарелым ужасом — и больше не отпускала. В этой беспроглядной тьме не помогла бы никакая работа, ни один самый интересный эксперимент — ибо после него ждала только холодная пустота без Элси…

Хосок обнаруживает себя на пороге апартов Пак Чимина, тупо давящим на рычаг, отчего за дверью неумолчным визгом раскатывается безумная трель звонка.

Чимин, друг, который терпеть не может громких звуков, вылетает из-за двери, хватая за руку и сам начиная орать из-за прерванного покоя в День Хорошей Погоды:

— Да ты совсем с ума…

Внезапное молчание характерно — Чимин наконец видит его выражение лица. Не зря они столько лет знают друг друга, и Арка Труда — их постоянное место встреч.

— Что… — прерывает себя Чимин на полуслове, застыв в коридоре.

Он молчит. Он смотрит. И Хосок тоже смотрит, в странной ясности зрения видя вдруг такую же странную не-зрелость Чимина, лучшего коллеги в мире, Трижды Магистра. Тот будто застрял в юном возрасте, студентом на первом курсе Бионики, когда каждая страница научной книги — откровение Мира, а каждый эксперимент — итог всей жизни. Ни капли стремления дойти до конца, лишь спокойное изучение всего, что под руку попадётся. Ни капли страха, что движет поистине настоящими гениями.

— Кто? — тихо меняет вопрос Чимин, и теперь Хосок видит ту эмоциональную глубину, которой не видел раньше. Кто с кем из них дружит? Он ли, вечно обращающийся к Чимину исключительно по деловым вопросам, или Чимин, заботящийся о нём неустанно? А ещё Хосок видит, как боится Чимин его ответа. Странно ли то, что в нём вспыхивает и гаснет на миг злобное удовольствие оттого, что Чимин испугается теперь тоже?

— Элси.

Чимин смотрит. Не моргает, просто смотрит, и его сочувствие в глазах безбрежно и просто невыносимо.

— РЭС? — тихо спрашивает он.

Хосок мотает головой, опускает взгляд. Мир давит на него тяжестью гранитной глыбы, и он сам опускается на пол, будто колени отказываются держать весь этот гранит, впридачу к личному горю.

— Зафиксировал. Улетел, — глухо говорит он в сложенные на коленях локти. В темноте рукавов привычной чёрной куртки хорошо. Там тихо, и темно, но в этой тьме не страшно совсем, потому что она всё ещё пахнет Элси…

Кажется, Чимин тихо опускается рядом.

— Я… сочувствую. Хосок, слушай… — и он замолкает. Что можно сказать, когда это ждёт каждого в Мире? Просто эндап?

Рано или поздно, так или иначе…

Но почему с ней???? Почему так, почему рано?

Хосок резко вскидывает голову.

— Что фиксирует РЭС?

— Что? О чём ты? — тревога и боль, боль и тревога в глазах напротив. И тревоги всё больше, как отзыв на пароль безумной надежды в глазах Хосока.

— Что фиксирует РЭС? Зачем вообще эти клятые ящики опускаются на каждом моменте каждого эндапа? Проклятье, Чимин, ты же ради этого на Третьего Магистра пошёл!

— Хосок, друг, успокойся. Ты же сам прекрасно знаешь — через сто интервалов тебе отдадут запись. Точнее, вряд ли тебе, вы не были ещё на Связующей Церемонии — значит, её ближайшим указанным родственникам… — речь Чимина льётся ровным успокаивающим ручейком, но ему ли, лучшему другу, не знать, как раздражает Хосока вода? Что отстукивает бездушно время своими «кап-кап» в Мерных Клепсидрах? — У неё вроде два брата было? Вот, через сто интервалов. Им отдадут, и ты увидишь, что зафиксировал РЭС — миг с Элси и следующий миг уже без Элси…

— НЕ СМЕЙ!!! Не смей так говорить! Она… она…

Резкий срыв, как первый вестник Плохой Погоды — порыв ветра в Хороший День, пробирающий до костей и тут же исчезнувший. Но уже понятно, что Метеозонды там, наверху, готовы раскрыться, и серый холодный дождь скоро прольётся на землю.

Чимин отшатывается, слишком часто моргая и всматриваясь в Хосока. А тот вздыхает в сторону — растерянный, ничего не понимающий в себе самом — как так? Голос сам по себе взлетает вверх, кулаки нервно сжимаются, ярость разрядами молний мчит по венам — неподконтрольная, глупая, освобождающая…

— Слушай, — тихо говорит Чимин, как-то робко прихватывая рукав куртки Хосока пальцами. Но тянет за собой настойчиво, вверх, подняться с заиндевевших ног, и тащиться за другом куда-то вглубь апартов. — Слушай, тебе нужна инъекция этанола. Небольшая. Я понимаю, это запрещено, но я клянусь, никому не скажу. Ты очнёшься завтра утром со свежей головой, с утихшей болью, а потом вы с её братьями проведёте церемонию…

— Что ещё фиксирует РЭС? — голос глух, будто эха нет в апартах Чимина — стильных, чистых, бело-неоновых, где каждая шестерёнка блестит стерильно от новомодного белого лака, а каждый поршень изящен серебристой отделкой. Хосок позволяет себя тянуть, но мозг сам по себе что-то фиксирует, что-то вычисляет, пока глаза прикипают к пальцам Чимина, шарящим по рычагам скрытой панели. Самая нижняя дверца шкафа открывается, и пар оттуда клубится свидетельством запрещённой морозильной камеры, доказывает тайную вину Чимина.

Он и не знал, что Чимин настолько бесстрашен. Или глуп.

— Я не буду.

Шёпот пронзает струящийся из морозилки пар. Руки Чимина, окутанные этими клубами холода, будто возятся сами по себе: осторожно вынимают прозрачный пузырь с самого верха, достают шприц, иглу, вонзают в бок, набирая полную дозу. Пришлёпывают на место укола кусочек такой же плёнки, заботливо лежащей рядом в отдельном крохотном биксе.

Изумлённые глаза на шёпот Хосока над белым дымом — и тревога, тревога, тревога…

За него.

Хосок ищет в своём сердце хоть унцию той же тревоги — за Чимина. Слишком привычные движения, слишком мало жидкости в пузыре, слишком Чимин лёгкий, чтобы так справляться с личными безднами. Но всё становится легко, когда под рукой партия запрещённого вещества?

— Что ещё фиксирует РЭС? — Хосок заранее перебивает вопросом проглоченное Чиминово «Почему не будешь?» Тревоги нет, есть сожаление и холодное, странное отстранение, безжалостное, как время, что теряет Чимин, втихую закидываясь этанолом.

Потому что нельзя выбрать, в какую из пропастей падать. Она суть одна — а ты просто врёшь себе, незаконно и бездарно пытаясь сбежать от страха перед эндапом, друг Чимин.

— Хосок, друг, послушай…

— Что ещё скрывает РЭС!!

Чимин облизывает губы. Рука падает вниз, игла в шприце блестит соблазнительной каплей забвения… хотя бы интервалов на двадцать из ста.

Он медлит, оценивая слишком лихорадочный взгляд Хосока, трепет тёмных ресниц, что не прячут глухо рычащей внутри ярости.

Хосок делает шаг вперёд и забирает шприц.

— Я вколю этанол. Но при условии — ответь на вопрос. Что фиксирует РЭС? Что ещё, кроме того, что нам отдают на церемонии прощания на дискорде?

Облегчение птицей надежды мелькает в глазах Чимина. Хосок — друг и коллега. Он ведь не будет ему лгать? Даже если ответ его не устроит…

— Хосок, я не знаю. Я не лгу тебе, коллега — допуск на платформы РЭСов только с третьего курса. Всё что мы изучаем, вся Рэсионика пока — это соединение бионики и механистики в РЭСах, но принцип их внутренней работы — только после допуска на Платформы…

— Ты лжёшь мне в лицо и говоришь, что не лжёшь! Ты же сам хвастался вчера о полученном допуске!

— Да я его только что получил! И собрался знакомиться со Смотрителем завтра, чтобы сегодня отдохнуть в День Хорошей Погоды! — Чимин кивает на столик у изогнутого светлого дивана.

Личный жетон Пак Чимина: матовая пластина из золота, знак Трижды Магистра, весь в тонкой чеканке персональных кругов и линий. И рядом перламутрово отливает платиной механизм допуска на Платформу — Место над Погодой, обитель РЭСов…

— Зачем ты вообще туда пошёл?.. — рука со шприцом бессильно падает вниз, и так же бессильно падают слова между ними, трещинами рисуя пропасть.

Чимин её не видит, не слышит, не чувствует. Для него Хосок — всего лишь коллега в шоковом состоянии. Друг, лишившийся девушки…

— На Платформах отлично платят, — еле заметное движение плеч, чуточку виноватое, чуточку усталое от того, что приходится объяснять одно и то же в сотый раз. — А ты же знаешь, я люблю роскошную жизнь… Хосок, ты обещал — коли!

Хосок колет. Змеиным движением скользит вперёд, безошибочно находит вену на шее — и колет порцию этанола Чимину.

Проклятие склеивает губы Чимина, так и не успев вылететь в воздух. Кажется, первую порцию он принял вчера вечером, сразу после работы.

Говорят, вторая может быть смертельной.

Но может — и нет.

Отброшенный шприц с тихим шорохом катится под роскошное белое кресло. Сколько стоит содержать такое? Как можно так бездарно тратить собственные ресурсы — ради сиюминутного удовольствия опустить пятую точку в эту роскошь?

Хосок успевает подхватить коллегу под плечи, мягко опустить на пушистый густой ворс ковра. Глаза Чимина закатываются, в уголке губ застывает капелька слюны. Кажется, голову нужно развернуть набок, чтобы он не захлебнулся?

Хосок разворачивает. Кладёт под голову подушку, задёргивает штору. Перед тем, как схлопнуть две полосы тяжёлой ткани, пристально смотрит в небо.

РЭСы чёрными точками висят в Поднебесье, отражая яркий свет Халоса. Ни один не летит в сторону Чиминовой Обители. Их неподвижность вселяет странную уверенность, будто он всё сделал правильно. Точно, быстро и верно.

Он отряхивается, как собака после холодной воды, странной дрожью скидывая с себя оцепенение. Отсоединяет колокольчик звонка от цепочки рычага снаружи, чтобы никто не побеспокоил Чимина. Переводит внешнее колесо двери в положение «не дома». И глухо захлопывает дверь, идёт к лифту, ведущему на верхний этаж, к станции монорельсовой дороги.

Сквозь ткань кармана бедро Хосока колет зубчиками краёв жетон допуска на Платформу.

Глава 3. Инициация

Халос греет невыносимо. Разгар Дня Хорошей Погоды — ад для Хосока, одетого в неизменно чёрное, даже для утренней встречи с Элси. Утренней? Это было так давно? Разве не миллион интервалов прошло с тех пор, как её лицо просто исчезло?

Всего лишь два. И девяносто восемь до мига, когда РЭС опустится перед домом её братьев, выплюнет из металлической щели прозрачную пластину-дискорд, на которой миг «до» и миг «после» — два оставшихся доказательства её существования, всей её жизни в этом Мире. Что остаётся? Только память…

Жетон допуска на Платформу глухо постукивает о кулон в кармане. Мерный стук монорельса над головой, где он крепится к крыше вагона, привычно настраивает мозг Хосока на рабочий лад. Всё вдруг превращается в задачу — как каждое утро, когда он по другой ветке едет в родную лабораторию. Шаг за шагом, действие за действием — взломать систему Мира, расковырять тайну, узнать, понять, зафиксировать — в очередной раз выйти победителем…

Доехать на монорельсе до площадки хеликоптеров.

Выдать себя за Пак Чимина, новичка, которого не знает Страж.

Долететь до Платформы.

Выдать себя за новичка Пак Чимина, которого не знает Смотритель, второй раз.

Познакомиться со Смотрителем.

Понять хоть поверхностно работу РЭСов.

Найти тот, что спустился за Элси…

Стройный ход мыслей рушится, едва её образ заполняет сознание. Монорельс отбивает колёсами над головой имя — Эл-си, Эл-си, Эл-си, Эл-си… Боль хлещет сквозь открытые в День Хорошей Погоды окна, поглощает воронкой тоннеля. Но вагон вылетает снова на свет, а Хосок — нет. В темноте так и остаётся, мучительно без малейшей возможности осязать, обонять, видеть губы рыжее, чем апельсин, волосы с запахом мёда, тонкую талию под ладонями, колени на его бёдрах…

Боль-ше нет, боль-ше нет, боль-ше нет, боль…

Найти РЭС, что спустился за Элси. И…

И что? Эндап — это мгновенно. Это навсегда. Это необратимо.

Но откуда тогда у Хосока такое невозможное для учёного, оперирующего только фактами, почти непотребное, лютое чувство под самым сердцем — она где-то там?

Валик сиденья под откинутой головой давит на шею, глаза закрываются будто сами по себе, чтобы не видеть мелькающих за окном зданий, мостов, монорельсов, людей. Хосок умеет ждать — например сейчас, — что же расскажет ему Смотритель.

Страж Сэйшн, будто никогда не меняющаяся чёрно-золотая Сэйшн, вся в шестерёнках и проводках самодельных украшений, плавно выходит ему навстречу. Слепая Сэйшн, способная уловить свист крыльев пролетающего воробья в ста милях отсюда, по дрожи металла под ногами учуяв, что к ней посетитель, ждёт его у входа.

— Ч… Пак Чимин, прибыл для посещения Платформы, с ознакомительной экскурсией…

— Приветствую, Трижды Магистр, — отвечает Сэйшн, постукивая длинным ногтем по щели Считывателя. Хосок с похолодевшим сердцем опускает жетон в узкую прорезь. — Решили пожертвовать Днём Хорошей Погоды ради Платформы?

За прозрачным стеклом видно, как жетон своими шестерёнками, кругляшами, выпуклостями касается стержней Считывателя. У Хосока начинает дёргаться веко каждый раз, когда те задерживаются на сотую долю мига, чуть замедляясь при прохождении механического лабиринта.

— Это слишком интересно, чтобы ждать целый день, — пересохшими губами толкает Хосок наружу слова. Холод прорастает льдом по жилам и венам, наполняя решимостью.

Он всё равно пройдёт к хеликоптерам. Даже если придётся пройти через Сэйшн, каждый брелок, подвеска, побрякушка которой — смертельное оружие.

— Похвально ваше рвение к Науке, Пак Чимин, — произносит Сэйшн. С тихим стуком жетон выпадает из цепких челюстей механического лабиринта, и лампочка на поверхности загорается зелёным. — Вы не зря трижды Магистр.

Турникет распахивает чуть ржавые части ворот, и Хосок, забрав жетон, заходит внутрь. Площадка под ним дрожит — приближается следующий монорельс, и в голове мелькает мысль, что можно ещё вернуться. Выйти обратно, под крышу. На остановку, где нет гуляющего пронзительного ветра площадки. Сесть в вагон, уехать в апарты Чимина, вызвать ему спасателей. А когда они увезут его в хоспиталь, вскрыть морозилку и закинуться этанолом…

Двадцать интервалов забвения из ста. Точнее, из девяноста семи.

Сэйшн молчит, пока её тонкие, как стилеты, шпильки выстукивают ритм по металлу площадки, ведёт его к ближайшему подходящему хеликоптеру. Шар, плотно наполненный гелием, корзина из железных пластин под ним, увешанная ромашками пропеллеров со стальными острыми краями — дурная идея высовывать руку за пределы корзины. Хосоку кажется, что он заранее задыхается, ещё не поднявшись на высоту. Взгляд невольно цепляется за пышные формы Сэйшн, пах невольно пронзает иррациональным больным желанием, будто мозг — всегда покорный, строго структурированный мозг Хосока наконец осознал всю жуть эндапа Элси, и в отчаянной безумной попытке пробует сбежать в мир простейших удовольствий.

Хосок делает шаг в узкую высокую корзину. Над ним гудит пламя горелки, пол покачивается, и он невольно хватается за выглаженные сотней чужих рук поручни внутри.

— Не забудьте надеть на высоте кислородный баллон, Трижды Магистр, — предупреждает Сэйшн, касаясь пульта. Железные лапы с тихим скрежетом отпускают корзину, пока Хосок судорожно оглядывается, ища на стене глазами кислородную маску. — Удачной экскурсии, Ч… Чимин Пак.

Страж насмешливо салютует, когда хеликоптер отплывает от площадки и взмывает вверх. Последнее, что Хосок видит в узком окне — чёрные очки Сэйшн, которые пристально смотрят будто прямо ему в лицо. Ядовитая уверенность в том, что она догадалась, плавится в подвздошье. Слепая Сэйшн догадалась, что он не Пак Чимин! Значит, вернуться Хосок должен на другую площадку.

Хеликоптер стремительно мчится вверх, трос с шелестом уползающей гадюки раскручивается под днищем от площадки до Платформы. В корзине скрипит металл сочленений, над головой хлопает парусина, гудит горелка, и ветер хлещет по отточенным граням пропеллеров-ромашек. Он его враг, этот бродяга-ветер, он разрывает Хосока на части своим свистом.

Хосок — безумно влюблённый, Хосок — равнодушный учёный, Хосок — частичка Элси, Хосок — сосредоточенный контролёр экспериментов, Хосок — жаждущий знаний дважды Магистр, Хосок — тающий в её объятиях… И все эти части в такт ветряному ритму сражаются между собой, заставляя лишь крепче впиваться ладонями в поручни корзины. Хосок задыхается, и серебро застывает в глазах, болезненно затягивая зрение. Он с трудом втягивает широко открытым ртом воздух, осознавая, что ему и правда трудно дышать. Хватает кислородный баллон со стенки, непослушными пальцами надевает маску, откручивает вентиль — и его отпускает с первым глотком чистого, сладковатого, пахнущего озоном воздуха. Только серебро из глаз инеем колет щёки.

Уродливый хобот кислородной маски Смотрителя — первое, за что цепляется взгляд, едва нога касается Платформы. Галолит мягко пружинит под подошвами, вибрация от сотен пропеллеров под Платформой заставляет ноги дрожать. Длинный кожаный плащ и острый антрацитовый взгляд над маской снова заставляют задыхаться.

Здесь страшно. Здесь до безумия страшно, перил на Платформе нет нигде, а Хосок слишком близок к краю. Он оправдывает два поспешных шага и руку, вцепившуюся в рукав кожаного плаща Смотрителя, именно страхом высоты — а никак не тем, что ждёт его внизу.

Говорят, падать не страшно. Говорят, эндап случается ещё по дороге — до приземления и ужасающей боли от удара.

Презрительный фырк из-под маски, отчётливо-болезненный для самолюбия, заставляет разжать пальцы. Смотритель молча кивает на Считыватель, и Хосок всё ещё слегка трясущейся рукой, очень стараясь не смотреть выше пола, чтобы даже краем глаза не объять пустоту за Площадкой, повторно закидывает туда жетон. Смотритель молчит, не двигается. Это невыносимо почему-то именно сейчас: Хосок молчаливый, из которого слова клещами не выцепишь, ужасно хочет сказать хоть что-то, слова просто разрывают его рот и рвутся наружу. Он глотает их с каждым новым движением механизма, пока тот рычажками считывает напечатанные на пластине Чимина круги и линии.

Громкий стук выпавшего пропуска как конец пытки; Смотритель кивает ему, приглашая за собой, и они сквозь пронзительный ветер входят в будку на самом краю Платформы.

Будка крохотная — едва два шага между ними, и лестница вниз за спиной Смотрителя — там, под Платформой, наверняка личное пространство. Не может же он торчать здесь интервал за интервалом без отдыха до следующей смены?

У Смотрителя под маской странно юное, невыносимо прекрасное лицо. Хосок, никогда в эмпатию не умеющий, вдруг чутьём невесть откуда точно понимает, что Смотритель здесь не потому, что отлично платят, или потому что работа ответственна и престижна — он сбежал от тех, внизу, заполучив себе всю Небесную Твердь в личное пространство, эту пугающую глубину и необъятную широту, насколько хватает взора.

— Ким Сокджин, — коротко представляется Смотритель. Слишком коротко, слишком резко, без приветствия, без привычного «Трижды Магистр» — три Высших, иначе сюда просто не пустит Сэйшн, слепая, смертельно опасная Сэйшн. — Ты не он.

Хосок бледнеет. Он точно знает, что эту бледность не скрыть никакой маской — даже натяни он ту, что стянул полмига назад. Оружие в руках Смотрителя Ким Сокджина вдруг становится реальной угрозой — когда эндап щерит пасть не из пустоты, а из ошмётков собственной плоти, кружева разлетающихся капель крови, пока не исчезнешь так же, как Элси…

Мысленный образ отрезвляет. Страх куда-то девается — с её именем просачивается сквозь галолитовый пол, и сам исчезает в эндапе.

— Не кто? — без приветствия, без уточнения, не подтверждая, но и не отрицая имя с пластины, произносит Хосок. Холод Платформы замёрзшими кристалликами стучит в крови, остужает мозг. Приоритет увидеть миг «до» и миг «после» стучит в макушку.

— Не Пак Чимин. Трижды Магистр, даже в процессе приёма знаний, так не трясётся от страха высоты. Новичков тренируют с первого дня обучения и не допускают на Платформы, пока те не пройдут экзамен на бесстрашие перед Бездной.

Чимин, заботливый друг и коллега Чимин… Что же ты ни разу не упомянул о своих тренировках?

А слушал ли когда-нибудь Хосок о том, что рассказывал Чимин? Мысль о том, что надо бы всё же вызвать ему спасателей, растворяется в досаде. Чимин, холодный, неподвижный, застывший на ковре в своей роскошно-белой гостиной, вычеркнут ныне из забот Хосока — у него и так слишком мало интервалов до…

— Кто ты?

Молчание. Слова, так рвущиеся изо рта, склеивают намертво челюсть; взгляд невольно скользит по длинному кожаному плащу, по винчестеру, мечется мимо холодного прекрасного лица — за плечо, где громада ближайшего РЭСа загородила полнеба…

— Кого ты потерял?

Взгляд, выдав Хосока, прикипает обратно к Сокджину. Угрюмый, отстранённый, но вдруг между складок микромимики, как между строк, читается забота и сочувствие.

Он не станет применять оружие. Такой — точно не выстрелит.

— Как ты… узнал?

— Ты не первый, кто теряет.

Хосок молча тянет руку к карману. Кулон-Предложение, липовый лист, тончайшая вязь шестерёнок и проводов, висит на цепочке между Смотрителем и Дважды Магистром, крутясь, отражая лучи Халоса.

— Не поймала? — только и спрашивает Сокджин. Ружьё ленивым движением примагничивается к стенке; Сокджин прислоняется к противоположной, складывая руки на груди. Сочувствие теперь слышно в голосе — а ещё усталость, нечеловеческая огромная усталость, и Хосок вдруг разом понимает, зачем Смотрителям нужно оружие.

Он не первый такой на этой Платформе. И точно не последний.

— Он прошёл сквозь её ладони.

При мысли о том, что бесконечность страха перед эндапом исчисляется сотнями душ, а не всего лишь одной его собственной, в нём что-то теплеет. И наполняет решимостью — Хосок точно должен узнать, что с Элси, ибо тогда этим, остальным, что раз за разом не обманывают слепую Сэйшн, раз за разом смотрят в дуло ружья, в антрацитовые сочувствующие глаза Смотрителя — им тоже станет легче.

— И что же ты хочешь?

— Мы не успели заключить Соглашение. Мы… я ей никто… фактически.

Сокджин кивает.

— Дискорд отдадут ближайшим родственникам…

Молчание тягучей тоской наполняет узкую каюту.

— Я Чон…

— Тихо, — прерывает его Сокджин. — Мне совершенно не нужно этого знать.

Он разворачивается к стенке с ружьём — там, выше, примагничены ключи. Десятки и десятки, витые, ажурные, квадратные, прямоугольные — кажутся бессмысленной коллекцией шутовских безделушек, латунных, медных, бронзовых, оловянных… Но каждый — ключ от РЭСа.

— Где?

Хосок сглатывает. Он готовился врать, уговаривать, угрожать — а вот вытолкнуть наружу всего лишь координаты просто не в силах…

— Под Аркой…

— Я понял, — перебивает Сокджин.

Горечь неумолимости наполняет Хосока до краёв. Он не первый, кто терял. Он не первый, кому так сочувствует Смотритель. Что он сделает дальше? Нарушит правила? Заберёт дискорд раньше ста интервалов, отдаст ему, в обход братьев? Или… или всё же Трижды Магистр может сделать… копию?

Снова натянуть маску, открутить вентиль, вдохнуть сладковатый озоновый воздух — и шагнуть за Смотрителем снова на пружинистую Платформу. Она чуть покачивается под ногами, и Хосока накрывает желание встать на колени и ползти — так кажется надёжнее. Но страх скатиться с Платформы всё ещё слабее страха выказать слабость — и он шагает след в след за Сокджином, не сводя глаз с кожаного капюшона. Только бы не отвести взгляд, не увидеть пустоту…

РЭС нависает тёмной громадой над Хосоком, как механическое воплощение давнего ужаса. Он же был меньше, когда спускался за Элси? Или ему так казалось?

— Не вздумай касаться стенок РЭСа — в нём внутренняя система защиты. Коснёшься без этого, — Сокджин натягивает тонкие кожаные перчатки, — он выкинет иглу с парализующим ядом. Потом двадцать пять интервалов будешь очухиваться, не меньше.

Хосок слышит, как скрипит ключ в скважине массивного люка. Тот с тихим шипением отъезжает в сторону, обнажая тёмный зев, от которого пахнет смазкой и холодным металлом. Гудящую голову, в которой металлическим ритмом глухо бьёт колокол в такт шагам Смотрителя, Хосок списывает на высоту. Сокджин шагает первым, Хосок, стиснув зубы, следует за ним.

Внутри тесно, как в чреве механического левиафана. В кабине едва помещаются двое, их разделяет меньше шага, и Хосок механически отмечает, что от Сокджина пахнет так же, как на платформе — холодом, небом, и пустотой. Свет мерцающих ламповых панелей заливает желтоватым сиянием стенки, испещрённые мелкими отверстиями, с циферблатами, рычагами и рядами гнёзд для перфокарт.

На одной из стенок два экрана из матового стекла, под ними — круглые клавиши со странными знаками, ещё ниже узкая щель за латунной заслонкой.

— Система визуализации данных, — глухо сквозь маску произносит Сокджин. Его пальцы в тонких кожаных перчатках замирают над клавишами. — Один РЭС отслеживает только один небольшой район, конкретно этот — Парк Водной Клепсидры и Арки.

Хосок закрывает глаза. Названия из уст Смотрителя режут болью по сердцу снова, стоит памяти вырваться из оков воли, воссоздать перед мысленным взором два мига: есть Элси — нет Элси… Три интервала… Неужели всего три интервала назад?

Голос Хосока звучит хрипло, когда он выдавливает из себя время. Сокджин без комментариев вводит информацию под натужное гудение механизмов. На экранах со скруглёнными углами плавает молочный туман, формируя нечто в своей глубине.

Хосок автоматически откручивает вентиль кислородной маски до предела, но воздуха всё равно не хватает. Сердце бьётся так, что способно разогнать до максимума любой двигатель.

На левом экране возникает Элси. Как живая. Ладони сложены лодочкой на уровне талии, улыбка ярче лучей Халоса, а свет в глазах может согреть тысячу городов.

Хосок задыхается. Его кислород пахнет дынями и мёдом, а сердце виснет в тупой болезненной невесомости, от которой чернотой по венам расползается ужас одиночества.

Бесценный миг «до», украденный у эндапа, и серебро снова жжёт скулы Хосока под маской.

— Дальше, — едва шепчет он.

Сокджин слышит. А может — угадывает. Глаза Смотрителя за круглыми линзами наполнены сочувствием, когда он нажимает другую клавишу.

На правом экране возникает Элси, миг «после». Один в один — тот же свет в глазах, та же улыбка, сложенные лодочкой ладони… Хосок готов уловить малейшие изменения — пусть ещё один миг прибавится к его памяти! Может она успела моргнуть? Улыбнуться чуть шире, повернуть голову?

Вот только он не готов к тому, что видит.

В ладонях Элси лежит липовый лист из рычажков и шестерёнок, и цепочка свисает с её ладоней.

Лист, который в этот самый миг жжёт драгоценным металлом карман Хосока.

Мир опрокидывается. Гул механизмов превращается в отдалённый шум в ушах. Хосок не в силах отвести взгляд от экранов, мозг отчаянно пытается найти ошибку, сбой, подвох.

— Нет… — шепчет он. — Этого… не может быть.

— Разве ты не сказал, что она не успела поймать Предложение? — голос Сокджина глухой, озадаченный. Он что-то переключает на клавиатуре, изображение Элси справа мигает, и Хосок с каким-то звериным рычание хватает Смотрителя за рукав — отодвинуть от драгоценных изображений, где Элси, его прекрасная светлая Элси — приняла его Предложение!

— Она его поймала! — как безумный, ничего не понимая, не слыша, не видя из-за жара, бегущего по жилам, Хосок чуть не тычет пальцем в экран, и теперь уже Сокджин отодвигает его подальше. Впивается руками в плечи.

— А ну спокойно! — повышает он голос. И продолжит ровно, почти монотонно. — Всё может быть. Аномалии случаются. Реже, чем раз в тысячу циклов. Сбой в записи. Глюк матрицы.

— Это не глюк! — голос Хосока срывается на крик. Он рвётся к экрану, тянет палец к сияющему листку в её руках. — Смотри! Она держит его! Она его поймала! В этой… в этой реальности он падает на песок! Он у меня! — Он судорожно запускает руку в карман и вытаскивает кулон, держа его перед лицом Сокджина. Цепочка звякает. — Видишь?! Она поймала его там! В другом… в другом времени, в другом месте! Она не исчезла! Она… её просто нет здесь! Вот, смотри!

Слишком быстро, слишком нервно, дёрганое движение, с зажатым кулоном в руках — Хосок дёргает ладонь, стремясь показать, доказать некую теорию, что болезненной вспышкой озаряет мозг, никак не желающий смириться с потерей.

Только Сокджин быстрее. Перехватывает кисть, дёргая Хосока подальше от стен, и … не удерживает равновесие сам.

Темноволосый затылок Смотрителя соприкасается со стеной. Скрип иглы, вылетевшей из стены, Хосок слышит до тихого, невнятного, хриплого «Ох!»

Он замирает напротив Сокджина. У того в широко распахнутых глазах за круглыми линзами застыло недоумение, детская непонятная растерянность. Он не шевелится, и Хосок вдруг припоминает и про перчатки, и про иглы, и про яд, и про пятьдесят интервалов под воздействием парализующего токсина.

Он теряется. Всего на долю секунды, пока где-то внутри истерит ребёнок, который не знает, то делать. Но тут же учёный, что столько лет приходит на выручку ребёнку, выдаёт ту-ду лист: осторожно отодвинуть Сокджина от стены, дотащить через Платформу до его кабины, уложить, возможно — найти антитоксин в аптечке Смотрителя, по необходимости вызвать спасателей…

Нервно сглатывая, стараясь не касаться стен, он дёргает Смотрителя на себя за воротник плаща. С тихим противным многократным чпоком тело отлипает от стены, и Хосок с ужасом, как будто время резко замедляет ход видит, как в стену втягиваются не одна, а с десяток игл.

Одна доза — обморок на двадцать пять интервалов. Но если их больше десятка??

Эндап?

Тело Сокджина неподвижно висит на Хосоке. Тот чуть не отскакивает в ужасе от момента, когда эндап случится и с ним — заодно. Смотритель глухо падает на пол.

И не исчезает.

Хосок стоит, задыхаясь от паники, ужаса, клокочущего в горле крика, миг, второй, двадцатый — а тело Смотрителя лежит на полу, как брошенный мешок с тряпьём. В мире, где люди исчезают бесследно, просто падение и тишина — это что-то настолько чуждое, что мозг отказывается это обрабатывать.

Кажется, проходит треть интервала, пока к Хосоку возвращается способность хотя бы шевелиться. А может — требование организма, у которого заканчивается кислород. Маленький баллон не рассчитан на долгое пребывание вне помещений, и точное не внутри РЭСа.

Сокджин по-прежнему лежит на полу.

Не встаёт.

Не движется.

Хосок делает усилие над собой, когда наклоняется и осторожно прикасается ногой к плащу. Ничего. Наклоняется. Кладёт пальцы на шею, под маску. Тишина. Ни пульса, ни дыхания. Только нарастающая, леденящая странность происходящего.

Мысли озаряют вспышками, минуя панику-ужас-крик: вспышка — они в РЭСе; вторая — РЭС — причастен к эндапу не только как свидетель; третья — Смотритель никуда не исчезнет, если его не вытолкнуть наружу… Неужели здесь, в этой железной скорлупе, висящей над бездной… здесь эндап не работает?

Хосок задыхается. Гостевой баллончик с кислородом из хеликоптера подходит к концу. Ему надо бегом добраться до кабинки Смотрителя, либо вернуться вниз…

Он тянет пальцы к маске Сокджина, сдирая ту с его лица. Прекрасного, белого, не-живого лица, с неподвижными антрацитовыми глазами, которое даже не думает исчезать.

Пальцы словно сами по себе движутся, откручивая вентили, присоединяя баллон Смотрителя к своей маске. Он гораздо больше, его хватит надолго… Но зачем надолго? Что Хосоку тут делать?

Не страх, не отвращение, а жгучее, всепоглощающее любопытство хлещет по нервам, смывая остатки шока.

Он смотрит на двух Элси, неподвижно застывших на экранах. Миг «до», миг «после», ложь, которой их кормят интервал за интервалом.

РЭСы отвечают не за сохранность данных, а за сам эндап? Адские машины, похищающие людей? Как? Телепортация невозможна — Хосок, лучший на потоке Механистики, был в этом абсолютно уверен. Что же такое эти адовы РЭСы? И где тогда Элси?

В голове словно что-то щёлкает, и весь ужас, боль потери, страх испаряются окончательно, будто переключили тумблер на позицию «Хосок — учёный». Он хладнокровно сдирает с неподвижного тела у ног перчатки, касается клавиш, пробуждая экраны, задаёт команды. Лучшему на потоке Механистики ничего не стоит взломать простую систему распечатки данных. Ужасающе медленно что-то бурчи в глубинах РЭСа, пока из щели не выползает прозрачная пластина дискорда. За ней медленными нитями тянется переливающаяся жидкость, отлипает, застывая голубоватыми каплями на стене. На одной стороне Элси с пустыми ладонями, на втором — как обещание, — его лист, его Предложение, которое она приняла...

Локоть задевает футляр с инструментами у пояса — неизменный атрибут любого Магистра. Взгляд, прикованный к лицу Сокджина, вспыхивает любопытством.

Инструмент. Данные. Возможность.

Ким Сокджин больше не человек, не друг, не враг. Он — феномен. Объект наблюдения. Уникальный случай, попавший в контролируемые условия.

Хосок достаёт скальпель. Лезвие блестит в синем свете ламп. Его дыхание выравнивается, руки перестают дрожать. Он присаживается на корточки. Эйдетическая память, его бесценный дар, начинает работу, фиксируя каждый миллиметр: цвет кожи, расположение родинок, напряжение мышц. Он методично, с хирургической точностью, начинает разрезать ткань плаща, а затем и одежды под ним. Никакой поспешности, только холодный, ясный анализ. Каждый разрез, каждый слой — шаг к пониманию. Как устроена эта машина, которая теперь не работает? Где шестерёнки, где провода, где насос, качающий кровь? Он изучает, запоминает, мысленно составляя трёхмерную схему. Механика, лишённая главной тайны — духа, но от того не менее совершенная.

Жилы, вены, артерии. Всё то, что изучается на Бионике, и никогда — в лабораторных условиях. Любопытство сильнее с каждым надрезом, с каждой каплей крови, вытекающей на решётчатый пол. Она исчезает, когда просачивается вниз? Или её количество настолько мало, рассеянное по небу, что эндап на неё не действует? Фиксирует ли РЭС каждую каплю?

Пальцы, кисти, плечи. Ступни, ноги. Кости. Глаза, нос. Зубы. Как далеко тянется язык? Что скрыто за глазницами? Как расположены на самом деле ткани в рёберной клетке?

Хосок встаёт, когда работа окончена, а в голове складывается безупречная, пугающая своей детальностью модель. Оглядывается.

Синеватые нити загадочной жидкости на стенке продолжают мерцать ненормально ярко для тёмного, тесного, забрызганного тёмным помещения. Ему нужно… прибраться.

Хосока передёргивает — всего лишь раз, из глубин поднимается желание немедленно принять душ. Тело действует словно само по себе — он открывает дверь и…

Всё исчезает. Эндап, мгновенный, будто только и ждал вот этого — доступа к остальному пространству, скрывая в тесной глубине тайну мироздания. Ни капель крови, ошмётков плоти, брызг на стенах, кусков одежды — внутренность РЭСа чиста, будто по ней прошлись профессиональные клинеры. Пустота. Чистота.

И всё ещё желание немедленно принять душ.

Взломать панели ручного управления для Дважды Магистра дело нескольких мигов. Хосок переназначает маршрут. В его голове слишком много всего, и это всё колотится бешеным калейдоскопом, не давая сосредоточится на хотя бы одной проблеме: эндап Элси, не-эндап Сокджина, Чимин под этанолом, слепая Сэйшн, капли прозрачной синей жидкости на стене, дискорд в кармане, который тихо постукивает о кулон… И над всем этим чёрной тучей висит громада РЭСа, который ему очень, очень нужен, чтобы разгадать все загадки.

 И точно вернуть Элси.

Глава 4. Асимптота

Драгоценные четыре интервала потеряны — он бродит по пустыне, выбираясь из укромного местечка далеко за линией города, где надёжно под каменными сводами пещеры и слоем песка спрятан РЭС. Жажда мучает его чуть ли не больше эндапа Элси — он приходит к выводу, что лучше бы раствориться в пустоте вслед за ней, чем пытаться с таким сухим горлом добраться до защитной стены. Жестянка-Пропускной Пункт не удивляется Чон Хосоку и его личному жетону: Маркор, город учёных, город высоколобых, повидал всякое, и одинокий заплутавший за стенами Магистр с очередной задачкой — привычное дело.

В тени Жестянки он вдруг думает, что это вопиюще нечестно. Всего-то лишь жажда, но разум словно очищен от всего происшедшего утром. Эндап Элси, игла в вене Чимина, слепая Сэйшн с пристальным взором вслед хеликоптеру, и не-эндап смотрителя в тёмном чреве РЭСа. Но из всего этого после утолённой жажды остаются лишь синие нити странной, невиданной доселе жидкости на стенке РЭСа, а остальное выцветает, словно старая покорёженная киноплёнка.

Нарушая все правила приличия, он берёт с собой в вагон монорельса целую бутылку воды, будто не город собирается пересечь до своей башни Практикума, а вернуться в пустыню. Народ на сиденьях рядом косится, отодвигается — что взбредёт в голову странному типу со значком Дважды Магистра на чёрной одежде? Кто носит с собой запас воды? Кто надевает чёрное в День Хорошей Погоды? Почему одежда в песке, будто у Жестянки нет запасного комплекта после пустыни?

Хосок не видит обращённых на него взглядов, не замечает, что остаётся один на сиденье для троих. Он смотрит в окно, вцепившись в прохладное стекло под ладонями, вливаясь в ритм стучащих над головой колёс.

Ту-дум. Элси «до», Элси «после». Ту-дум — Элси-пустые-ладони, Элси-поймала-его-Предложение. Ту-дум…

Дискорд жжёт карман, невыносимое желание вытащить его, посмотреть, удостовериться — всё так? их две? обе разные? — смывается визгом тормозов на остановке.

«Откуда?» — приходит вместе с шипением открытых дверей и глотком свежего городского воздуха, пропитанного зеленью парков, не жгучего, не раскалённого, как в пустыне. А там, в пустыне, вместе с тонкой взвесью пыли, осыпалось и впитались в песок … смотритель, исчезнувший из РЭСа, едва он открыл дверь; смотритель, взмах за взмахом скальпеля превращающийся в запчасти; смотритель, из затылка которого с тихим липким звуком убрались иглы с ядом; Сокджин, защитивший его от этого яда… Слепая Сэйшн, что слишком пристально смотрела вслед поднимающемуся хеликоптеру.

Что чуют слепые, когда так безошибочно находят невидящими глазами того, кто находится перед ними?

Щелчок закрытых дверей, прохладное стекло под ладонями, ту-дум – ту-дум, Элси «до», Элси «после».

Ту-дум. РЭС не может, физически не может зафиксировать то, чего не было.

Ту-дум. Но может — возможно ли это? — узнать то, что есть, но просто не здесь?

Щелчок, прохладный воздух, синие нити на стенке РЭСа, синяя жидкость отблесками в тумане экранов, формирующая образ Элси «до», Элси «после»…

Ту-дум. Механизм, нутро которого недоступно Хосоку — пока он не пройдёт Механистику до конца, не поступит на Рэсионику, не получит звание Трижды Магистра.

Ту-дум. Долгие-долгие-долгие циклы, а у него (было!) всего сто интервалов, и он уже развернул РЭС на другой временной путь.

Как теперь узнают братья, подруги, учителя о том, что Элси больше нет? Если Хосок им не скажет?

Если бы не РЭСы… как люди узнавали бы об эндапе каждого одиночки, что исчезает без свидетелей?

— Ваша остановка, Дважды Магистр, — его плеча вежливо касается кондуктор.

Хосок встряхивает головой, ошалело мотает ею по сторонам. Вагон замедляет ход. Вокруг него по-прежнему царит пустота, кондуктор выполз из своего привычного гнезда, явно видя странного учёного в запылённой песком одежде, с бутылкой в руках.

— Зачем вам это? — так же вежливо спрашивает кондуктор, указывая на бутылку. — В вагонах всегда есть чистая свежая вода, — он мягким жестом указывает на кофе-бар в углу, где не только краники с водой, но и огромное разнообразие напитков.

Сморгнуть, изобразить недоумение. Уставиться на бутылку так, будто сам её впервые видит — а он и правда не помнит, зачем взял её с собой у Жестянки.

— Ох… — удивление расцветает на лице хлопаньем ресниц, дёрганьем уголков губ. Кондуктор догадается, что оно насквозь фальшивое? — Сам не знаю. Кажется, задумался настолько сильно после пустыни, что просто забрал с собой. Простите. Утилизируете? — протянутая бутылка словно дар собственной лжи, взятка за спокойный выход из монорельса.

Двери с тихим шипением раздвигаются на его остановке.

— Разумеется, — улыбка на лице кондуктора, облегчение в глазах как пропуск в нормальный, привычный мир. — Хорошего вам дня, Дважды Магистр!

Хосок кивает и делает шаг из вагона. Нормальный мир и правда клубится запахами зелени, тщательно задуваемыми вентиляторами из парков; топким жжёным дымком пара из труб автомобилей; разогретым ароматом галолитовых батарей, ловящих лучи Халоса; такой обычной дорогой от остановки до собственного Практикума.

Он очень нормальный, этот мир, этот город, вот только больше не привычный разу — в нём больше нет Элси.

Ступени Практикума кажутся чужими. Вестибюль незнакомый. Коридор — будто он видит его первый раз. Как странно — собственная рука тоже словно чужая, нажимает привычно чужую ручку чужой узорчатой двери в чужую лабораторию…

Знаком, пожалуй, только Чонгук, практикант-первогодок, что кидается к нему, скрывая удивление в глазах.

У Хосока уши словно затягивает плёнкой. Чонгук говорит — всегда слишком много, на его вкус, говорит. Он говорит всегда по делу, но Хосок уверен — без семидесяти пяти процентов слов он вполне мог бы обойтись. Кто вообще берёт первым образованием Механистику? Не зная себя и собственный организм без Бионики, как работает мозг, почему слова опережают мысли, где скрываются рычаги психики — куда он лезет?

…я не ждал, но как хорошо, что вы пришли именно…

Как же хорошо Хосок знает Бионику теперь. Зрелище… смотрителя?.. как же трудно теперь то, что осталось от него, обозвать Сокджином… Оно застыло перед глазами навечно, и Хосоку вдруг потребовалось немедленно записать всё, что он видел тогда, будто его эйдетической памяти недостаточно. Хотя о чём он? Ему — вполне хватит, но тем, кто будет за ним? Грядущему человечеству? Разве получат они ещё одну такую возможность? Один такой… смотритель даёт больше, чем три курса Бионики подряд. Где тетрадь? Где чернила? Ему срочно нужно начать вести журнал…

…ведёт себя просто… согласно предсказаниям…

А разве «после» дискорда — не предсказание? Вроде детской игры «через интервал»? Наивная попытка детей узнать, что ждёт их после уроков, вечером после игр дома, утром, когда их разбудят в школу? Что если РЭСы — не только наблюдатели, дают возможность не только помнить об ушедших, но и дарят кусочек вероятного светлого мига, которого никогда не было?

…держится стабильно на отметке в восемь с половиной атмосфер, я сверяюсь каждый…

Но откуда тогда такая стабильная картинка в РЭСе? Будто он и правда запечатлел Элси, просто не ту, что исчезла, а ту, что осталась в Мире — только не в этом…

…по северной ветке, стрелка манометра всегда дёргается на одну…

…а в другой его ветке?

…же признак оксидной плёнки…

И единственный признак этого другого мира — та самая неизвестная Хосоку синяя жидкость из РЭСа?

…вчерашняя промежуточная фракция. Посмотрите на вязкость! Она не как вода, а уже как…

Но тогда РЭС — всего лишь промежуточная станция между двумя мирами?

…во второй реторте с цинком…

И Элси во втором всё ещё жива, с недоумением крутит в руках его липовый лист, его Предложение, или отчаянно носится по тому Миру, после эндапа его, Хосока?

— …а разве вы не говорили, что проведёте день с Элси?

Родное имя, будто выброшенное из головы чужим юношеским голосом, обретает разом и вес, и плоть, и боль, блескучей пылью танцуя посреди огромной лаборатории Практикума, сплошь заставленной механизмами, ретортами, колбами, циферблатами. Глаза Чонгука напротив — сияющие от экспериментов, новизны, любопытства, с мягким вежливым интересом всматриваются в него. Он даже чуточку наклоняется в порыве этого любопытства, готовый восхититься учёным, что плотские забавы предпочёл чистому пламени Его Величества Науки.

Хосок молчит, пустым взглядом глядя на Чонгука, и ловя малейшие изменения — благожелательное любопытство, недоумение, тревога, страх, — и лёгкое касание к плечу, почти на грани дозволенного между Магистрами:

— Сонбэнним, у вас всё в порядке?

Рука дёргается к карману с дискордом — показать, огорошить, чтобы увидеть, прочувствовать, испытать ужас в таком ярком юношеском взгляде, будто это облегчит его, Хосока, боль. Но вместо этого пальцы тянут из кармана липовый лист, который безжизненно падает на аккуратно разложенные на столе пустые тетради.

— Она… она не успела… То есть, сложила ладони и не… и не успела. Эндап.

Ужас. Тот самый ужас, который Хосок отчаянно ищет в глазах других при вести об эндапе, но ему всё равно недостаточно. Недостаточно силы этого ужаса — у Чонгука он во взгляде лишь мимолётно мелькает, а ему хочется, чтобы тот застыл, замер, огорошенный, раздавленный грозной силой, с которой никто не справится. Может, тогда ему станет легче, и собственный стыд за ту бездну, в которую он окунулся, пока спустившийся РЭС на место эндапа Элси считывал данные? Хосок не мог пошевелиться, не мог закричать, не мог даже толком вздохнуть — пока какая-то сердобольная пожилая пара просто не увела его оттуда.

— Сонбэнним! — охает Чонгук, и ужас сменяется мгновенно в его глазах сочувствием. И вот оно — бездонно и необъятно, и так близко, что у Хосока опять жжёт глаза.

— Не надо, — он отстраняется, пока сдавленное горло выплёвывает слова. Рассеянно перебирает для чего-то разложенные на столе пустые рабочие журналы и тетради. — Всё… всё хорошо.

— Приехали работать, чтобы… ну, чтобы не думать? — ох, какой же у него навязчивый противный писклявый голос. Отослать его прочь, пусть тоже отдохнёт в День Хорошей Погоды? Но как же текущий эксперимент? — Или… или мне уйти?

— «Синхрониум» требует внимания, а я не могу им заниматься, — кажется, получается излишне резко. Чонгук отступает, наконец-то вдруг понимая, что его присутствие Хосоку здесь и сейчас нежелательно. — А я… о, если бы я только мог заняться РЭСами! Но нет — Четырежды Магистр, не меньше, прежде чем меня подпустят к Полигону в пустыне!

— Ну да, ну да, — как-то неожиданно растерянно замечает Чонгук. Он отходит в сторону, немного нервно стучит по циферблату давления в аппарате для «Синхрониума», их последнего эксперимента, и Хосок пытается вслушаться в привычный звуковой фон Практикума без назойливого юношеского голоса. Клик-клик, кап-кап, тик-так, бульк и клац, мерные звуки приборов, восхитительная мелодия знаний, действует лучше любого сочувствия, дарит надежду и силу разгадать чёртову загадку РЭСа и синей жидкости. Ему нужно всего лишь…

— У меня друг работает на Полигоне, — выпаливает ни с того ни с сего Чонгук, и Хосок резко разворачивается к нему, желая выплеснуть гнев от прерванного рабочего настроения, которое он, кажется, поймал в мерных звуках Практикума. — Он Четырежды Магистр, и… и как раз работает с РЭСами. Может… может я могу отбить ему телеграмму? Вдруг он согласится с вами встретиться? То есть… ну, к РЭСам вас, разумеется, не подпустят, но он может много вам рассказать, чтобы… чтобы утешить?

Четырежды Магистр. Полигон. Шестнадцать Амфитеатров вокруг одного завода в пустыне, и каждый Амфитеатр — личный Практикум каждого из шестнадцати работающих там Четырежды Магистров.

Наверняка друг Чонгука поможет ему приблизиться к тайне РЭСов.

И к Элси.

— Отбивай, — кивает Хосок. Он смотрит на рабочий журнал с безупречно чистой страницей, и ему кажется, что цвет, как снег, морозит его пальцы — рукам почему-то до ужаса холодно. — Не думаю, что он сможет принять меня в День Хорошей Погоды…

— Сможет, — с неожиданной спокойной уверенностью отвечает Чонгук. — Мин Юнги почти как вы, любит работать больше всего на свете, только у него нет… девушки…

Хосок поднимает голову.

Чонгук, наверняка, прикусил язык, кляня себя за неосторожные слова. Горечь впервые наполняет рот Хосока, будто «у меня теперь тоже нет» способно как-то поднять его к Халосу из непроглядной тьмы.

— П-простите, — сбивается Чонгук. Телеграф стрекочет, и Чонгук поспешно выхватывает ленту, чуть её не оборвав. — Он готов! Он согласен с вами поговорить!

Хосок только кивает, не в силах ответить. Голова как на ржавом шарнире: качни чуть сильнее — и отвалится, пока в висках стучит монорельсовое «Эл-си до», «Эл-си пос-ле».

— Где он?

— Второй Амфитеатр, он вас встретит у Жестянки Полигона… Сонбэнним, — голос такой виноватый за неосторожную фразу, что Хосок невольно жмурится, не в силах простить, как и принять сочувствие. — А хотите, я её… я её нарисую?

Хосок оборачивается, будто впервые увидев Чонгука. Страсть, и молодость, и яркость — почти всё то, что он видел в Элси, только в мужском обличье. Может, потому и согласился впервые в жизни на присутствие практиканта, ибо его холодному сердцу вечно не хватало вот такой яркости и такого тепла?

— Нарисуешь?

— Я отлично рисую. И… и хорошо помню Элси, — и снова её имя из чужих уст шарахает по нервам электрическим разрядом. Желание заткнуть Чонгука, заставить замолчать почти выливается в акт насилия, но достаётся только руке Хосока, которой он с такой силой впивается в косяк двери, что сустав ломит от боли.

— Нет! — выплёвывает он прямо Чонгуку в лицо, и миг злорадства вдруг вытекает дозой дофамина в мозг, когда он видит, как гаснет разочарованно взгляд практиканта.

Что-то, как молочный туман на экранах РЭСа, смутно и неоформленно плавает на задворках сознания, неясная, но очень важная мысль, которую Хосок жаждет вытянуть на свет. Но она ускользает, подобно юркой рыбке в Водной Клепсидре Парка. И эта рыбка со странным именем «Память об Элси» кажется невыносимо важной Хосоку.

Глава 5. Компиляция

Хосоку кажется, что кондуктор в вагоне монорельса тот же самый. Лицо один в один: улыбчиво-доброжелательное, вразрез с цепким внимательным взглядом в поисках ненормальности. Он еле сдерживает желание набросить на голову капюшон, будто на улице не День Хорошей Погоды…

Ту-дум, ту-дум…

Взять за основу керамическую платформу-изолятор. Стабильный фундамент-«якорь» настоящего, чтобы не потеряться в хроно-потоке.

Как же мало ему надо, чтобы выбросить из головы всё — от ужаса эндапа Элси, до предложения Чонгука хоть в рисунке оставить о ней память. Всего-то лишь стук колёс и твёрдое привычное кожаное сиденье вагона под пятой точкой.

Ту-дум, ту-дум…

Установить в центр перепрошитый модуль памяти РЭСа. Его задача — не записывать «миг до», а удерживать и непрерывно ретранслировать уникальный сигнал «энд-следа» Элси, используя дискорд с «мигом после» как фокусирующий резонатор.

Ну и ещё, пожалуй, пейзаж за окном. Маркор несётся мимо размытым бликом, в котором взгляд цепляет странные детали — изгиб переходной станции монорельса, в которую, казалось, вагон вот-вот врежется; Пристанище Механистики, альма-матер Хосока на этот этап получения Магистра — всё в шипах приёмных антенн и спутанных проводах, как проскочивший сквозь паутину ёж; ряд одинаковых жилых домиков, как зависший в проекторе кадр — вроде всё разное, но на деле — одно и тоже…

Ту-дум, ту-дум…

Подключить три паровых термогенератора «Циклон» в треугольник. Их нужно синхронизировать для создания когерентной энергетической волны, а не просто грубой мощности…

Да, он Дважды Магистр. Но Чонгук тоже Магистр — второй год на Механистике, а годится пока только на то, чтобы отслеживать процессы по точно составленным Хосоком правилам. Правда, в отличие от Чонгука, Хосоку до выпуска на Механистике остались считанные декады. Забавно, зачем называть себя Магистром, едва поступив на обучение? Дань желанию выделиться среди остальных? Но если все остальные — тоже Магистры?

Ту-дум, ту-дум…

Контур обратной связи. Оплести установку витыми медными трубками, заполненными жидким серебром. Они будут отводить избыточный статический заряд и возвращать его в начало цикла, предотвращая расплавление схем.

Он не узнает в эти считанные декады ничего нового. Он и так прекрасно себе представляет устройство РЭСов — кроме той странной синей жидкости, с которой столкнулся впервые. Почему он не смог преодолеть себя после смотрителя и набрать образец? Ну и какой из него после этого Учёный? Впрочем, никогда не поздно — РЭС надёжно спрятан в пустыне...

Ту-дум, ту-дум…

В разрыв основного контура нужен элемент — тот самый недостающий элемент, который соединит миг «до» и миг «после». Его функция — снизить хроно-сопротивление в точке контакта, позволив энергии прожечь барьер между «сейчас» и «тогда». Та самая синяя жидкость?

Что она такое? Хроно-конденсат? Временной катализатор? Тот самый ключевой элемент, способный соединить прошлое с настоящим? Почему РЭСы, и Смотрители вместе с ними закладывают сто часов — так много времени! — на выдачу дискорда? Ведь смотритель показал ему изображение Элси куда раньше! Почему адово время, капе́ль водяной клепсидры, так важно в каждый миг его жизни?

Фокусирующий излучатель. Над платформой смонтировать тороидальный коллектор из полированной латуни. Он должен сжать энергетический поток в направленный луч, нацеленный в эпицентр «энд-следа».

— Кхм-кхм… Дважды Магистр? Конечная. Вам нужно покинуть вагон. Если намерены вернуться в город, всё равно нужно выйти на остановке и перейти на противоположную. В Кольцевое Депо вход гражданам запрещён.

Хосок выныривает из потока мыслей, как выброшенная из воды рыба: ничего не понимая и заново переоценивая реальность. Кондуктор с вежливой улыбкой висит над ним, пока жаркий пустынный ветер гуляет по пустому вагону, а он сам и водитель терпеливо ждут, пока Хосок очнётся.

Система стабилизации. По периметру установить шесть гироскопов на кардановых подвесах. Их задача — гасить вибрации, чтобы платформа не разлетелась на атомы во время процесса.

Хосок выходит широким шагом, едва найдя в себе силы кивнуть. У него нет никаких сил вынырнуть из мысленного создания механизма, который заполнил его мозг, как тьма — ночное небо. Этот колосс разрастается в голове, обретая плоть, всё чётче показывая детали. У Хосока зудят пальцы — дайте ему инструменты, дайте детали, и он соберёт эту машину — так кристально ясно он её видит! Кроме двух элементов… Ему не хватает всего двух элементов! Но он уверен — одним из них станет та самая синяя жидкость из РЭСа. А вторым…

Контур усиления. Продумать клеммы для прямого подключения донора памяти. Для них нужен хороший металл — наверняка подойдёт серебро, ибо в момент пиковой нагрузки они должны выдержать импульс, «таранящий» временную стену изнутри настоящего.

— Мин Юнги.

Четырежды Магистр у Жестянки-пропускного пункта перед входом в Полигон вежливо ему кивает. Зелёный защитный вместо привычной одежды — Четырежды Магистр Мин Юнги явно так сильно увлечён своей работой, что даже не потрудился переодеться… Что ж, так даже лучше. Возможно, своим проектом Хосок сможет увлечь его тоже…

Управляющий интерфейс. Вывести все регуляторы на единый пульт с одним главным рычагом. Его ход будет плавным, но не имеющим обратного хода. Либо прорыв, либо коллапс.

— Чон Хосок, Дважды Магистр. Приношу свои извинения за беспокойство, просто…

Мин Юнги отчаянно машет руками и улыбается. Увлечённый, яркий и дружелюбный, он запросто открывает турникет у Жестянки и приглашает войти.

Финальная стадия. В момент активации луч из коллектора, питаемый конденсатом и памятью донора, встретится с ретранслируемым «энд-следом» из РЭСа. В точке их схождения температура реальности упадёт до абсолютного нуля, а временной барьер треснет, как стекло. Тогда — шаг вперёд с керамической платформы «сейчас» на дорожку под Аркой Взаимопонимания «тогда».

Чон Хосок делает первый шаг на Полигон.

Бесконечное поле песка раскинулось перед ним. Шестнадцать Амфитеатров Практикумов, кто дальше, кто ближе, как тычинки пуха одуванчика, разошлись тонкими дорожками от станции монорельса. Дальше всех на светлой полосе кривыми изогнутыми линиями темнела испытательная часть Полигона — изрытый чёрными воронками песок. И везде между Амфитеатрами — РЭСы, РЭСы, РЭСы… Полуразобранные, недособранные, частями и остовами — сотни и сотни, как странный безмолвный механический лес в полном безлюдье Полигона.

— А где все? — Хосок хмурится, оглядываясь с недоумением. Колосс его отпустил — собранный и готовый к употреблению, он притаился гадюкой в дальнем уголке мозга, готовый вползти в реальность с первым же шансом.

— Где могут быть все в День Хорошей Погоды? — улыбается Юнги, пожимая плечами, рукой указывая на поворот. Они сворачивают на одну из тычинок, направляясь, вероятно, к личному Амфитеатру Четырежды Магистра. — Город сейчас полон. А здесь пусто. Но ничего, — он бросает взгляд на Халос, который медленно выцветает, уступая место грядущей ночи. — Синоптики обещали завтра непроглядный туман, и завтра здесь всё исчертят фонари Магистров.

Остовы, корпуса, громоздкие детали… Хосок пристально вглядывается во внутренность РЭСов, чащей замерших почти у порога Юнги — системы визуализации нет ни в одном из них. На месте экранов с молочным туманом зияет пустота с отблеском проводов.

— Вот, пожалуйста, полюбуйтесь, — говорит Юнги, указывая на эти мёртвые леса. — Жертвы нашей погоды, чтоб этим синоптикам пусто было. То дождь, то снег, к сожалению, и оболочка РЭСов, как ты их ни защищай, очень быстро приходит в негодность, а нам остаётся только молиться, чтобы не зацепило внутренние механизмы…

— Не думали использовать галолит для защиты?

— Мы перепробовали все материалы, которые только можно, Дважды Магистр, — скрытая насмешка в голосе Юнги неприятно режет Хосока по ушам, — но у каждого из них находится недостаток, который либо невозможно купировать, либо РЭС отказывается с ним мириться, и попросту не работает так, как надо… Кроме этого, одна из самых важных частей должна оставаться обнажённой, и именно она, чаще всего, страдает…

Юнги распахивает перед ним двери в свой Амфитеатр, и Хосок после удушающей жары Полигона шагает на прохладный мраморный пол.

— Вы про анализатор энд-следа?

Юнги замирает на полушаге. Сначала разворачивает к Хосоку голову, а затем и весь корпус — будто впервые его видит. Уголки губ Хосока чуть дёргаются против воли — наконец этот Четырежды Магистр разглядел в нём не просто экскурсанта по блату, а действительно коллегу-учёного. Он решает, что не хочет участвовать в поединке взглядов, и отводит свой, с интересом рассматривая внутренности Амфитеатра.

Совсем обычная дверь налево — наверняка личное пространство, крохотная комнатушка поспать, поесть, облегчиться, принять душ. Рядом побольше, заляпанная возле ручки бог знает чем — кабинет точно, с горой книг, удобным диваном, удобным креслом, возможно коллекцией чего-нибудь, чтобы проветривать голову. За ними — широкая дверь, и тоже кабинет, только уже рабочий, наверняка с огромными столами для чертежей и макетов, разбросанными по всем поверхностям деталями, кипами и горами бумаг, пахнущее металлом и электричеством, и наверняка соединённое внутренней дверью с лабораторией. А вот справа…

Раздвижная дверь справа была прозрачной, и за ней клубился молочный туман — один в один как на экране визуализации перед мигом «до».

— Разве влагостойкой керамики для него недостаточно? — Хосок возвращает взгляд Юнги, и тот вдруг улыбается — так, будто встретил старого друга.

— Ааа, так вы знаете про анализатор и энд-след! — он грозит ему пальцем и отворачивается, делая приглашающий жест в сторону рабочего кабинета. — Похвально, похвально… Но вот в чём загвоздка — именно анализатор должен быть той самой обнажённой частью, и, к сожалению, его работа зависит от точной пропорции золота и бронзы в его деталях, а всё остальное — самое обычное железо. А они все ужасно не влагостойкие, и сами понимаете, ржавеют и растворяются первыми…

— Мой Практикум и наш общий друг Чонгук как раз сейчас заняты экспериментами с галолитом, — Хосок замирает на пороге рабочего кабинета, разворачиваясь к Юнги. — По заказу мэрии мы сейчас экспериментируем над созданием нового связующего материала для критических узлов городской инфраструктуры. Чонгук уже поспешил его обозвать «Синхрониум», и на выходе должен получиться сверхплотный, эластичный и виброустойчивый гель. Забавно, но один из промежуточных результатов — не виброустойчивый, однако прозрачный гель, который вообще никак не реагирует на влагу — та стекает с него, как с лопухового листа…

— А как же он разлагается? — удивляется Юнги.

— Ну, Чонгук создал его всего две декады назад, и никаких признаков разложения пока не обнаружил, даже продержав его декаду в компостной куче. Забавный побочный эффект эксперимента, но Чонгук уже мечтает о всемирной славе и надеется его куда-нибудь приспособить. Например, для уловителей энд-следа?

Юнги вдруг мелко смеётся, приглашающим жестом зовя Хосока внутрь кабинета. Хосок не отзывается, с порога разглядывая внутренности. Всё так, как он и вообразил, кроме РЭСа в полный рост вместо стола с макетами. В распахнутую дверь видна собранная и готовая к работе система визуализации.

Он оглядывается на раздвижную молочную дверь. Кажется, смотрит на неё слишком долго и слишком жадно — потому что Юнги возвращается к нему и тоже смотрит на дверь через его плечо.

— Вы уж простите мой друг, но вход туда тем, кто ещё даже не поступил на РЭСионику, закрыт. Да и с третьим званием Магистра за плечами я всё равно не имею права туда вас пустить… Хотя мы иногда делаем исключение для особо талантливых учеников последнего курса. Ну а для всех остальных тайны сих дверей открываются на первом курсе Хронологистики…

Хосоку кажется, что внутри что-то колет. Странно, он же был совершенно здоров сегодня с утра? А сейчас будто печень ткнули иглой, затем прошили насквозь почки, прокололи живот, насквозь и с другого бока, и оставили его с открытым ртом, без воздуха от внезапной боли внутри.

Он со скрипом делает вдох и разворачивается к Юнги. Закрыт путь именно туда, куда он хочет?

— Ну и возвращаясь к нашему общему другу… я не думаю, что Чонгук поднимется дальше первого Магистра, — продолжает Юнги как ни в чём не бывало, отворачиваясь от Хосока, — слишком горяч, слишком взбудоражен этим миром. Наверняка выберет лёгкий путь — артистизм, клининг, — что-то, что не будет мешать ему наслаждаться жизнью. Согласитесь, Дважды Магистр, но для истинного учёного важен холодный ум, и лишь некоторая одержимость, но отнюдь не миром, а тем, что он прячет за внешними декорациями. Вот вы — вы всего лишь Дважды Магистр, а уже здесь! Вам явно интересны тайны РЭСов…

— Настолько, что я уже побывал на экскурсии на Платформе и даже мысленно разработал некий… механизм, скажем так. Но для него мне не хватает пары компонентов, и в своём неудержимом научном любопытстве я нашёл путь сюда…

Как странно — игла оставляет после себя холодное любопытство, ледяное спокойствие, в котором Юнги весь как на ладони: так жаждущий похвастаться своей работой и жутко сожалеющий, что нельзя плюнуть на запреты НС. Так неловко переводящий темы и увиливающий от ответов. Хосок вдруг понимает, что ему нравится его новое состояние, в котором наконец-то всё в этом мире — всего лишь объекты для изучения…

— Ну-ка, ну-ка, что за механизм? — заинтересованно спрашивает Юнги, и Хосок наконец-то делает шаг внутрь кабинета, перестав тревожить психику Четырежды Магистра.

— Мне отозвалось словосочетание «Колосс» — так я его мысленно называю. И связан он именно с тем, что скрыто за той дверью. — Хосок кивает на молочные панели, невыносимо похожие на экраны системы визуализации. — Я… я лично наблюдал один эндап и… После этого попал на Платформу, где был припаркован РЭС, отвечающий за этот эндап. Миг «до» и миг «после» слишком сильно отличались…

Достаточно ли его голос неуверенный и робкий? Достаточно ли, чтобы обмануть Юнги?

— Охо-ох, кто-то из близких? Я искренне вам сочувствую…

Хосок будто выныривает. Ледяная глубина отпускает, чтобы безжалостно пнуть его в прошедшее утро — светлый шёлк простынёй, плечо Элси под его губами, рыжина её волос под его руками. Тихий смех как звон серебра, улыбка ярче любого Хорошего Дня — и тепло, тепло, тепло. Не жгучий ад пустыни за порогом Амфитеатра, не духота собственного Практикума — но то тепло, от которого сердце Хосока становится по-настоящему живым… Откуда оно здесь, сейчас? Не от сочувствия ли в голосе этого клятого Четырежды Магистра?

Хосок вскидывает глаза вверх. Слоёный кварц, прозрачная крыша Амфитеатра, гаснет вместе с закатными лучами Халоса. День Хорошей Погоды подходит к концу — пятьдесят интервалов, и сорок восемь из них — без Элси.

— Да не особо. Так… чистой воды случайность, пробудившая моё любопытство и подтолкнувшая к созданию Колосса… именно на наблюдении мига «до» и мига «после».

— А, да-да-да! — усиленно кивает Юнги. — Такое случается. Редкий процент, я бы сказал один из тысячи, но случается. Но как вы прошли Сэйшн и попали на Платформу?

— Ну, примерно так же, как и к вам… Сами понимаете, без связей в Научном мире — никуда. — Юнги на это лишь хихикает коротко и кивает с толикой уважения. — И я заметил капли синей жидкости внутри РЭСа…

— Надеюсь, вы её не коснулись?

— Нет-нет… Но на моём уровне восприятия Механистики я всё же примерно понял, какое отношение она имеет к мигам «до» и «после»… И по дороге к вам придумал Колосса…

— Да что вы?! Это безумно интересно! Прямо по дороге? Прошу! — Юнги тащит Хосока к столу с карандашами и чертёжными листами. — Рискнёте показать наглядно, коллега? Свежие идеи молодёжи — это всегда так увлекательно!

— Ну, в принципе… Я, разумеется, придумал его, исходя из запасов в собственном Практикуме, но…

Чертёж под руками стремительно обрастает линиями, обретает ясность и глубину. Керамическая платформа, тонкими штрихами, будто намёком, что он понял, что творится внутри РЭСа — модуль памяти, краткие пометки цифрами о перепрошивке. Юнги ахает рядом:

— Послушайте, но это гениально!! Это перевернёт индустрию! Весь мир! А что у вас вот тут?

— Где?

— Вот это, голубчик, второй неизвестный элемент? Здесь, — Юнги стучит костяшками пальцев по тому месту прибора, где должен размещаться оператор.

— Видите ли, — Хосок откашливается, всё ещё вслепую бредя по дороге, которая вполне может привести его к Элси, — у меня есть разработка в Практикуме, которая как раз должна подойти... Но полагаю, до этого ещё долго — мне нужно подтвердить звание Дважды Магистра, пройти Рэсионику и начать работу с...

— Хронометристика. Всего 16 учеников на курсе, и сами понимаете, не факт, что вас возьмут. Но как бы мне хотелось прямо сейчас собрать эту невероятную установку! Колосс… он великолепен!

Шёпотом. Почти как в тумане, где впереди лишь слабый луч, и чтобы не спугнуть этот трепещущий огонёк, чем-то похожий на светлячка, нужно прошептать совсем тихо — и вот тогда, возможно, он станет светочем в темноте.

— Всё зависит от вас, Четырежды Магистр.

Юнги молчит. В его глазах тысячи светлячков.

— Керамическая платформа вон там, — наконец произносит он не терпящим возражений тоном, несильно развернув Хосока к стеллажам с запчастями. А сам лезет в РЭС, тащит из раскуроченных внутренностей РЭСа модуль, возится с болтами на панели допуска. Хосок тащит платформу — здоровая, зараза, может, к ней приделать колёсики? «Циклон» в треугольнике смотрится строго и солидно, Юнги, сдвинув чертёж, паяет провода в модуле, снова кивает на угол со стеллажами и запчастями — сам, мол, бери что надо.

Колёсики находятся в шкафу с тщательно рассортированной мелочёвкой, вместе с медными трубками и ампулами с жидким серебром. Хосок как раз заканчивает паять контур обратной связи, пока Юнги крепит модуль в центр платформы. На чертеже вместо недостающего элемента Хосок ставит жирный «Х», стремительными штрихами обозначает коллектор и знакомой тропинкой идёт к шкафам. Он лишь краем глаза видит, как Юнги мучительно раздумывает над «Х», борясь с сомнениями: позволить собрату-учёному, настолько гениальному, увидеть запретный для него элемент, или всё-таки сделать этот образец без него? Хосок не мешает раздумьям.

— А это, я полагаю, хроно-конденсат?

— Хроно-конденсат?

— Именно так мы его называем. Но разве не его вы поместили вот сюда?

— Я просто предположил, что должен существовать некий катализатор, способный проникнуть сквозь время и зафиксировать миг «после»… И это вне обычного поля нашего с вами зрения. Но кроме подозрения и надежды, вызванных видением синих капель на стене РЭСа, я не знаю, что такое… хроно-конденсат.

Юнги вместо ответа только вздыхает, поджимает губы и снова лезет в РЭС. Хосок сдерживает вопросы, когда тот приносит оттуда стеклянный шар, в котором среди шестерёнок и проводов переливается синяя жидкость, блестя золотыми крупинками. Он позволяет себе восхищённо вздохнуть, пока шар водружается на керамическую платформу с такой осторожностью, будто он произведение искусства. Качает головой, любуясь переливами синей жидкости.

— Хроно-конденсат, — чуть откашлявшись, поясняет Юнги. Хосок не может оторвать глаз от синего цвета, в котором видит не только золотую пыль, но и синие, как небо, глаза Элси…

— Где… — голос срывается, и Хосок мотает головой, стараясь не выдать себя странной улыбкой. Она изнутри натянута на челюсть, и хочется поскорее получить ответ, чтобы снова склониться над Колоссом, не видеть никого рядом, одному пережить яркость этого цвета — как всё, что было за сегодняшний День Хорошей Погоды. — Где вы его берёте? Откуда он вообще?

— Оу, — Юнги отходит, заглядывает в чертёж. Ему не нужны ни объяснения Хосока, ни подробное описание — несколько чётких линий на ватмане простым карандашом, и Четырежды Магистру всё понятно и так, остаётся лишь восхищаться идеей, совместившей привычные вещи в необычном ракурсе. — В пустыне, разумеется. Месторождения образуются стихийно, и очень спонтанно. У нас целых два Амфитеатра заточены специально под поисковые группы — ну, вы знаете, кстати, можно уже на «ты»?.. Ну, знаешь, есть ребята, которые, несмотря на свои Четырежды, ужасно не любят сидеть на месте. Вот они чаще всего уходят шататься по дюнам…

— Откуда он вообще взялся?

— Вопрос настолько хороший, что над ним бьются целых два Полигона в глубине пустыни уже многие интервалы. Был открыт довольно давно, и единственная подтверждённая легенда: прикосновение к нему — мгновенный эндап. Но на этом месте спустя время появляется будто призрак, видение. И если испарять хроно-конденсат через пористый галолит, то в месте эндапа можно зафиксировать изображения ушедших. Их всегда два, и они будто… будто появляются сами по себе.

Юнги прерывается, прикусывая провод для фокусирующего излучателя, но даже так пытается что-то сказать. Хосок отрывается от установки системы стабилизации и, кажется, смотрит слишком пристально, потому что Юнги моргает и с толикой неловкости отводит глаза от такого напряжённого взгляда.

— Почему отдача дискорда ограничена 100 интервалами? — поспешно спрашивает Хосок, отворачиваясь.

— После этого энд след исчезает, к сожалению… Жидкость теряет свои свойства.

— А что значит — возникает стихийно? Синий фонтан в песке?

— Не совсем, сначала на поверхности появляется что-то вроде металлической пены, и оттуда уже выливается некоторое количество ХК… ну, это если сокращённо. Так вот, у нас много охотников за ХК, хотя мне иногда кажется, что им просто нравится шататься по пустыне… Коллега, а что у вас здесь?

Хосок смотрит на чертёж через плечо Юнги. Круг, в центре которого стоят всего две буквы, и Юнги, видимо, никак не может их расшифровать.

Трёх интервалов не прошло с начала их работы — тьма ночи накрыла стеклянный купол, Халос бледным выцветшим кругом висит среди строгих точек звёзд, а Хосок уже ориентируется в Амфитеатре Юнги как дома. Вот там, в нижнем ящике шкафа — лоток с тончайшими серебряными иглами, ровно то, что ему нужно.

— Датчик Поля? Дуальный Переход? Декодер Пространства? — строит предположения Юнги, пока Хосок забирает серебряные иглы, медную проволоку тоньше волоса, набор крохотных инструментов для работы с самыми точными, легчайшими, нежнейшими, почти ювелирными механизмами. — Хотя, возможно, что так вы пометили Дискретный Преобразователь или Дифференциатор Памяти, коллега? Тот самый, который есть у вас в Практикуме?

Ему льстит, пожалуй, это «коллега» от Четырежды Магистра. Определённо льстит.

— Почти, — кивает Хосок, снова подходя со спины, и одна из игл вонзается точно Юнги под ухо. Тот не успевает даже ахнуть, мешком оседая на Хосока. Движения у Хосока ювелирны, как никогда — вонзить, уколоть, поставить лоток с инструментами на стол, поймать Юнги. И ответить на вопрос, хотя ответ никто не услышит:

— Донор Памяти.

— Мозг не чувствует боли, — говорит Хосок, спаивая клеммы для контура усиления. — А серебро и правда отличный металл, не стоит беспокоиться, Магистр, я его обеззаразил.

Он оглядывается — Юнги перед платформой, накрепко примотанный к собственному креслу из кабинета, с высокой спинкой, от которой Хосок оторвал изголовье, выглядит странновато. Наполовину выбритая голова, в которую вонзаются десятки тонких серебряных игл, челюсть, распёртая резиновым кляпом, чтобы Магистр не мог даже пошевелить языком, если очнётся — не слишком привлекательное зрелище. Единственно, что может Юнги — ворочать глазами, ибо пережатое горло, в которое едва-едва поступает воздух, не даёт возможности даже мычать.

— Во имя Матери-Науки, Магистр, успокойтесь, — произносит Хосок ровным тоном, полностью сосредоточенный на выводе регуляторов на управляющей панели интерфейса. — Я надёжно вас зафиксировал. Если будете дёргать, особенно головой, то не факт, что с вашим драгоценным мозгом ничего не случится, в конце концов, там двадцать девять игл. Где я возьму ещё одного Донора? И, разумеется, вы не можете пошевелиться, я обездвижил мускулы. У вас тут в аптечке — хотя тяжело этот потайной шкафчик с этанолом назвать аптечкой, — я совершенно случайно наткнулся на алкалоид СЗР… вообще-то его используют для травления металлов или как ингибитор для реакций. Хотя по соседству с этанолом… он же сверхчистый? Так что я осмелился предположить, что вы… ах, мы же перешли на ты! Ты использовал его иначе… Забавно, если бы не смотритель, я бы толком не знал, что с ним делать, но после него всё стало на свои места… точнее, разложилось по полочкам. Так что крошечная доза, и ты можете дышать, но шевелиться не можешь…

В груди Юнги что-то хрипит и булькает. Странновато, конечно, но Хосоку на данном этапе совершенно не нужны сюрпризы, когда осталось присоединить всего две клеммы и откалибровать шкалу — он подходит и прислушивается к хрипам и отходит, пожимая плечами. Лишь бы этот… Магистр не испортил эксперимент.

— Ну а теперь, — Хосок включает Колосса и откручивает барабаны сразу на полную мощность. — Давай вспомним всех тех, кого ты потерял, магистр.

Глава 6. Ускорение

Забавно, что он, Магистр Механистики, ненавидит водить мобиль. Но то ли дело монорельс — мысли под стук колёс над головой выстраиваются стройными рядами, текут плавно, как вагон по железной полосе. А тут? Светофоры, пешеходы, повороты, чистейший хаос из вроде правил, в котором невозможно упасть в собственные мысли…

Хорошо, что сейчас невозможно. Мысли — тоже хаос, врезающийся в реальность, пока Хосок до побелевших костяшек сжимает руль.

Грузовой мобиль Ухепа, найденный в задней части Амфитеатра, оказался шустрым – на нём Хосок быстро добрался до спрятанного в пустыне РЭСа, чтобы забрать драгоценный модуль с эндапом Элси. А ещё вместил все нужные детали из Амфитеатра. Хосоку пришлось оставить магистра подключённым к модулю — его эндап однозначно привлёк бы минимум один работающий РЭС, а огласка совсем не нужна Хосоку. Точно не сейчас, когда он так близко.

Красный на светофоре, пара дурных пешеходов, лезущих под колёса… Хосок крепче стискивает зубы, которые ужасно друг о друга скрипят. Надо бы потом, после всего, попросить Элси записать его к стоматологу…

Хорошо, что нужных запчастей в Амфитеатре навалом. Хосок работал быстро, как только мог — сто интервалов на исходе. Модули, начинка РЭСов, хроноконденсат — всё, что смог забрать. Удалить иглы из мозга магистра: ингибитор переставал действовать, тот начинал шевелиться и странно булькать.

Ночь и туман — худшее сочетание для мобилей, и их было немного. Зато активизировались пешеходы — просто какими-то нереальными толпами спешили нагнать всё, что пропустили в законный выходной. Почему всем этим людям не нужно спать?

А тебе, Чон Хосок?

Хаос мыслей держало в клетке разума одно-единственное воспоминание — призрак маленькой девочки, играющей с красно-белым мячом, который появился точно на месте фокусировки, белом кресте, который Хосок начертил мелом на мраморных плитах Амфитеатра. Лицо магистра после этого оказалось залито слезами, а дыхание стало слишком бурным — Хосок даже подумывал дать ему ещё дозу СЗР. Впрочем, эта мысль пришла потом, а тогда он с отстранённостью истинного учёного фиксировал, как на месте призрака пространство идёт странными волнистыми искажениями. Колосс сработал, и сработал отлично.

Обгон на повороте лихача, которому явно плевать на технику безопасности, бесит Хосока так, что тот с трудом держится от искушения: надавить на газ и врезаться бронированным капотом Ухепы в бок наглецу кажется идеальным выбором. Тише, тише… до родного Практикума и Колосса-2 совсем недалеко.

Сладостная картинка удерживает Хосока от намеренного крушения — красно-белый мячик, реальный и осязаемый, который он так и оставил у ног магистра в его Амфитеатре, накрепко заперев и заблокировав двери перед отъездом.

Заспанный Чонгук, выглянув в окно на нетерпеливо сигналящего Хосока, бросается открывать гаражные ворота. Ура! Он в Практикуме, где знает каждую шестерёнку, каждую гайку. Где Хосок практически всесилен.

— Освободи третий зал, мне нужна туда керамическая платформа шесть на четыре, и начинай приделывать к ней колёса. Ещё мне потребуются проводники с низкой ёмкостью и высокой специфичностью. Перед залом зайди на этаж бионики, возьми пучок демиелинизированных аксонов из криокамеры, разморозь по протоколу «Дельта».

— Что взять? Аск… аксонов?

Заспанный Чонгук злит невероятно. Кровь Хосока бурлит, после хаоса улиц требует выхода. Но разве станет он, Дважды Магистр, орать на сонного практиканта, который весь День Хорошей Погоды просидел здесь, следя за процессом?

— Почему ты вообще сначала пошёл на Механистику? — сквозь зубы спрашивает Хосок, с трудом таща уже обкатанные «Циклопы» на передвижную платформу. — Все начинают с Бионики! Ты даже простуду себе вылечить не можешь…

— Моя сестра — отличный Бионист! — Чонгук перехватывает «Циклопы» с такой лёгкостью, будто они ничего не весят. Откуда только у этого юного практиканта такие мускулы?

— Брысь за платформой и аксонами, сам справлюсь!

Есть ли Хосоку дело до обиды Чонгука на приказный тон?

Нет. Больше нет.

Его задача — как можно быстрее собрать Колосс-2. Путь известен и при повторении даже скучен: платформа, «Циклопы», подключить, усилить тут, убавить мощность здесь, перепрошить панели под конкретную задачу… Где там любимый гаечный ключ? На рабочем столе? Или на дополнительном?

Хосок замирает с проводами в руках у дополнительного. Пока Чонгук молча прикручивает гайки и ставит на нужное место шестерёнки, он, замерев в хрупком миге посреди пустоты, смотрит на разложенные листы бумаги…

Элси… Элси, Элси, Элси. С десяток рисунков, сплошная Элси, уверенными карандашными штрихами.

Элси на ступенях его Практикума, в модном, немного смешном цилиндре, ждёт его после работы. Элси в холле, поджав под себя ноги в гостевом кресле, рассматривает с интересом гравюры из «Основ Механистики». Элси катится по перилам лестницы, с озорным выражением на лице, будто что-то стянула в его кабинете (может, его сердце?). Элси в профиль — сама задумчивость на фоне окна на втором этаже, по которым стёклам которого барабанит дождь. Элси в его кресле, нацепив гогглы, строит из себя Архимагистра — его улыбка снова, сама по себе, непроизвольно натягивается на череп, а туман с улиц явно пробрался внутрь, и теперь застилает взгляд. Элси со спины обнимает его, Хосока…

— Ты… — голос хриплым клёкотом срывается, пока Хосок касается рисунков, и тут же отдёргивает пальцы. Он хочет схватить их в руки, приблизить к лицу, вдохнуть, коснуться штрихов губами — и безумно этого боится. Он не видел её так долго!

— Дважды Магистр? — спрашивает Чонгук за спиной. Обиженным всё ещё тоном, со скрытым злорадством — смотрите, вы на меня ругались, а я вам её нарисовал!

Хосок молчит. Хаос хлещет по нервам: карандашными штрихами, красными брызгами на внутренностях РЭСа, невнятным сиплым бульканьем над красно-белым мячиком. Серебро жжёт глаза.

— Ты и правда отлично рисуешь, — Хосок прикасается последний раз к нарисованной щеке Элси над собственным нарисованным плечом. Хосок на рисунке такой… чуждый. Улыбчивый. Тёплый.

Счастливый.

— Спасибо, — искренность съедает в голосе Чонгука злорадство. Практикант так рад комплименту!

— Так почему сначала Механистика? — рассеянно-равнодушно уточняет Хосок, одним движением накрывая скатертью рисунки. Скрытый узорчатой тканью, хаос утихает, спрятанный до поры во тьме.

— Хочу сразу после Бионики заняться Фаунотроникой… Говорят, так проще… — Чонгук разворачивается к нему спиной, усаживается на пол, тянет руки вперёд, закрепляя клеммы модуля под платформой.

— Любишь животных? — Хосок задумчиво окидывает взглядом Колосс-2. Почти готов. Подкрутить тут, настроить здесь. И два недостающих элемента.

— Да! Обожаю! Мне не терпится самому сделать пару почтовых голубей или собак-доставщиков… Они такие милые, когда приносят заказы!

— Хмм… ну что ж… тогда ты не будешь против.

— Чего?

Тонкая игла с нейротоксином вонзается Чонгуку точно под ухо.

— Мозг, на самом деле, не чувствует боли. Так что ты уж пойми, если у тебя болит что-то — это не мозг. Нервные волокна под черепом ноют, наверняка, но не мозг. Твой мозг, мой юный практикант Чон Чонгук, — самое драгоценное, что у меня сейчас есть. Память об… — сухой спазм перехватывает горло, кашель вылетает из искривлённых губ вместо имени. Под пальцами искрит — подсоединение аксонов к модулю слишком тонкая работа, чтобы позволить себе неверные движения. — Твоя память. Никогда бы не подумал, что ты так хорошо её помнишь. Мне даже где-то досадно. Я не видел её такой. Наверное, работал. Она правда каталась тут по перилам? Обязательно скажу, чтобы перестала так делать. Это же опасно, а если ноги себе сломает? Ашшссс…

С магистром было допущено пару ошибок. С практикантом он их купирует, мысленно держа в голове картинку разобранного смотрителя и легко решая проблемы по мере обнаружения разницы между двумя объектами.

— Вот уж даже не догадывался, что ты так хорошо рисуешь. Зачем тебе Механистика, зачем тебе Фаунотроника? Всегда удивлялся, как ты хорошо понимаешь чертежи. А вот оно что. Тебе нужно идти в Артистизм. Художественный артистизм — точно. Отбоя не будет от заказов. И никаких тебе обучений, три звания Мастера за цикл — и ты уже при профессии…

Пальцы без дрожи тянутся к скальпелю, пинцету, тончайшей проволоке в кварцевой изоляции. Собственная уверенность бодрит, даже восхищает — профессионализм как пилюля от зрелища перед собственными глазами, панацея от монотонного жужжания сверла, вонзающегося в череп.

— Надо что-то сделать с лабораторией. Хочешь повеселиться немного? Тот «Синхрониум», который ты тут пас последние пол-декады, почти один в один галолитовые изоляционные панели внутри РЭСа. Забавно, не так ли? О, полагаю, что нам бы мэрия ни черта не дала бы за это прекрасное изобретение. Тайна РЭСов должна остаться тайной…

Прозрачная жидкость антибиотика из пипетки на коже превращается в розовато-белое месиво, стекает дорожкой. Наверное, щекотно. Хотя после нейротоксина нервы не реагируют. Или реагируют? И не могут послать сигнал дальше, в руку — приподнять, согнуть в локте, коснуться пальцами раздражающего пятна…

… схватить скальпель, вонзить точно в висок Чон Хосока…

— Аксоны прижились. Импульс идёт. Память — это потенциал. Но потенциалу нужен усилитель. Это как… модификация. Ты же хотел быть ближе к механизмам, мой верный практикант Чон Чонгук? Теперь будешь. Неотделим. Идеальный модуль памяти, только не в РЭСе…

Смазанную полоса ржавчины и масла жжёт щёку. Латунная крышка с резьбой плотно, с тихими мокрыми звуками ложится в кость. Магнит прилипает к основанию модуля с глухим окончательным клацаньем. От латуни тончайшие позолоченные провода бегут под кожу, к щеке, к уголку рта, к уху, которое странно оттопыривается под металлическим ободком ресивера.

— Биосовместимость отличная. Лучше, чем у магистра однозначно. А мне необходима это точность, потому что… ну, ты же её почти не знал? Элси, сколько раз вы виделись — пять-шесть? Этого будет недостаточно. Точно недостаточно. Мне нужно… больше. Намного больше. Так что… Точность. Мне нужна идеальная точность.

Тыльная сторона руки испачкана, и теперь полоса из масла и ржавчины стягивает лоб впридачу к щеке. Хосок раздражённо ищет тряпку, вытирает лицо куском скатерти, чуть не открыв хаос под ними. Оглядывается вокруг. Зал теперь как другая Вселенная, свалка после налёта мародёров: обшивка стен облита Синхрониумом, все механизмы Практикума разобраны на запчасти в поиске нужных деталей.

— Я наивно думал, что РЭСы снимаю миг до и миг после прямо из… пространства. Воздуха. Но всё куда прозаичнее. Модуль памяти фотографирует картинку прямо из нашего мозга. Миг «до», во всяком случае. Они прилетают на место эндапа так быстро, спускаются так стремительно…

Колосс-2 готов. Неподвижное тело в центре, и голова практиканта теперь выглядит как нелепая игрушка, утыканная блестящими деталями. Хосок мотает головой раз, другой, третий, чтобы избавиться от ряби перед глазами. Сколько он не спал? Точно больше сорока интервалов, а может, и больше. Но у него сейчас совсем, совсем, точно нет времени спать.

— Но вот дальше… Почему Элси поймала Предложение, хотя оно так и лежит у меня в кармане? Так что же такое миг «после»? Моя несбывшаяся мечта? Или… просто тропинка к параллельной реальности? Чонгук? Чонгук, мне надо, чтобы ты переключил вот те два реле на ноль… Где тебя вечно носит, всё приходится делать самому! 

Синеватый свет хроноконденсата заливает лабораторию. Неподвижная фигура практиканта в этом свете кажется гротескным чудовищем, от головы которого белые искры бегут прямиком в центр платформы. Хосок смотрит, каменея, не в силах пошевелиться, и видит только фигуру на фокусной решётке, смутную, призрачную. Которая с каждой искрой становится всё отчётливей и материальней.

Сидя, будто в его кресле. С развевающейся юбкой, будто скатываясь по перилам. Водя пальцем перед собой, будто рисуя пальцем на дождливых стёклах. Улыбаясь, в шутку кланяется ему, придерживая пальцами смешную шляпу.

Элси, Элси, Элси… Хосок делает шаг вперёд. Рука касается жёсткого фетра шляпы, скользит по прохладному металлу на козырьке. Его вдох наполнен апельсинами и дыней, рука тянется и тянется, пока удивлённая Элси роняет смешную шляпу, широко распахнутыми глазами смотрит на него.

Пальцы Хосока почти касаются её щеки… и проходят сквозь.

Кто-то орёт, слишком громко. Кто-то в Практикуме невыносимо громко орёт, так, что Хосоку хочется зажать уши. Этот кто-то стоит между ним и Элси, его Элси, не даёт до неё дотронуться. Этот кто-то орёт на практиканта, шипит, выплёвывая самые грязные слова, из которых самое приличное — «бесполезная биооболочка».

Этот кто-то (а может быть, это ты, Чон Хосок?) думает, решает, исчисляет, что одной памяти недостаточно, пока пальцы сминают, тянут, рвут смешную фетровую шляпу.

Глава 7. Эндап

Халос едва просвечивает сквозь туман. Вслед за Днём Хорошей Погоды приходит Туманная ночь, начало Туманной Декады — расплата всего за один отличный день. Рассвет не сделает утро ярче, силуэты — чётче, а звуки — яснее. Люди серыми нахохлившимися улитками поползут сквозь липкую морось извивающихся улиц, мобили громоздкими медленными жуками, еле светя глазницами фар… Чуть позже. Не сейчас.

Сейчас в Парке Водяной Клепсидры не видно ни зги — Халос темнее всего именно перед рассветом. Бледные пятна фонарей, и только синий свет хроноконденсата в шаре слишком яркий, слишком синий — слепит, едва Хосок бросает на него мимолётный взгляд, и потом долго-долго ещё мерцает даже под закрытыми веками.

Хосоку стыдно. Невыносимо стыдно за собственную истерику, недостойную настоящего Учёного. Это оправдание, правда, хорошее оправдание того, что мысли застряли в бесконечной колее законченного ту-ду листа. Пункт один: погрузить практиканта в криокамеру — для дальнейшего изучения нового состояния, при котором жизненные функции практически на нуле, но эндап так и не состоялся. Пункт два: пересобрать Колосс-2 в Колосс-3, добавить мощности, рассчитать модуль памяти для большего количества доноров, сделать его мобильным. Пункт три: выслать два сообщения с робо-голубями Ким Тэхёну и Ким Намджуну, братьям Элси, назначить им встречу под Аркой Взаимопонимания, намёком обозначить, что с Элси беда.

Пункт четыре: вернуться в Парк Водяной Клепсидры с оборудованием. Сесть так, чтобы Арка была за спиной, чтобы светлый песок, еле видный в тумане, не видеть совсем… Он же ничего не забыл? Пункт раз — погрузить практиканта в криокамеру…

Хосок скребёт под рёбрами. Странный жест, совершенно ему несвойственный. Пальцы таранят кожу, страшно желая выскрести из-под неё пустоту, ту, в которой нет Элси. Скребут так отчаянно, будто если у них это получится, она вернётся.

Всё вернётся.

Улыбчивый, мягкий Чимин.

Такой сочувствующий эмпат Сокджин.

Чуточку хвастливый, но яркий в своей любознательности Юнги.

Энергичный и позитивный Чонгук.

Вернутся и встанут рядом, и улыбнутся ему, искренне и от души, и протянут руки, хлопнут по плечам — мы понимаем. Мы прощаем.

Мы любим…

И Элси, живая тёплая Элси, обнимет его так крепко, что у Хосока, наверное, немного хрустнут рёбра.

— Что происходит? Где Элси?

Ким Намджун, старший брат. Едва-едва получивший одного Магистра, житель окраины, клинер Жестянок-пропускных пунктов. Пустыня за стеной Маркора вызолотила кожу, выбелила волосы, накачала мускулы — но не добавила знаний, чтобы понять, что за механизм установлен под Аркой.

Хорошо, что он пришёл первым. У Хосока осталось не так уж и много СЗР из запасов магистра. Всего две порции. Хосок вслушивается в туманную серую тишину, уговаривая мускулы заработать.

Ту-дум, ту-дум… глухо, тихо — стук колёс монорельса где-то за парком, неверный шёпот почти на грани слышимости. Ту… дум… ту… дум…

Хосоку хватает. Привычный звук поднимает его с песка, заставляет сжать в кармане шприц.

— Она… — она что? Эндап? Как можно сказать такое, произнести, вытолкнуть из себя? Как развидеть ужас, зарождающийся в глазах, смутное понимание непоправимого, что вся эта аппаратура — не зря, и Хосок здесь не просто так? — Она скоро будет здесь.

Как забавно, что он поверил. Как забавно почти физически ощущать страх, уходящий из глаз старшего брата, чувствовать выдох облегчения, едва сорвавшийся с губ. Почти сквозь кожу видеть, как нервные импульсы замедляют весь организм, приглушают внимание…

Так сильно нужные ему, Хосоку, нервные импульсы старшего брата…

Он подходит, не чуя больше подвоха, слегка тревожась, но не боясь. Ведь Хосок — свой! Умный, преданный, заботливый, внимательный — он никогда не причинит вреда Элси…

… если только забота об Элси не идёт вразрез с благополучием её родной крови…

И пока одна рука Чон Хосока пожимает руку старшего брата Элси, вторая вонзает иглу точно под ухо.

Старший брат быстрый. Очень быстрый. Он успевает нанести удар — сильный, жёсткий, от которого что-то хрустит в челюсти, зуб под языком шатается, и нижняя губа трескается, алым окрашивая песок. И падает, неподвижно замерев с пустым взглядом, направленным в туман.

Ким Тэхён, как всегда, опаздывает. Появляется на дорожке аллеи смутным силуэтом, мечтательно отвлечённый, как всегда, когда находится не на публике. Бросается к ним — к старшему брату в кресле-каталке, которого Хосок фиксирует с точностью работающего механизма. Безмятежная глубина глаз второго сменяется на тревожную, когда он падает на колени рядом с ними, отчаянно теребя Хосока за штанину.

— Хосок-хён, что происходит? Где Элси? В записке у робо-голубя про неё было… А кто тебя ударил? А что с Намджуном-хёном?

Артистизм. Модель на подиумах Маркора, ни одного Магистра за плечами — не справился с Бионикой даже в первый цикл обучения. До боли схожие с Элси черты лица, только вместо солнечной безмятежности — томно-загадочные, обеспечивающие второму (да и всему семейству Кимов) хорошую жизнь.

Второму можно вообще ничего не говорить. Слишком эмоциональный, чтобы распознать угрозу, слишком поверхностный…

Последняя доза нейротоксина с тихим шипением входит под гладкую кожу.

Зато память у таких излишне эмоциональных просто невероятная. Второй наверняка, помнит множество деталей. Старший вряд ли запомнил, во что была одета Элси вчера утром, перед тем как уйти на свидание с Хосоком… зато второй это помнит точно.

С каждой серебряной иглой, вонзённой в нужную точку черепа, Халос над ними светлеет. Но в парке вряд ли появятся люди: День Тумана, когда влага липнет к коже, когда одежда становится неприятно мокрой через пол-интервала, а глаза видят вокруг лишь клубящееся серое марево, не располагает к прогулкам. Но и его сто интервалов на исходе, и Хосоку стоит поторопиться.

Пустота в голове срывается с губ бессвязным потоком слов. Ему стоит поторопиться, но он невольно замедляет каждое движение, пока подключает к модулю РЭСа — того самого, первого РЭСа с хроноконденсатом внутри, который запечатлел Элси! — старшего и второго.

— Не то чтобы я хотел, я не хотел, но ведь хотение-не-хотение тут ни при чём, верно? Это просто нужно сделать, иначе… Так что смотрите сами — вы же понимаете всю необходимость? Вам же тоже без неё никуда? Хотя полагаю, вам точно без неё никуда, хоть вот ты, — у второго дрожат ресницы и слишком много влаги на щеках, будто туман над ним зависает в некой излишне высокой концентрации. — Вот ты бы, конечно, мог, ну, какое-то время, вот на подиуме — это же ненадолго, да? А она ваш единственный Дважды Магистр, куда вам без неё? Так что сейчас, совсем немного…

Оба донора подключены. Наспех собранные кресла-каталки, в которых они зафиксированы так, чтобы даже нервный тик не мог нарушить подачу импульсов через серебряные иглы, зарылись колёсами в светлый песок. Осталось совсем немного… и Хосок замедляется ещё больше.

— Ну, у меня же всё равно больше нет СЗР? То есть, даже если бы он был, я же не мог бы сам себя, верно? Но у меня его и так нет, на тебя всё истратил!! Последнее!! — он тычет пальцем в сторону второго и бессильно роняет руки. Молчит, пока губы шевелятся сами по себе, будто они есть странный механизм финальных вычислений, эфемерное эхо Его Величества Науки. А затем медленно, будто ему миллион циклов, подходит к керамической платформе, почти к самому кресту по Аркой.

— Я смогу. Точно смогу. Вот только… а если что-то не так? Если я её потеряю? Если тут, в моей голове, она больше не будет существовать? Окончательный эндап, а? Хорошо… очень хорошо, что практикант её нарисовал. Правда, хорошо… отлично рисует парень, надо будет его попросить сделать наш общий портрет… завтра, наверное. Так и быть, дам ему выходной, пусть рисует…

Ему не положено кресло. Он точно знает, что сиденья у кресел твёрдые и мокрые, что приткнуться на них — верх неудобства. Но он… так устал. Он бы сел даже в такое и пусть даже ему воткнут иглы в череп.

Но у него только иглы. Странный шлем с серебряными иглами вовнутрь. Миллион проводов от него, длинных, которые тянутся ко всем частям Колосса-3.

Хосок съёживается. Слишком долго смотрит пустыми глазами на нелепо-ужасающий механизм в руках. Мыслей будто бы нет, растворяются в пустоте собственных глаз, и выдёргиваются оттуда нервным, убийственным «кап-кап» фонтана.

Медленно, под мутными в тумане рассветными лучами Халоса, он надевает шлем. Распорки упираются в лоб, подбородок, за уши, иглы пока еле шевелят волосы, чуть царапают кожу.

Панель управления, сведённая к одной-единственной кнопке запуска, теперь точно под пальцами — маленькая, из мокрого от влаги галолита, удивительно приятного на ощупь. Но всё равно — оторвать взгляд от песка под ногами так же невероятно трудно, как поднять в одиночку Платформу к Небесной тверди — невыполнимая для человека задача.

Но Хосок справляется. Он вообще со всем в этом мире справляется. Всегда. Он поднимает голову и смотрит вперёд, на Арку Любви, и Арку Дружбы, и Арку Труда и бесконечный ряд Арок, которые загораживает Колосс-3.

Он распрямляется. Иглы касаются волос, шеи, лба, висков. Механизм защёлкивает ошейник — теперь только дышать и… терпеть. Пальцы дрожат в такт всё тому же бессвязному шёпоту, но он чем-то, что выше него, больше него, вне его — нажимает кнопку.

Та искрит, запуская механизм, и вываливается из-под руки Хосока, повисая на тонком проводе — всё ровно так, как он рассчитывал, отрезая себе путь назад.

Сначала жужжание запускаемых агрегатов еле слышным шорохом наполняет площадку у фонтана. Клацанье шестерёнок вплетается в размеренную капель. Разгоняемые паром насосы начинают стучать всё чаще и, наконец, с тихим свистом звучит финальный аккорд — запускается модуль памяти РЭСа с хроноконденсатом, хранящим эндап Элси.

Серебряные иглы вонзаются в череп.

Ужас прошивает от макушки, куда так неумолимо лезет игла, до самых пяток, что с силой упираются в подножку каталки. Он лгал. Он лгал магистру, он лгал практиканту, обещая, что это не больно. Подвела ли эйдетическая память, неверно понял смотрителя в РЭСе? Нервные волокна в мозге есть. Были? Это больно. Это так дико больно, что он бы заорал, но челюсть тоже сведена иглами, что впиваются сильнее и сильнее.

Хосок падает на колени, вонзая пальцы в колючий песок. Стачивает зубы до пеньков. Мысли, стройные ровные мысли, разлетаются обрывками строк перфоленты, и всё, что держит его в реальности…

Крест. Место фокусировки. В ночной туманной тьме он тщательно выверил его точно под Аркой, точно на том же месте, где случился эндап Элси. И всё, на то хватает его сейчас, — видеть, как пространство на кресте идёт волнами, искажается, ломается, искрит и трескается, выпуская в мир…

… девочку в милом платье…

… подростка в ярких гольфах…

… девушку в школьной форме, в мантии Магистра, в бальном платье, в переднике и косынке, в пижаме, в неглиже…

Элси тихо ахает и делает шаг вперёд. Открытый топ, короткая юбка, чулки, каблуки. И глаза — ярче света Халоса над улыбчивыми апельсиновыми губами.

Мир Хосока — боль и Элси, тьма в голове и узкий луч света перед глазами.

Ему нужно… ему обязательно нужно её коснуться. Он должен… что же он должен? Он должен ей кое-что отдать.

Мышцы напрягаются в безумном усилии. Он встаёт — провода шлема с серебряными иглами тянутся за ним, рискуя сбить настройку. Но Колосс-3 безупречен, как эйдетическая память Хосока. Ноги делают шаг вперёд, загребая сырой песок — прямо к Элси. Он слепо шарит в кармане, никак не может найти кулон…

… но кулон почему-то в руках у Элси — его живой, настоящей, улыбчивой Элси.

— Ты его поймала? — он правда произносит этот вопрос? Или ему лишь кажется? Его губы ещё способны сложить слова из тумана и боли?

Элси смотрит прямо ему в глаза. Она будто не видит уродливый шлем, латунные нашлёпки, иглы, вонзившихся прямо в голову Хосока. Бледного, истощённого за сто часов лица. Не замечает жуткой декорации этого утра. Она смотрит лучистыми глазами прямо ему в душу, медленно поднимая свой кулон.

— Ты же примешь моё Предложение, Чон Хосок?

Кулон-Предложение, липовый лист, качается маятником между ними, и свет хроноконденсата пляшет синими звёздами на изящном сплетении бронзовых проводов, платиновых рычажках, золотых шестерёнках, ажурных краях. Отчётливо слышен звон крохотного колокольчика из серебра, и этот звон...

Хосок молчит. В нём что-то ломается с тихим, едва слышным щелчком под этот звон, что для него звучит громче всех механизмов чудовищного Колосса-3.

Как во сне, он тянет вперёд руки. Складывает лодочкой точно под кулоном.

С мягкой улыбкой Элси разжимает пальцы. Кулон падает, крутясь вокруг своей оси, устремляется вниз. Минует глаза Элси, и губы Элси, и чёрный открытый топ Элси… Он падает медленно, с усилием пробивая свой путь через туман, что молочными клубами застилает всё вокруг них. Время, клятое время тоже стынет в глубоком, тягучем, медленном тумане, и Хосок с бешено бьющимся сердцем, как с перегревшимся мотором, который слишком долго держал сумасшедший ритм, застревает в нём, как муха в янтаре. Он следит за падающим липовым листом…

Видит, как его собственные сложенные ладони тают. Выцветают до прозрачного хрусталя.

И становятся пустотой.

Поздравляем с прохождением!

Вы успешно завершили сессию.

Хотите поменять персонажа и начать сессию заново?

◾ ДА ◾ . . . . . . . . . . ◾ НЕТ ◾