***
Вечерами хотела бы я возвращаться
полная усталости и впечатлениями дня.
И, совершая путь свой непрестанный
от печки к столу, хотела бы
во всех подробностях и точно
рассказать тебе, что днем происходило,
но и о том, что не происходило тоже.
А ты бы, отрываясь от работы,
ты взглядывал бы на меня не слишком часто,
но внимательно и радостно-серьезно.
И больше ничего я, собственно,
и не хотела бы...
Коми, 1947
***
В твоем воспоминаньи
пусть ты меня увидишь
такой, какая есть
не лучше и не краше,
не упрекая и не прощая.
Той, кем была,
такой, чего я стою,
такой еще, чтобы
порадовала тебя.
***
Мотиву песни этой учила мать меня
давно, давным-давно.
И всякий раз, лишь зазвучат во мне
ее слова, напев ее,
мне чудится, что снова мать поет,
как и в те дни, когда
ей довелось уже все горести познать,
а я о горе ничего не знала,
и было не понять мне, почему
трепещет сердце, когда мать поет.
Коми, Межод, 1944
***
Как долог день.
Оно нерасторопно – время.
Душа моя тоскует о тебе.
Как долог день.
Минуты тянутся сквозь непрерывную работу.
К тебе мой путь не скор.
Как долог день,
но в нём -
для радости и мига нет.
И лишь в ночной поре
я расскажу тебе,
как пуст и долог день.
***
Написано после Коми,
т.е. после «последних ворот»
Ежевечерне с окончанием работы,
как прозвучит сигнал,
ты думай обо мне
в короткий миг
так сердцем ожидая,
как если бы могла я
сейчас придти.
И в это время,
отстраняясь от мира,
всем существом своим,
с тобою буду я.
***
Перед «последними воротами»
Из Н или Х
или другого захолустного угла страны
я Вам – потом напишу:
Уважаемый мой друг!
Очень нуждаюсь (недостает мне)
в радости понимания, доверия
и вашей симпатии.
Уважаемый друг!
Дни бессмысленно проходят (тянутся)
потому что никто их не схватывает,
образует и дополняет.
А я – одна, сама себе не рада.
Да нестерпимо далеко то место,
куда мысли с тоской и ожиданием
меня уносят.
Уважаемый друг! А это письмо,
которое ничего не содержит,
и обо всем доложить должно, достигнет Вас.
Вы его откроете, прочтете, поймете.
Вы несомненно увидите всю любовь,
о которой ни говорить, ни молчать
я не сумела в своем письме.
***
Вечер длинен, темна твоя избушка,
задушевен твой взгляд,
восторженно мое сердце.
Между нами несутся слова
хрупкие, как музыка и музыка
хрупкая, как наши слова:
Ты
с Тобой
дома
А потом исчезают все слова
и вечер продолжается без слов,
без музыки.
Княж-Погост
***
Проходит лето.
Осень зацветает.
Я здесь, где ты и я.
Зиме грядущей не найти меня.
И все,
все то, что было нашим,
исчезнет навсегда:
на утреннем рассвете встречи
каждый день,
а вслед за этим
бесконечность ожидания,
когда наступят, наконец, минуты,
которые нас вновь соединят,
и пустыни, и важность разговоров
средь сумерек, средь утренней зари...
И не входить мне в комнату твою,
и уж моим листкам не радовать тебя.
***
В ней вся любовь,
и в ней вся скорбь -
всё, что я тебе принесла.
И то, что ты сказал мне -
тогда,
когда эту борозду
на лик твой нанесла.
***
Усталыми руками они стегают бесконечные швы.
За длинными потоками машин
они обмениваются взглядами,
которые говорят о нескончаемом горе -
материнском, женском,
нужде и безмерной тоске,
которая все мысли уносит
далеко, в далекие края
и там они задерживаются,
насколько это возможно при работе
за длинным потоком машин.
Работы много, часов много
за длинным потоком машин.
А до вечера все же далеко,
как далеко все дорогое в жизни
от длинного потока машин.
Швейкомбинат, 1947
***
Когда та дверь закроется за мной
- в последний раз,
ты станешь долго смотреть вслед,
долго — так долго,
не понимая,
что нет - почти уже нет меня.
После этого много - лица, события,
пройдут в ту же двврь в тебе, но не я.
И тогда ты с долгой,
медленно растущей болью осознаешь:
я лишь в тебе присутствую.
С тобой же - нет меня, мой друг.
***
В далеком городе, куда изредка
несутся твои мысли,
откуда в нескончаемом потоке писем
слова утешенья к тебе стремятся,
в том далеком городе много, много дней
заботливо, любовно собирала
верная твоя жена посылку для тебя, тебя!
Внимательно, неторопясь, руки ее коснулись
всех подарков, которых потом
твои руки коснутся.
Минутами ей казалось, будто ее пальцы
нашли твои.
Лишь бы глаза закрыть,
вслушаться в тишину,
добраться раньше посылки
до тебя, тебя!
Задумчиво, неспеша, может сегодня,
твои руки в самом деле
притронутся с приветом к рукам далеким
далекой твоей жены.
Коми. Рекнас, 30.IV.47
***
Наконец охватила меня жгучая мечта (желание)
увидеть город, который я в детстве любила.
Утром я добралась рано совсем,
роса лежала в травинках, трубы
еще не извергли серое свое дыхание.
Солнце присматривалось ко мне
с некоторой теплотой.
А все было доверчивым, таким доверчивым!
Тихо, как только смогла,
я ступила по дороге, по которой годами
без внимания ходила, как горячо смогла.
Я воспоминания испытала, которым без жалости
все вновь открыло: как я училась, ошибалась,
огорчалась, дорогу проложила
в далекое невозвращение.
Долго стояла я перед домом, который знал меня,
когда сама себя еще не понимала.
Наконец, я вышла, нашла то старое, давнее.
Все было приветом, шептало мне:
Так наконец ты все-таки вернулась.
Глаза я должна была отвести (потупить)
С печалью признаться:
– Далек мой путь, далек от родины.
Я пришла, чтобы сил набраться.
Сил любви, которая когда-то здесь жила.
Так ты опять прощаешься, - шепчет дом, двор,
старое дерево-вишня.
Мне обнять их хотелось
благодарно за их память, доверие.
Это свидание, это расставание
незабвенным оно останется, как песни Шуберта,
как слова Гёте в самой глубокой извилине
души моей, которую никто никогда не узнает.
5.II.47
***
Маленькая птичка,
недолго живя на свете,
небо воспевала.
Теперь её сердечко застыло
твердое, окаменелое,
оно лежит в черной земле.
В эту землю я друга уложила
на вечный покой.
Друга!
***
Люди промелькнули, страны -
яркие, шумные события
и тихие, глубокие переживания.
И все перевернулось в воспоминания и боль,
которая присоединяется к старым воспоминаниям,
тоже не переставшим и жить и кровоточить.
Длинными, бессонными ночами
эти воспоминания уводят дадеко - далеко.
На руках моей матери покоится моя усталая голова.
В ее темные глаза погружается мой взгляд,
и всё, всё она знает, понимает,
хотя я сказала всего лишь два слова:
"Мама, прости..."
***
Если бы мне здесь, в поезде
вручили письмо от тебя,
я бы едва удивилась:
настолько жду его,
настолько ждет оно меня.
В поезде до Ачинка, 1954
***
I
Под трамваем, который как всегда
спешит, спешит,
на той улице, которая, как вчера,
шумит и клокочет (волнуется) сегодня,
при первом сиянии солнца
на твердой серой мостовой
умерла при ярком сиянии солнца
на твердой серой мостовой умерла
мальчика одного улыбка.
На много минут
застыл всякий порыв - всякий звук
из-за дико кричащей боли,
которая мчится от истерзанного тела
в сердце матери.
В нем погиб, как единственного дитя улыбка,
всякий импульс, всякое бытиё,
потому, что радости последний такт отзвучал
в его – ее жизни.
Раинас, 28.71-47. После гибели Сандика
***
II
И вот последняя капля упала в чашу
и преобразила содержание в яд.
Горький напиток еще не коснулся губ.
Тем не менее сердце занемогло, застыло -
Оно больше не впустит никаких страданий ( )
судьба и чаша до края переполнились.
29.VI.47
Перевод о немецкого
Феликса Розинера