"Общее собрание" – гласил плакат, вывешенный Лином. Собрание?! Это новость! До сих пор были только совещания по хозяйственно-административным вопросам – очень скучные, особенно для тех, кто вроде тебя не разбирался в вопросах "местного масштаба". Так о чём же собрание? О том, что вчера произошло нечто катастрофическое: вторжение гитлеровцев на Советскую землю. Начало Отечественной войны.
– Война! ...
Полковник коротко передал содержание речи Молотова, воззвание партии и правительства, последние радиоинформации. На его суровом лице не дрогнул ни один мускул.
Все молча выслушали и молча разошлись по корпусам.
– Как он сказал? – спросил Вася: "Отказчиков отныне будут считать, как 58-ю, политическими?"
Политические, которые никогда не были отказчиками, не ответили.
Через сутки – другие были отправлены многие бойцы ВОХРа. Затем осуждённые по военным статьям.
Мелкосрочники подавали заявления об отправке на фронт. Заявления приняли, и уже на следующей неделе молодёжь из уголовников в организованном порядке была отправлена в армию. Остались только женщины, старики, бандюги-убийцы, рецидивисты и, разумеется, 58-я. К ней снова стали относиться подозрительно, с презрением. Тем не менее, кое-кто, особенно врачи и средний медперсонал, осмелились отнести заявления. Они были возвращены без всякого ответа.
Тихое лето на Севере. Сюда не доносятся выстрелы, грохот танков и самолётов. Только вести – о Смоленске, Минске, Киеве, о Севастополе, Одессе, об эвакуациях. С опозданием, искажённые, но всё же… Казалось, что вас вторично изъяли, вычеркнули из списка людей, достойных жить и защищать жизнь.
О друзьях вы ничего не знали. Только о дяде Косте: говорили, что он командует дивизией на передовых линиях. Особой штрафной, что ли…
Пища стала настолько скверной, что вы завидовали служебным собакам, получавшим чечевичную похлёбку, а заодно и "собачьей поварихе".
От крыс – спасу нет.
– Нынешний год – холод особый, военный, объясняли нам суеверные. Суеверных немало. Постоянный страх всякое может породить.
Пришло извещение о гибели на поле боя капитана Лукьянова и Саши Говяжьего. Бедная Леля, бедная Валя Сидорова…
Артюхина постаралась избавиться от Марицы и преподнесла ей наряд:
– Ваше место в проектном бюро, в центральном. Вы ведь архитектор.
– Что-то назревает, – негодовал Мендель. – Должно быть, ещё какой-нибудь 4-й отдел соорудили на радость зэков!
Выселили мужчин из самого дальнего корпуса. Слегка подремонтировали, побелили. Что бы это значило? Разгадки долго ждать не пришлось: прибыл транспорт поляков. Их старались держать от вас подальше, в столовую водили отдельно, не в те часы, что вас. От казённой одежды поляки отказались. На работу не ходили. Почему? Ведь это не шпана. Чего они ждут?
Их староста, в прошлом – ректор известного института, попал в больницу. Лежал он около Саго. И вы, навещая друга, познакомились со Склебским. Да, они ждали. Отправки на фронт. Не чувствуя за собой никакой вины, ни по отношению к своей Родине, ни по отношению к СССР, они требовали зачисления в ряды фронтовиков, требовали поднять этот вопрос официально.
Склебский был человек высокообразованный и очень обаятельный. Он писал превосходные стихи. По-польски, по-французски и по-немецки. Английский он тоже знал. Когда-то был стипендиатом Рокфеллеровского фонда. Учился во всемирно известных университетах. Выглядел он неважно, вроде здешних доходяг. Татьяна регулярно носила ему огурцы и помидоры. Он не мог знать, как трудно пронести эти редкие здесь лакомства –витамины через вахту, не знал, что она их сама не ела, рисковала только ради него и Саго. Инесса к нему не входила, но через Татьяну подкармливала больного – из посылок сестры.
У Склебского часто бывали старый плановик Заболовский и счетовод Жигмонт. Оба поляки по происхождению. Попытка изолировать поляков не удалась. Вы всё же познакомились со многими из них. Среди них были интеллигенты, рабочие, ремесленники, коммерсанты. Было и несколько евреев. Все вместе, в целом они держались отлично.
Ваша Татьяна, острая на язык, вдруг притихла, стала немногословной, рассеянной. Ты к ней не приставала, поняла: она робко и неумело полюбила Склебского. Он так ни о чём и не догадался. До самого конца. А конец пришёл скоро. Приказ – отправить интернированных на фронт. Склебский был в ту пору ещё очень слаб, но уже полон энергии.
Последнее свидание Татьяны с ним. Поздно вечером, за столовой. Лин и ты караулили. Пусть наговорятся. Ведь расстаются навсегда.
Потом Татьяна долго, неподвижно сидела на нарах.
– Им легче, они забудут, – сказала она. Сказала "они", а думала "он". Только тут ты заметила, что Татьяна надела юбку. Ты привыкла видеть её мальчишкой! Видеть её в женском облике было необычно и очень грустно.
Не прошло двух дней, как был допрошен Заболовский. Его обвинили в том, что он, якобы, состоял в заговоре с этими поляками, завербованный Склебским.
– Окончательно Вы примкнули к заговорщикам семь дней тому назад – 18 числа! – кричал ему начальник спецотдела.
– Никакого заговора не было и быть не могло, твёрдо возражал Заболовский. А 17 и 18 лил беспрерывный дождь. Я после работы никуда не выходил…
– Врёшь, – перебил его начальник спецчасти, – и я это докажу.
Призвали Жигмонта. Тот растерялся.
– Заговор? – это чья-то нелепая выдумка. А какая была погода 18-го – не помню.
Ночью Заболовского увезли.
Спустя некоторое время вы узнали о его судьбе: расстрел. Жигмонтом начальство больше не интересовалось. Он очень страдал, считая, что мог на допросе выручить друга. Разумеется, не мог... Но разве можно себя так успокоить?
На выставке в "Центральном" стенд нашего сельхоза привлёк общее внимание посетителей. Пожалуй, куда больше, чем показатели электрификации и всякого лагпроизводства. А все сельхозные показатели – это достижения Инессы.
– "Пишу с трудом. Знаю: нет больше надежды…" Это письмо Киры. И оно оказалось её последним приветом.
На фронтах то наступают, то отступают. Содрогалась вся страна. А здесь усиливалась власть тьмы. Перед разводом обыскивали помещения, а вечером стаскивали парочки с чердака. Срамили их как-то непристойно, ханжески. Карцер никогда не пустовал. Наследник коменданта оказался не менее тупым фанатиком карательных приемов.
Инессу несколько раз вызывал полковник. Это не казалось страшным. Она отвечала за многие участки, многое знала не хуже Рыбина.
Но однажды ее вызвал не полковник, а оперуполномоченный. Он передал ей ордер. Почти без слов, с кривой усмешкой. З/к Инессу арестовали и увели в "черный ворон" – для отправки в центральную лагерную следственную тюрьму.
Вы были на работе. Одна лишь Римма видела эскорт. Она кинулась к зоне, сумела сунуть Инессе пайку хлеба и услыхала её слова:
– Держитесь крепко – все! ...
Полковник стоял около вахты. Молча. Для него, то есть для производства – арест Инессы был непоправимой бедой. Зато Артюхина смотрела на эту сцену и откровенно радовалась. Её пуговичные глазки злобно поблескивали.
– Разгоню я всю эту шайку, – твердила она.
"Шайка" – это Инессины друзья и её сотрудники. Инесса их закрепляла на постоянной работе, как специалистов, спасала от этапов. Сельхозу от этого было немало пользы. Членов "шайки" стали допрашивать по ночам. Но об этом никто не говорил. Лин немедленно был отправлен на общие работы. Да и не только Лин.
Тёмных дел за Инессой быть не могло. Состряпать против неё обвинения в "опасных настроениях и разговорах" начальники могли разве при помощи провокаторов. Нелегко было здесь найти способных на такое дело. Однако одного нашли. И хотя всё держалось и делалось в секрете – вы сразу догадались Доцентик! Он! Часами, припадая ухом к досчатой стенке между лабораторией и метеостанцией, он подслушивал и составлял мерзкие доносы. Они-то и были выдвинуты как обвинение.
Война, работа, дети – всё ушло на задний план... Арест Инессы подействовал, как удар. До него была какая-то уверенность хоть в сегодняшнем дне для всех вас, давно потерявших будущее. Теперь и это исчезло. Тревога была нестерпимой. И неизвестность.
Сумеет ли Инесса выстоять физически? Как все допрошенные? Чем это кончится?
Доцентика бойкотировали все. Буквально. 58-я сплотилась ещё теснее.
– А какая же он 58-я? – неистовствовал Вася. – Шпик последний, блевотину изрыгает, сука, мать его...
Много дней он ходил задумчивый и угрюмый.
– Отомщу, убью, – твердил он.
Мендель, сам потрясенный, доказывал:
– Доцентик теперь под особой охраной. Не лезь!
– Всё равно убью, – кричал Вася, – всё равно...
В полевых бригадах тосковали по Инессе.
– Кто нас теперь ругать будет? – спрашивала маленькая татарочка и горько плакала.
В бригадах разладилась дисциплина.
Тётя Ульяна собрала все вещи Инессы, "чтобы целыми остались". Тётя Ириша не разрешила занять Инессины нары, поставила туда бочку с квасом, изготовленным для вас из корок хлеба.
Татьяна часто прохаживалась около бездействующей лаборатории.
– Волк, бешеный волк, – повторяла она, проклиная доцента, Римма и Леля перестали играть в драмкружке. Фринберг тоже отстранился. Режиссером стал Тараканов. На этом кончилась самодеятельность.
Ты ежедневно смотрела на алюминиевую чайную ложечку – подарок Инессы, Ложку можно видеть и сейчас – она и теперь с тобой. И служит, но всё же, это – реликвия.
Зося, беременная подружка доцентика, очутилась в трудном положении. Непричастная к его подлости, она всё же стала соучастницей, хотя бы потому, что не отказалась от мерзавца, не плюнула ему в лицо. Она много лет была помощницей Инессы. Бойкотируемая всеми, она обратилась к Лину. Он по-старому баловал её Сашеньку. Но тут не стерпел.
– Не смейте произносить её имя... Не смейте... Вы... Вы...
Слова его хлестали, как пощёчины.
Вспомнился замечательный миф о Прометее, прикованном к скале, за то, что украл огонь у богов. Для людей. Инесса тоже смогла бы...
Кто-то из начальства сельхозотдела присвоил себе труд Инессы по изучение области. Даже не потрудился переписать изложенное, только поставил свою подпись. Значит – автор.
Что ж, обычный лагерный прием...