Тебе передали пакетик: в нем запрещенный здесь одеколон, душистое мыло,
папиросы, какао. И записка: "Не пустили в зону, родная. Очень жаль. Я работаю в областном русском драматическом колхозном театре, в городке Д. – за 350 км от железной дороги. Будете работать со мной, когда кончится ваш срок. Привет от "центральных". Там я узнал, что умерли Пак и Вася. Горе какое! Держитесь! Ваш верный Лин".
Нарядчик сказал:
– Плакал, что не пустили в зону...
Да, свидание дается только родным, и то нелегко. А ваше родство – истинное, не признают.
Лин был здесь... и не был... Пак... Вася, дорогой такой – Линчик...
На комбинате много новых лиц. Значит, на днях пригнали новый этап. Ты и не заметила, как это произошло – видимо, ночью. Куда же пристроить людей? Бараки переполнены до отказа. График бани постоянно нарушается. Питание выдают в три смены. Порции баландеса уменьшаются, и жидкий он стал до невозможности... "Пьешь – вода, ешь – вода, не подохнешь никогда!" – с ненавистью острят урки.
В больнице погиб один блатной от заворота кишёк. Кричал перед смертью на весь лагерь. Получил от освобожденного дружка посылку и, вполне справедливо опасаясь, что его обворуют, попросил санитара палаты:
– Спрячь в шкаф.
– Не могу, – возражал тот, – Ведь хулиганы взломают шкаф и все равно украдут.
Тогда больной съел почти все, что ему прислали. Наголодавшийся организм пеллагрика не справился – и вот "хана". Тебе вспомнилось: "О, Мария, помоз, о, Мария…"
– Может, вам пригодится вот эта кофточка, – говорит тебе чужой бородатый очкарь (тоже 58-я). – Жена в нее что-то упаковала. Возьмите, прошу вас...
Ты смутилась. – Вы очень любезны. Я согласна обменять на хлеб или на махорку.
– Нет, нет, жена меня не забывает. Часто посылает то, что нужно. Она у меня такая...
У тебя есть сарафан, сшитый из ворованного трофейного одеяла, футболка тоже есть. А теперь есть "выходная" кофта, шелковая, в красивых неярких цветах, не очень поношенная. Каждый вечер ты снимала футболку и надевала кофточку, чувствуя себя очень нарядной. Кофточка эта служила верой и правдой. Когда-нибудь она будет музейным экспонатом – свидетельством о том большом, чего не знают те, кто узок и беден душой.
"Инесса на посту. Татьяна работает вольной в З. – садоводом разумеется. Вышла замуж. Рената и мы халтурим – но едва ли это надолго. Такое сейчас время". – Это записка Риммы. В каждом слове – уйма важного для тебя. Татьяна замужем?.. Это уже совсем невероятно... Ведь у нее есть дорогой, не забытый ею человек, ведь она часто о нем вспоминала: "мой сын"... Но ведь и у тебя "мой муж". Не можешь его забыть, но жизнь – есть жизнь...
Трудно, ох, как трудно!
Олег влюблен. На этот раз – почти серьезно, в очень красивую девицу, "англичанку" по образованию. Эффектна – спору нет, но как-то по-провинциальному жеманна, говорит не своим голосом, наигранно смеется. На сцене это нестерпимо. А профессор этого будто не видит. Не то ради Олега, не то ради ее вкрадчиво-нежненькой к нему ласки. А ну ее совсем... Светлана – вот это да! Ты уже давно отдаёшь ей должное. А когда она приехала с коллективом, который раньше создал профессор, лучезарная, согретая любовью чудесного актера Виталия, ты просто радовалась за нее.
Олег немало слышал о Светлане и теперь был ею очарован. Но Светлана не принимает его элегантных ухаживаний, хотя чувствует что он человек незаурядный. Эта женщина – слишком красивая для лагерной жизни – видела уже многое. Её не удивишь.
Рената получила досрочку! Редчайший случай: досрочка за настоящие, а не липовые заслуги! Она создала такой коллектив, что его никогда в жизни не забудет тот, кто в нем работал. Его не забудет весь Север.
Онa приехала со специальным разрешением: попрощаться с профессором. Может быть, они увиделись в последний paз. Все может быть...
Как живет страна, мир – об этом вы ничего не знаете. Старые лагерники живут, словно во мгле. В письмах, кроме личного, ничего. Цензура все вычеркивает.
Ты увидела фотографию жены профессора. Лицо значительное, обаятельное, женственное. В глазах – боль. Единственного их сынишки уже нет в живых. Профессор видел его всего один раз. Жена приехала к нему с завернутым в конвертик крошкой-крохой. Это было много лет тому назад. Не на Севере, в Н-ских лагерях. На Север она тоже приезжала. Свидание состоялось за зоной, в лаборатории доктора Бамлера. Потом Ирину Сергеевну сумели провести в зону. Она очень хотела посмотреть спектакль мужа. Но кто-то сверхбдительный заметил, "дунул" – и после второго акта ее более или менее вежливо выпроводили.
... Снова зима. Снова лагерники проклинают пургу, холод, даже северное сияние. Да и не только... это...
Тебе остается "сидеть" меньше года. Это скорее пугает, чем радует. Несмотря на то, что Линчик ждет тебя, примет прекрасно, позаботится о тебе... и ты о нем; несмотря на то, что к этому времени многие "выпрыгнут"... Профессору тогда останется еще пять лет. По "добавочному" сроку. А он слаб, стар, болен.
Он не должен знать, как тебе тяжело.
Недавно вы подружились с одним немолодым человеком. Он из Прибалтики, значит – вроде иностранца. Лектор. И как ни образован – марксизм знает "недостаточно", особенно им не интересовался. Но художественную литературу знает вдоль и поперек. Суждения у него меткие и смелые. В лагерях он недавно, а ненависть к режиму, произволу и унижениям принимает у него какие-то чуждые вам формы.
Общаться с Эдвином очень интересно.
Римма работает счетоводом. Лёня – бухгалтером в "Центральном", в разных учреждениях лагеря, за зоной. Контакт с ними удается поддерживать, благо Центральный близко. Ты даже сумела послать Римме ко дню рождения скетч, вернее, твой диалог с одной сверхдурой. Трудно было достать бумагу, труднее, чем написать. Римма, как и можно было ожидать, читала скетч всем подряд. Ну и хохот стоял! Успех был полный. Какая-то лагерная знаменитость приехала специально, чтобы познакомиться с автором.
Этот человек хорошо знал всех, о ком прямо или косвенно говорилось в диалоге.
Профессор смеялся, но был недоволен:
– Не твой это жанр, не надо...
... Зима. Не поступает шерсть для ковров, и вас временно гонят в лес. Снова жарите на веточке замерзший хлеб, снова валите лес ручными пилами. Ходить приходится далеко. Кругом высокие черные стволы – летом здесь был лесной пожар. Проходите по узенькой дощечке, высоко над замерзшей речушкой, стыдясь показать страх, прикрывая его остротами.
В натопленной келье профессор всегда поджидал тебя, поил кофе, который сам "изобрел, Олега и тебя. Это черное питье казалось вам нектаром. Еще профессор научился печь что-то сладкое.
– Из чего же вы это состряпали? Что-то не пойму, – удивлялась ты.
– Состряпал! Тут 90% внимания, а остальные 10% – тоже не без него, – объясняет твой друг.
Однажды, едва вы взялись за "сегодняшний участок", появился незнакомый конвойный с собакой и вызвал тебя и графа Эстергази:
– В зону, шагом – марш!
Ты шепнула графу по-чешски: – Хорошего не жди.
Он неопытен, совсем недавно попал сюда из восточной Словакии. Конвой повел вас не в зону, а в спецчасть. Еще того лучше!
– Заходи по одному! Заходишь.
Уполномоченный, выбритый и выутюженный, долго смотрит в папку, в твою папку... Ты слышишь свое дыхание. Он уточняет твои данные.
– Так вот, вы имеете право написать заявление о репатриации.
Ты молчишь!
Тогда он, как бы объясняя, добавляет:
– О возвращении на родину. Вот бумага. Пишите. Ты молчишь.
– Можете принести завтра. Я подпишу и отправлю. На работу тогда можете уже не выходить!
Право, предложенное спецчастью! Ты ощущаешь нарастающую тревогу, даже ужас.
– Я подумаю. – Бумага осталась на месте.
Профессор сказал тебе: "Умница". И Эстергази тоже.
– Но я ничего не понимаю, – говорит тот.
– Тем более – умница, что отказался, – смеется твой друг.
Ты снова натягиваешь основу ковра. Хорошо. Тепло. Ведь все эти годы ты не смогла привыкнуть к холоду.
– Холод, – смеется профессор.– "Лучше плохая погода, чем никакая". Это сказала одна умная мать. Мать гения.
У вас все по-прежнему: этапы сюда и отсюда... Люди уходят в больницу, а оттуда – на кладбище, где лежит Хуан...
"И позвоночник ваш хрустит Под колесом истории"...
Это талантливо, – говорит твой друг. – Колеса несмазанные, заржавленные, – добавляет Эдвин. У Гиты родилась девочка. Она там, где Инночка и сыночек Светланы, там же, где снова Инесса – в сельхозе.
Началось освобождение 10-летников, арестованных в начале 1937 года. Жизнь комбината идет по-прежнему, но все-таки это – событие. Каждого провожаете вы и ваша тревога. Ведь денег – ни гроша. А статеечка 39-я – злосчастное ограничение! У многих 5 лет поражения в гражданских правах. Но это как paз не очень волнует.
... Весна. Пришла запоздавшая новогодняя открытка Ары. Сама нарисовала для профессора. "Ара, Ара..." – повторяет он, вкладывая в это имя бесконечную нежность, восхищение и Sehnsucht... Нет... Это слово не передать русским: тоска.
Где же Жаннет? Как Дифа? Неужели ты уже никогда не увидишь Эрнестовича, Инессу, Татьяну? – Нет... нет. Вы – это вы... Где-нибудь вновь найдете друг друга. Всех найдете. И мужа твоего...
Магадан ли, Караганда, Тайшет, Печора, Колыма?..
Линчик пишет: "Приютил я земляка. Устроил на работе. Болен он, измучен. Нам хорошо. Все же вдвоем. К зиме и вы приедете, родная, тогда будет еще лучше". Слезы размыли слова... "К зиме..."
А пока – впереди лето. Много работы, забор, длинные, светлые вечера, листки...
Олега отправили на лечение. О его болезни ходят разные толки. И хотя ты в последнее время стала несколько равнодушнее к его блеску, – ибо в поведении его блеска мало, – все же грустно. "Англичаночка" по нём не тосковала, развлекалась вовсю, беззастенчиво принимала подарки: вязаный костюм от начальника коврового цеха, ситец – от завскладом, сахар – же чьей-то посылки... Не все ли равно? По-настоящему она так никогда и не работала.
Ты обварила ногу кипятком. Доктор "дал три дня". Боль нестерпимая. Зато три дня не в цехе... три дня с другом, в рабочее время, когда никого не бывает в КВЧ, – ради этого стоит терпеть всякую боль.
С наступлением лета многих снова угнали. Культактив профессор сумел отстоять. Часто при помощи доктора "назначенного" кладут в больницу. Иди, докажи, что не болен. Здоровых ведь фактически вовсе нет – после стольких лет чумовой жизни! Для тебя нынешнее лето – последнее в лагере. Ты это себе без конца внушаешь, но это кажется таким неправдоподобным!
на Севере. Программа пока ваша. Куклы тоже лагерные, ваши, заслуженные. Рената ждет сына на летние каникулы. Она его не видела десять лет. Когда у мальчика отняли отца и мать, ему было шесть лет. Воспитали его старая бабушка и тётя. Для него уже намечен маршрут. Интересный: самолетом до Москвы, поездом до городка, где пересылка, а затем – на пароходе – в Т. Данилов встретит его в пересыльном. Всё это, во всех подробностях, сообщает Рената письмом. Письмо радостное, взволнованное. Письмо матери, помнящей своего ребенка дошкольником.
Но тут – вдогонку письму – телеграмма: "Сашик погиб день перед отъездом под трамваем. Ренате разрешено вылететь домой. Данилов".
Доктор ничем не может помочь. Профессор лежит, едва дыша. У него беспрерывно дрожат губы. Он не может ни говорить, ни принимать лекарство. Как тогда, после гибели поэтессы. Огромными своими глазами, вдруг странно обесцветившимися, он смотрит на тебя. В главах – крик, проклятие и отчаяние. Ты не можешь слова вымолвить. Да и нет таких слов. Так прошло три дня. Да, снова: "В нашей жизни так трудно еще не было..."
Доктор поставил тебя к больному вместо санитарки. Это было нарушением всех законов, но ты даже не поблагодарила. Солидарность в словах не нуждается.
Заходит кто-то из начальников. Что-то говорит, спрашивает. Ты отвечаешь. Но он тебя будто и не замечает. Визит этот – чистая формальность или плоское любопытство.
На четвертый день профессор от усталости уснул. Ты заперла дверь, чтоб никто не нарушал его покой.
После двух часов ты протянула ему два листка под названием "Master Dolorosa". Он с волнением прочитал их несколько раз, по его измученному лицу полились слёзы, и он попросил срывающимся, чужим голосом:
– Помоги Ренате, ты ведь умеешь...
Это было страшно, потому что никто, ничто не может сейчас помочь Ренате… Долго не сможет. Возможно, никогда.
Профессор никак не мог войти в повседневную колею. Он мучительно хотел написать Ренате и этого не мог. Потом написал, но от этого ему не стало легче. Все это не то, не то... Рената месяцами не отвечала на письма. Писал Данилов: "Рената приехала домой уже после похорон. Несколько дней ее не могли оторвать от могилы. Она почти не разговаривала... Затем вернулась в Т. Работает, но к работе безучастна. А после работе никого не принимает, лежит без слов, без слёз..."
Когда-то ты читала: Бетховен играл Терезе Брунсвик, когда она потеряла сынишку. Написал музыку для успокоения скорбящей матери. Но ведь Бетховена больше нет... И не будет...
Вернулся Олег. Он несколько сник, погрустнел, что особенно выдает его напускная веселость. Тебе он сейчас совсем не нужен. Да, это и есть самое загадочное: откуда берется и куда уходит близость.
Ты так слаба, что тебе на час сократили рабочий день. Целый час до прихода посетителей ты можешь быть одна с другом. Ты да он – этого достаточно. Вы говорили и никак не могли наговориться, вспоминая города Европы, театр Рейнгардта, Александра Моисси в роли Гамлета, Дон-Карлоса, Освальда... Михоэлса в "Короле Лире", о кинорежиссерах: Бела Балаш, Довженко, с которым профессор вместе работал в Киеве, о дореволюционных годах, прожитых профессором в эмиграции, о дружбе с Луначарским – они вместе жили в Женеве и зарабатывали на жизнь тем, что писали диссертации за сынков богачей, по-братски деля темы... О встречах, разговорах и шахматных партиях с Лениным...
Замначальнику – майору – предстоит в Москве экзамен – "повышение квалификации". Профессор уже много месяцев занимается с ним политэкономией, диаматом и прочими политнауками. Майор НКВД оказался старательным учеником, а враг народа – хорошим преподавателем. Относился к делу серьезно. Правда, беседовал с начальством несколько иронически. Майор этого не уловил. Изредка он приносил газеты. Тогда-то ты прочла, что Юлиус Фучик казнён. В сентябре 1943 года... Что уцелели его теремные записи...
Профессор говорит:
– Я скопил для тебя 300 рублей. Они за зоной, у верного человека, A.M. Выйдешь на свободу, переночуешь у неё и возьмешь эти деньги. Так мы с ней договорились.
Ты слушала молча. Сказать: "Я из первых заработанных вышлю..." было бы верхом бестактности.
Идут дни. Идут зэки на работу. Спешат. Маленькие немолодые китаяночки тоже спешат, им трудно ковылять на своих колодках. В бане, разбинтовывая свои ноги, изувеченные по немилосердному древнему закону, они становятся совсем беспомощными. Не могут ходить. Вы им помогаете, стараясь не смотреть на крошечные ступни с подогнутыми пальцами. Даже урки ни о чём их не спрашивают, не судачат.
В последний день Октября – за 20 дней до твоего освобождения – тебя назначили в этап. В списке – еще две женщины, освобождающиеся вслед за тобой. Да, это не удивляет, но не может не возмущать.
Профессор потерял самообладание. Таким ты его еще никогда не видела. Он помчался к доктору, ко всем начальникам. Тебя ему удалось "вырвать", а больше – никого. Со стороны, даже в твоих главах – его хлопоты выглядели... ну, скажем, нереспектабельно. Но на сей раз, ему это было безразлично.
Ты уже не "на коврах", а готовишь костюмы и бутафорию для праздничных спектаклей. Работаешь много, долго, но не в цехе, а "дома". Можно выскочить на час-другой в "келью" – писать листки. Теперь это уже не "Разрозненные листки", а "Увядающие листки" (Welkende Btaitter), пахнущие расставанием.
На дворе давно зима. Чем ближе день освобождения – тем тревожнее на душе. Страшное десятилетие идет к концу. Но нет ожидания радости, ничего нет, ничего... А разве бывает "ничто"... пустота? Не бывает. И не было. Был ужас, был страх, была боль, но был и высокий долг... Выстоять!..
Друзья, друзья на всю жизнь... А если, если ты все-таки их больше не увидишь? Если он не выдержит пяти лет?.. А если муж...
Линчик, как трудно тебе будет со мной, из-за меня!..
Праздники тебя не развлекли. О них тебе даже сказать нечего. Это – нечто официальное. Тебе совсем не до того. Ты еще здесь... а уже скучаешь, тоскуешь о тех, кого оставляешь ради условной свободы, оставляешь потому, что "вышел срок". "Выйдет ли срок" мужу?.. Господи! Вы ведёте спокойные разговоры, пряча волнение и напряженность.
Культгруппа захотела устроить тебе прощальный вечер "в своем кругу", в Красном уголке. Профессор согласился. Потом передумал. Так легче. Нет, не легче, а правдивее...
Ежедневно несколько зэков перестают быть зэками. И здесь, и во всех лагерях, конечно...
19-го ноября, то есть в последний день, "верный человек" передал в зону, что, к сожалению, должен уехать в командировку. О 300 рублях – ни слова. Профессор весь посерел, его гневу не было предела. Но он взял себя в руки. Нельзя портить последние часы из-за такой пакости... Нельзя.
Все ваши в сборе. Обнимают тебя. Олег целует руку. Профессор стоит, как изваяние, опираясь на палку.
Ты даешь ему последний лагерный листок. Он прочтет его, когда ты будешь за воротами. Сразу же, как только все разойдутся...
Документы тебе выдали уже поздно вечером. Ты оказалась последней, кого "оформили" в этот день.
Эдвин донес твой чемодан до ворот. Там ты вручила ему "потусторонний" листок для друга. Попросила:
– Отнесите завтра утром, перед разводом.
Этот листок ты помнишь до сих пор.
Лица Эдвина ты не могла разглядеть в темноте. Только услышала его слова.
– Вы – достойный человек. Достойный большого счастья, но такого счастья вам больше не видать.
– И такого несчастья, надеюсь? – обнимая его, сказала ты,
– Надеюсь...
Комендант проверил твои документы, перерыл чемодан, – нет, в нем не было "листков" и вообще ничего "такого"... Ты вышла в темноту. За зону.
конец