Чтобы отправка отмеченных проходила более или менее гладко, их выводили за зону, и там уже распределяли. Наглые лучи прожекторов отвели в сторону, в закоченевшую тайгу.
Идет 58-я…. Прощается.
– Там тоже свои – эти три слова – всё, что вы можете дать товарищам в дорогу.
Идёт "всякая" статья. В нарочито громких выкриках:
– Прогуляемся, на строечках милашечки нас ждут! – нет веселья.
А оставшиеся здесь милашечки дорвались до ворот и, проклиная всё на свете, не отходят, пока тайга не проглотила последних. Комендант победоносно закрывает ворота. Начальник ВОХРа зевает во весь рот.
– Кто забудет, тот сам подлец – сказал кто-то.
А ты спросила Андреевича:
– Неужели нельзя создать лагерникам какое-то подобие оседлой жизни…. Чтобы они привыкли к месту, к работе? ...
– Нет, – ответил друг, – это было бы человечно.
На новой работе тебе не везет. Никак не можешь ухитриться вязать маты быстро, крепко и аккуратно.
Работать надо стоя. Руки и ноги немеют, Солома ломается. До обеденного перерыва – долго, до вечера – вечность.
Бригадир на сей раз не убийца, а гулящая. Лицо милое, а сама грубая, колкая. За брак ругает несусветно. Кого надо и кого не надо. А тебе говорит:
– Не гонися, на шо оно тебе…
Будто ни норма, ни качество, ни ругань, к тебе не относятся.
Перекур. Все садятся на чурки, прислонившись усталыми спинами к досчатым стенам амбара, и дружно затягиваются махоркой.
– А ведь не просили они начальничка…
– А кто – они?
– Ну, 58-я.
– А чего ж просить-то?
– Так чтоб в этакий холодище на этап не гнали, да еще с нашими.
– Не просили, – медленно и удивленно отзываются многие.
Ты слышала подобные разговоры и в столовой:
– Не верится, что это уж такие контрики. Зря их гонят к … матери.
– Не просили… – удивляются девки.
– Не просили… – говорят мужчины.
Что-то в этом отношении к вашим, было важное, даже закономерное.
Ты засмеялась.
– Пошла ты на …, – загавкала бригадирша.
– Нет, не пойду…
Девки очень развеселились. С тех пор никто, нигде тебя никуда не посылал.
На другой день бригадир посоветовала тебе:
– Перешла бы ты на другую работенку, где полегче.
– Проситься? – спросила ты.
Она посмотрела на тебя, потом – не сразу кивнула головой. Одобрительно. Почти целый час работала над твоей рамой. Затем сказала:
– Да я вовсе не хочу, чтобы ты ушла из бригады. Да уж скоро кончится эта гадость, перейдем на парники или еще куда.
А бригадницы продолжали свой нескончаемый разговор:
– А он мне сказал…, а я ему сказала…
По дороге домой ты думала: "Почему у них так всё перемешано – хорошее и плохое? Почему?". Но тут ты увидела на телеграфном проводе воробья. Он висел с распластанными крылышками, головкой вниз, прилипший замерзшими лапками к проводу…
Репетиция "Предложения" шла так весело, будто репетиция – самоцель. Декорации делать было некому. Зато часть костюмов уже готова. Остальные, обещали достать сам начальник и его заместитель. Они были уверены, что у вас "получится", и что этой самодеятельностью можно будет похвастаться там, где она разрешена приказом. В спектакле очень хотел участвовать секретарь санчасти (бывший зам. наркома) Лидин. Но двигался он по маленькой сцене как медведь, и был до того безнадёжен, что в скором времени сам отказался от артистической карьеры. На репетиции всё же ходил и искренно смеялся, глядя на сцену. Обычно он сидел рядом с тобой.
Однажды подсел не он, а молодой, красивый здоровяк. Ты знала, что это завгуж, то есть заведующий транспортом. Он как-то требовательно спросил тебя:
– Вы образованная, это правда?
– Ну, как Вам сказать… как все наши.
– Но немецкий язык Вы весь знаете и чешский?
– Да, наверное.
С тех пор он стал засыпать тебя всевозможными вопросами, и ты старалась отвечать ему вразумительно. Был он почти неграмотный, но очень быстро соображал. Кажется, не столько хотелось ему что-нибудь знать, сколько его удивляло, что есть на свете так много наук. Но однажды он попал в самую твою слабую точку – спросил что-то по математике или по физике….
– Не знаю, Вася, тут я профан.
– Чего? – спросил он.
– Ну, ничего не смыслю в математике. Никогда она мне не нравилась.
– Еще чего! Раз образованная – должна знать.
Ты почувствовала себя очень виноватой и посоветовала ему обращаться с подобными вопросами к Лидину. Тут он окончательно разозлился.
– Черта с два! Не хочу. И вообще нечего тебе с ним дружить! Паршивец он – кругом.
У Васи была девушка. Славная. Работала машинисткой в санчасти. Там ее все уважали. Вася гордился:
– Анюта не какая-то там блатная. Порядочная. За пустячок попалась. Случайно.
Было ясно, что он ревнует ее ко всем, особенно к ее начальнику Лидину.
– Обмирает об ней! – восхищенно и немного завистливо говорили девки об отношении Васи к Анюте.
Биография Васи короткая: сел он в 16 лет за соучастие в темном деле и сидит уже 16 лет. Сперва "дали" три года. Остальные он заработал в лагерях: за отказы, хулиганство, драки и т.д.
Анюту увезли в центральную лагбольницу. Гнойный аппендицит. Операции она не вынесла. Вася взбунтовался. Он помчался туда, отлупил хирурга и всех, кто попался под руку, кричал, угрожал…. Получил за это еще добавочные 5 лет, но был оставлен при сельхозе. Даже пропуск "на хождение" у него не отняли.
– Это не баба моя была, как раньше – я ее любил, – сказал он горько Римме и тебе.
Римма его очень жалела. И тебе он стал каким-то близким. В нем не было ни фальши, ни подхалимства.
Инесса всегда занята. Татьяна пропадает в теплицах. За Риммой усердно ухаживает лесовод. Это его настоящая профессия. О ней он охотно рассказывает, а в общем Римме с ним скучно. Мендель тоже ухаживает: и за тобой, и за Риммой. К окончательному выбору он так и не пришел.
Ваша бригада вычистила снег из парников, уложила туда в самый низ сосновые ветки, затем землю и золу, собранные за зиму Татьянкой. Холод, особенно по утрам, ещё нестерпимый, и ветер не прекращается, но это уже не считается зимой.
В конце апреля Зою и тебя сделали культработниками. На несколько дней: пишите транспаранты, лозунги к первому мая. Ну, например: "Честным трудом вернемся досрочно в семью советских народов".
Теперь уже ничто не удивляет. Ни то, что "несоветским" поручают писать лозунги, ни то, что в "досрочно" никто не верит, Ни то, что на сей раз праздник будет для всех, невзирая на статью.
Ты, как всегда, обо всем доложила Андреевичу. Он улыбнулся и загадочно бросил:
– Правильно, некоторое совпадение интересов, – и добавил: "Временное".
Уже была кое-как намалевана часть лозунгов, когда в зал, то есть столовую заявился, слегка прихрамывая, очень худой китаец, в изношенной одежде. Рассматривая помещение, он повернулся, и тогда стало видно, что у него довольно сильно искривлена спина.
– Привет, дамы, – сказал он, – меня послали вам на помощь.
– Нашли кого, – фыркнула Зоя на весьма неважном французском языке.
– Не беспокойтесь, я – художник, – на безукоризненном французском языке ответил незнакомец.
Ты готова была провалиться сквозь землю. А Зоя протянула ему руку, и великосветским тоном сказала по-русски:
– Очень приятно. Будем знакомы: Зоя Аркадьевна. Я – балерина, хореограф, то есть…
– Разрешите приступить к работе, – прервал ее художник резко, но вежливо.
Он взял щит, умело натянул красный ситец, и, обращаясь к тебе, сказал:
– Зовите меня Лин.
Зою не стоило выручать. Ведь она ничего не поняла, когда вечером, за кипятком, вся ваша "улица" возмущалась.
– Подумаешь – сердилась она, не замечая, что даже многие урки смотрят на нее с осуждением.
Зоя работала с топографом далеко за зоной.
– Подальше, чтоб меньше мешала и меньше попадалась мне на глаза, – признался Рыбин Инессе.
В канун праздника обещали подготовить концерт.
– Чтоб публика довольная была, – решила тетя Ириша.
Кто обещал? Кто подготовит? Чего проще: вызывают з/к Фринберга:
– Подобрать программу, подходящую для кануна Великого праздника международного пролетариата!
Собрал. Наскоро. Артист столичного театра вёл конферанс и читал торжественные (не очень складные) стихи. Лёля пела, фельдшер Лёвка играл на скрипке. Беда была с Зоей.– Сначала она не хотела выступать.
– Это – бывший алтарь, – упрямилась она, – не могу я там танцевать!
– А ты о людях думай, как Христос, а не о пустяках – возражала ей тетя Ириша.
Начальник уговорил "знаменитость".
– Хорошо, балетное танго, – согласилась она, наконец. – С Агаповым. Я его научу.
Учить его, собственно, было незачем. Он только и любил, что танцевать. Странный такой парень, учился раньше не то в эстрадном, не то в цирковом училище. Рядом с Зоей он выглядел невысоким и узкоплечим.
Выписали для Зои много марли из фонда санчасти. Ты выкрасила её (сажей, что ли?) в черный цвет, потом стала шить. Но Зоя недовольна, всё не то: тут убери… тут немного укороти…
По правде сказать, тебе понравилась только Лёля. Пела она увлечённо, будто забыла в этот час, что от неё, заключенной, отказался муж.
"Ты смотри, никому не рассказывай Что люблю, что навеки твоя…".
И публика действительно была довольна. Она увидела новое, захватывающее, пошатнувшее авторитет прежних героев рампы, которые никогда не обновляли своих программ. Но и они тут как тут. И жилетка дяди Миши, и непревзойденная Шурка, и кубанка, и баян.
На другой вечер танцы. Лин изящно танцует, Не так давно он прожил шесть лет в Льеже и Париже.
Начальство с "женой" присутствовало на концерте, в отгороженной клетке – ложе. Слева от сцены.
– При следующем выступлении немного прикройте наготу. Это будет полезно для Вашей репутации, – сказал полковник Зое.
Кто-то услышал.
– Еще бы, ведь на алтаре танцует…. Немного прикрыться не грех, – острили Андреевич и Мендель.
Наступили белые ночи. В третий раз. Снег понемногу и всё же внезапно исчез. Грязь непроходимая. Вашу бригаду увеличили, и под внимательным наблюдением Инессы и Татьяны вы вынесли рассаду огурцов, помидоров и капусты на парники. Было время – вы ненавидели вонючие горшки, а теперь, когда из них робко выглядывали первые ростки, вы ими искренне гордились. Какая-то красота, что-то архитектурное было в том, как один к другому тесно-тесно вы приставляли граненые горшки. Насколько легче живется, когда работа нравится. Эту истину каждый открывает сам для себя.
Надо было бы это учесть – там, "наверху"… Но им-то что за дело…
Часть бригады перебросили на корчевку. Теперь, когда земля "отошла" (хоть и неглубоко), надо было выкорчевывать пни, оставшиеся после зимнего лесоповала, чтобы расширить посевную площадь. И так каждый год.
Наконец, сыграли "Предложение". Сыграли хорошо.
Многие преступники, особенно рецидивисты, впервые увидели, театр. Они приняли всё происходящее на сцене "взаправдышно", автор и режиссер для них ровно ничего не значили, зато актеры, действия, диалоги…. Доходила даже ирония. Они впервые испытывали воздействие искусства.
О спектакле еще долго говорили. Его буквально "приняли". Полковник вынес благодарность. "Свой" театр он поощрял, но единолично властвовал над ним, над его составом. Если помещик времён герценовской "Сороки-воровки" мог продать свою героиню кому захочет, то начальник в любое время отправить мог отправить своих героев в любое место.
Кстати: Римма однажды попала в список этапников. Из-за сущей ерунды: она принесла Инночке в ясли тертую морковку. Морковка, разумеется, была всего лишь предлогом. А причиной – усердие "святой троицы": детврача, заведующей яслями и Артюхиной. – Сварливые, склочницы, шантажистки. Бывают же такие, будь они неладны.
Начальник "отстоял" Римму. А отстоять было куда труднее, чем отправить или уступить "на съедение".
Главврач, неофициально всеми прозванный "Илюшка", заботился о Лине. Лин был очень слаб и истощен. Главврач установил ему инвалидность, якобы из-за туберкулеза костей, Так как искривление позвоночника не могло спасти Лина от тяжелых работ.
Заботились о нем и вы. Ты отдавала ему свои талоны, а сама ела с Риммой "мамочный паек". Римма была "богатая", сестрички не переставали помогать ей. Через несколько недель Лин заявил:
– Прошу вас, отдайте талоны кому-нибудь другому. Я уже поправился.
Не очень он поправился, но был гордый. Хорошо, что он никогда не узнал, что эти талоны были наши "кровные", а не "дополнительные", как вы сумели его убедить.
– Два года в одиночке просидел, – старался Лин объяснить свою внезапную привязанность к вам. Больше всех он уважал Инессу и Татьяну. Он был таким же трудолюбивым.
По профессии Линчик – переводчик китайской, французской и русской литературы, а по призванию – ты в этом уверена – товарищ. Настоящий.
Художником он был не случайно, Он трогательно любил всё красивое, да и работал красиво. Это, может быть инстинктивная, но мудрая реакция на физический дефект.
Татьянка ежедневно рассказывала, как растет рассада – точно мать о росте своего младенца. Что-то трогательное есть в любви Татьяны и Инессы к садоводству, огородам, полям. Весной они, как бы, "готовят" осень, осенью – весну.
Работы было много, нередко казалось, что не останется времени для друзей, для себя, для тоски и дум. А иногда – наоборот: думалось, что от всех "дел по дружбе", от всех тревог и воспоминаний некогда будет работать.
Уже июнь. Капустные горшки высадили в поле. Предстоит посадка картошки "Имандра". Об одном совещании ВАСХНИЛ, куда съехались представители северных хозяйств, Багров рассказал Инессе:
– Все, что там было нового – твое…
– Береги, – пригодится, если он захочет тебя съесть. Он протянул ей рукопись. Это был доклад, собственноручно написанный Инессой обо всех её аграрных делах. Оказывается, начальник прочитал его на совещании, как свой собственный, присвоив себе все Инессины достижения.
Но самой Инессы там не знали. Нас всех это возмущало. А Инесса смеялась: "Мелкие вы душонки!". Ей было важно дело, а не слава. Но всякая неправда, всякая несправедливость ложилась тяжким добавочным грузом на вашу главную обиду.
Позже приехал представитель из Москвы, какой-то эксперт по земледелию. Он кое-что "содрал" у Инессы, и даже списал ее агрокалендарь. Пришлось унтеру Пришибееву несколько изменить свою установку. Вместо "не на университеты приехали, а срок отбывать" – он теперь говорил: … "а мантулить" (работать). Это вслух, а "мерзавцы" прибавлял про себя.
– Захватили Голандию, – передаёт тебе Андреевич, – Во что превратилась карта Европы… жизнь людей!
Корчёвка кончилась. Идет очистка отвоёванной земли: рубите пни, сжигаете сучки, ветки, мусор.
В бригаде – только мамки и ты. Поэтому ты остаёшься в поле, когда этих бесконвойных хозяин – бригадир ведёт на обед в зону. Вначале было трудно разжечь костер. Всё сырое. Спичек нет. Есть фитилек – скрученный кусок серой ваты, вырванной из актированной (списанной) одежды, и кремешек. Но теперь ты зажигаешь уже по 18 костров! Прямо спорт. За час отсутствия мамок ты обязана обойти все костры, не дав им потухнуть. Ты так свыклась с делом, что вполне справляешься, и даже успеваешь посидеть у огня, рисуя что-нибудь топором по пеплу. В тайгу ты не смотришь. Всё равно там не погулять…
– Поотдохнем, давай, – сказал как-то тебе бригадир, по возвращении с обеда. Ты удивилась. Этот грубиян никогда ни с кем так не разговаривал. С таким же удивлением ты заметила, что вся бригада молчит, никто не принимается за работу. Молчание было зловещим. Страшным. Оно что-то скрывало от тебя, означало что-то неслыханное. Но что, что еще могло случиться?
Кто-то сел, кто-то отошел от тебя, кто-то застонал.
– Знаешь, ну, как бы тебе сказать… – глядя на свои огромные буты, очень неумело начал Быков. – Так вот, понимаешь, в зоне горе стряслось, несчастье…
– В больнице, – добавил один голос.
– У докторши…
От костра шла струя тепла, но ты застывала.
– Кажись, лучше тебе сейчас сказать…. Так вот, эти психи убили шесть человек – медиков своих.
Топор выпал из твоих рук. Быков отшвырнул его далеко.
Ты хотела спросить,… но спрашивать было уже не о чем. Всё непоправимо. Кончено.
Женщины столпились вокруг тебя. На корточках. На коленях. Когда, наконец, ты пришла в себя и вскрикнула…
– Скажите, где же дно, скажите, где дно!? – они громко заплакали. Лине Репкиной стало плохо. У нее свое бездонное горе: глухонемая дочурка.
На работу вы всегда ходили медленно, с работы – бегом. На этот раз с работы еле плелись, будто по незнакомой дороге.
За вахтой, внутри зоны, стояли все твои друзья, но тебе это было ни к чему. Тебе было всё равно.
Татьяна, сидя с Риммой на твоих нарах, лаская тебя своими неласковыми руками, говорила:
– … Ты хорошая...
…Какая там хорошая, если это могло случиться, если ты не уберегла его, если его больше нет. … Нет его? ... Но этого быть не может! Это бред, просто бред!
Илюшка размешал снотворное. Лицо его заострилось и было почти неузнаваемо. Рядом стоял Лин.
Инесса не подошла. Будто так легче! В такой день ни от чего не может быть легче, и так трудно еще не было никогда в жизни! Да, в вашей жизни много раз так трудно еще не было.
Что же дальше?
Дальше было неизбежное. Ты всё узнала. От доктора Маревской. У нее хватило сил и суровости, позвать тебя в ту процедурку, где два дня тому назад произошла катастрофа. Крайков, поняв, наконец, что его приказы не выполняются, что его митинги, гнусные ордера и прочее – только злят людей, что руководит здесь кто-то сильнее его – взбесился. Он сам не убивал. На это он подговорил совсем одурманенного Алима. Бывший сотрудник Лубянки зашел в процедурную с молотком в руке. Положив приказ, он велел вошедшему за ним Алиму "рубить врагов". Алим поднял топор и кинулся к Маревской. Та спокойно заявила:
– Я не согласна. Надо созвать суд, особое совещание.
– Молчать! – заорал Крайков.
Андреевич закрыл собою докторшу и загремел колокольчиком. Влетели старший фельдшер, младший, санитары. Но было уже поздно. Алим рубил. Ожесточенно. Насмерть.
Ночная смена услышала крик и звон колокольчика, но не могла спуститься: Крайков заранее запер дверь на замок. Кто-то выскочил на крышу и стал звать на помощь. В зону больницы ворвались зеки, несколько человек, среди которых Инесса – кто перескочил через забор, кто как. Схватили Алима. Он недолго сопротивлялся и отдал топор. Он явно ничего не соображал. ВОХР, пожарники, комендант, мечущиеся больные...
Крайков долго отбивался с дикой силой. Его связали и унесли. Через два часа он скончался. Мания величия убила шесть человек. Замечательных, храбрых ваших товарищей, угробила и самого маньяка.
Маревская поднимает перевязанную руку к перевязанному лбу. Ее, может быть, больше всего угнетает один вопрос – как очутился топор в закрытом отделении, кто за это будет отвечать?
Она передает тебе маленькую подушку Андреевича в клетчатой наволочке и его, такую знакомую, серую эмалированную кружку.
– Последние его слова были – скажите Елене… – Приходи, тебя Михаил всегда примет…
Ты поняла: уже назначили заместителя.
В зоне всё было известно, все подробности. Но когда и как вынесли тело – никто не знал.
Говорят, работа помогает отвлечься от горя. Тебе же работа помогала думать о горе, думать без конца. На прополке и окучивании, проходя грядку за грядкой, можно незаметно уходить в свои страдания. Глубоко.
Еще говорят – время лечит раны. Но время… это где-то впереди, а ты живёшь со своими ранами сегодня, сейчас, каждый час…
Затем говорят – самое важное в тяжелые минуты – это друзья. Да! Но не в самые тяжелые минуты, а только после…. И всё равно: человека не заменишь.
Топора ты больше не брала в руки. Никогда в жизни.