Три раза в день ты у профессора: утром, когда вы наспех вместе хлебаете "баландес" в его келье; в короткий обеденный перерыв и вечером. Вечер – это самое главное.
Профессор, как будто чувствует себя неплохо, а ты снова перестаешь спать. В одну из таких бессонных ночей ты вдруг сильно взволновалась: что-то не то, что-то случилось с другом, нет, ты должна сейчас же бежать к нему...
Ты оделась и быстро, не страшась ни светлого неба, ни стрелков на вышках, ни обходчиков с собаками, ринулась из своей зоны, черев мужскую в общую, где КВЧ, где он. Ты ворвалась, не постучавшись, не в силах хоть что-нибудь объяснить, хотя бы слезами. Профессор обнял тебя и сказал:
– Неистовая ты моя, удивительная... И ещё: – "талантливая собачка "Каштанка". – Так он называл тебя за листки.
Москва затребовала инженера Баксина в спецчасть тюрьмы, где работали крупные специалисты – ученые и инженеры. Вы радовались: в Москве жили мать и сестра Баксина. У тебя после многолетних тщетных расспросов появилась крохотная искорка надежды: муж ведь тоже "крупный", он, наверное, там. А вместе с надеждой возникло и какое-то другое чувство, щемящее, не до конца осознанное.
Отобрали бригаду "надежных" для разгрузки вагонов, привезших трофейное добро из Германии. Ты оказалась в числе надежных. Чего только не было в этих вагонах! Шелковые пуховые одеяла, шинели, уйма офицерских сапог – лучшее шевро. Мужское трикотажное белье, посуда, даже дамские сумки и пояса-грации. Одному богу известно, зачем всё это сюда прислали... Но богу ничего не надо, а начальству – надо. Всё, что получше, в зону не попадало. У бойцов, коменданта и вахтеров тоже разгорелись глаза. При вашей помощи они недурно нажились. Зато и вас не обыскивали – разве что для вида – и вы наматывали на себя столько, сколько могли унести "домой".
Ты обеспечила всех своих теплым бельем (ты – тоже своя), теплыми носками, перчатками и даже подарила каждому по носовому платку!
Потом стала подходить к любому доходяге, к чужим дядькам, одаривая их.Тебя охватил азарт. Не воровать тебе казалось грехом из грехов. Подошел еще один такой же "богатый" поезд – и всё. Как не бывало...
В зоне выстроили ковровый цех. При нем красильня для шерстяной пряжи. Ковры делают персидские, очень добротные, красивые. Начальник цеха – словак. Говорили, что раньше в Чехословакии, под его началом работала такая же мастерская, тюремная.
Дамы начальников давали в краску тонкие немецкие одеяла или плотные шинели. Лучшие портные з/к шили дамам английские костюмы, господам начальникам – френчи, брюки. Все это на глазах великого немого... за 20 км от Главного правления лагобъединения.
– А как же мы жить будем там, потом, на воле? С людьми? Поймем ли мы их, а они нас? – спросила ты своего друга.
– А ты очень на эту волю торопишься?
– Нет, теперь нет, давно уже нет, – ответила ты без боли. Профессор молчал. А ты снова:
– Трудно себе представить, но, наверное, там будет пусто. Пусто. Конечно, по-иному, но пусто...
В один из последних дней лета приехали из Центрального или еще откуда-то "повыше". И, к великому удивлению зэков, не привыкших к такой справедливости, – арестовали лагерное начальство: самого майора, то есть их же собственного представителя, и освобожденного недавно (8-летника) завпроизводством Петрова, з/к начальника швейцеха Сёму, кладовщика Абазяна... В общем, целую группу комбинатского начальства. После длительных допросов в спецчасти их посадили в карцер. А карцер был как раз в вашей женской зоне.
Швейцех закрыт. Не то для обыска и расследования, не то за неимением руководства. Вам выписывают средний паёк. Вы довольны неожиданным отдыхом и с нескрываемым злорадством смотрите, как "они" теперь ходят во время часовой прогулки вокруг карцера под конвоем, руки назад, не поднимая глаз.
– Что уставились, дуры? – спрашивает одна уркачка. – Те хоть знают, за что влипли. А выйдут – у них денежки припрятаны... Не то, что вы, бестолочь...
Понятия "noзop", "совесть" – для неё не существуют.
Через несколько дней арестованное начальство в "черном вороне" увезли в следственную. Дали, как вы потом узнали, по десять лет за расхищение государственного имущества, с приказом использовать только на тяжелом физическом труде. Майора, как будто, скоро освободили. Жена ездила в Москву, хлопотала. Что ж, значит, снова станет командовать и промышлять.
Этап привёз слухи о бунте в каком-то далеком лагере и, разумеется, о расстреле главарей. Среди них была одна женщина, даже имя и фамилию ее называли.
Ещё одна новость: в соседнем лагере сидел всемирно известный режиссер В.М.. Уже пожилой, общительный, с непоколебимой силой воли. Его несколько раз вызывали "для освобождения". Он собирал свое горе-имущество и, провожаемый такими же "актированными" доходягами, шел к вахте. Но выяснялось, что это была ошибка. А потом действительно пришли бумаги. Егоснова провожали, но около вахты режиссер скончался.
Профессор, бывший когда-то другом режиссера, выпрямился и строго сказал:
– Оставаться человеком до конца, здесь не вопрос гордости, а миссия. Именно миссия – повторил он, словно над открытой могилой великого режиссера.
А ты снова шьешь в цехе. Иногда, костюмы для постановок. И пишешь листки профессору, ему одному:
Как ты сурова, наша жизнь, страшна и богата! Когда-нибудь ты покажешься нам даже счастливой. Когда-нибудь. Если это "когда-нибудь" вообще наступит...
Бессонница продолжается. Ох, эти крысы – всё ползают ночью по нарам вверх-вниз...
Шум моторов в цехе – нет больше сил переносить. Тебя перевели в ковровую мастерскую. Помог доктор Якубовский. Видимо, после разговора с профессором за шахматами.
В новом цехе – тишина. Строжайшая. Считать ведь надо узелки... Три зеленых, два красных, один желтый... чтобы получился сложный восточный рисунок. Работа чистая и как будто бы легкая. Самая умелая пара работниц ткёт за огромной рамой портрет-ковер гениального хозяина страны. Одна немка (только что проделавшая путь Берлин-Север) искусно вяжет свитера и пуловеры для начальника, его жены и ребенка. Да, всё по-прежнему...
– Той истории как будто и не было, – возмущается уборщица цеха. Одна девка засмеялась и вместо ответа запела: "Далеко до Колымского края..."
Ты написала другу:
Он твердил, что это – сверхталантливо, нечто такое, такое...
– Но вы не объективны, ей-богу...
– А что может быть хуже объективности в этой области? – не унимался друг.
Показать листки Римме – она приехала к вам с небольшой, наспех сколоченной труппой – он не захотел. Ни за что. Римма удивленно спросила:
– А почему я не знала, что ты пишешь, детка?
– Так, Римма, я не писала все эти годы. Это пришло здесь. Пишу, как под гипнозом.
Римма поцеловала тебя и сказала:
– Боюсь я за тебя, сестрица, ведь если дальше так будет… – и быстро ушла на сцену.
Ты всё же переписала для подруги несколько листков. Она их запомнила навсегда. А ты – нет. Радость ведь, она в самом творчестве, в его истоках, в сиянии детских глав старого мудреца – бездонного, лукавого и трудного твоего друга.
... Четыре узелка зелёных, два красных, два... тут нарядчик сует тебе записку. Удивленно открываешь ее. Почерком друга написано:
"Твой "листок"... но вместе с тем – это и его листок... То же самое томительное ожидание... Нет, это уже не листок. Это – сказка.
В главном управлении лагерей матери Олега дали разрешение навестить сына. Она долго беседовала с профессором. Выяснилась – они старые знакомые по театральному миру.
Вечером вы заняли места в столовой, поближе к эстраде, за начальническими рядами. Выходит Олег:
– Перед вами выступит чтец Московской эстрада, заслуженная артистка Н.Б.
Олег поцеловал маме-актрисе руку. Мгновение они, высокие, стройные, улыбаясь, стояли рядом. Затем Н.Б. уже одна на сцене. Она и ее низкий певучий голос. Ты не можешь справиться с внутренним криком. Хватаешь руку друга. Рука дрожит. В зале – взволнованная тишина, всех объединяющая. Все знают: она – мама Олега!
На другой день мама уехала. А Олег при следующем "налете" высшего начальства (такое случалось часто) читал без всякой подготовки "Макар Чудра". Тихонько играла скрипка, вторя дивным словам горьковского рассказа.
– Знал же я, что он способный, но чтобы так, по памяти... Так тонко... – Профессор не мог нарадоваться.
Ты смогла высказаться только на другой день:
– Мне видится опера "Макар Чудра". Она будет не менее романтична, чем "Паяцы" или "Сельская честь".
– Это великолепная идея, ты ее сбереги... Когда-нибудь обязательно пригодится.
Опять "когда-нибудь"! Когда же оно наступит, это "когда-нибудь"?