"Жизнь учится у Шекспира", – сказал профессор и отвернулся. Это было в день смерти Нехамы. Все долгие годы заключения она страдала от острой тоски по своим сиротам. Их осталось трое. Тоска ее иссушила, почти лишила рассудка и речи. Есть ли название такой болезни? Есть ли название ее источникам?
Евреи-мужчины собрались за бараком и монотонно, глухо читали извечный кадиш . Женщины, стоя поодаль, рыдали. Как jacusse, jacusse*, звучали все повторяющиеся слова молитвы. Комендант, всевидящий унтер Пришибеев, разогнал "сборище".
*Я обвиняю – /франц./
Ночью тебе снились кошмарные сны, похожие на действительность.
С тех пор куклы стали тебе еще дороже. О, если бы они могли заговорить во весь голос!
Обитатели "Центрального" тоже увидели постановку и тоже засыпали вас похвалами.
На майские праздники пришелся первый выезд, первый – для "Соловья" и для тебя. Остальные уже привыкли ездить в вагонах, "как честные", – смеялись они, А ты не могла смеяться, В перестуке колес тебе слышалась бесконечно повторяющаяся фраза: "Под каждой шпалой зэк лежит, зэк лежит, зэк лежит..."
Боец держался поодаль. Будто он сам по себе, а вы сами по себе. Револьвер еле заметен под военной формой. При разгрузке тяжелых реквизитных сундуков он помогает на совесть. Поезд остановился всего на две минуты. Грузовик-инвалид принял ваше хозяйство, и вы пошли "обслуживать зону".
Ты привыкла: вас постоянно травят страхом и позором. Правда, от страха было верное средство – чувство плеча и локтя, а позор был не ваш, а "чужой", стыдно не за своих, а совсем за другое... Теперь это осталось где-то позади: вас встречают прекрасно, уважают за то, что вы приносите людям искусство – оно смеется и плачет за всех вас вместе и поэтому оно понятно всем.
Вы ходили по баракам, и зэкам от этого как бы становилось легче и свободнее... И грустно было забирать с собой это чувство облегчения и свободы, оставляя лишь добрые воспоминания и, может быть, чуть-чуть окрепшие надежды.
Под утро вы добрались пешком до поселка, видимо, типичного для краев, где не сочли нужным "насаждать" лагеря. Некрашеные, темные деревянные домики, всего одна длинная, бесконечная улица и еще несколько разбросанных жилищ: "Бедность – не порок, а продолжение или результат", – невесело сострил кто-то, глядя на многие брошенные хаты с заколоченными окнами. Население – местные крестьяне, но есть и бывшие зэки с 39-й статьей, отбывшие срок наказания, но не имеющие права на выезд с Севера, или права на прописку в городах. Хитрая статья. Ты одновременно и вольный, и ссыльный.
Поместили вас в "Доме для приезжих", дали талоны в столовую. Это в дальнейшем помогло вам экономить сухой паек, выданный на дорогу. Бойца вы обязательно сажали за стол – у него паек тоже скудный.
Раз после выступления – было это на одном лагерном кирпичном заводе – состоялся митинг. В настороженной тишине какой-то человек в орденах объявил зэкам:
– Полная безоговорочная капитуляция немцев. Победа над фашизмом. Взят Берлин. Подписан договор о мире. Кончилось четырехлетнее бедствие!..
Все это было сказано как-то безразлично, без тени волнения. Но тогда вы этого не заметили. Ведь вы впервые услышали связный рассказ о Курской дуге, о Сталинградской битве, о походе до Одера, до самого сердца Германии... О помощи союзников, о разрушенных городах и селах...
В развалинах Варшава, Дрезден, многие города Европы. Чудом спасена в последний день старая Прага... А Освенцим, Дахау, Равенсбрюк, Терезин, Заксенхаузен, Лидице, Бабий Яр... Миллионы, миллионы мертвецов...
Бойтесь, люди, бойтесь забыть или исказить историю!
Но теперь начнется новое, самое нужное: восстановление. Может быть, и восстановление Правды для вас?..
Об этом ни слова – ни они, ни вы. Только упорно пробивается надежда... Люди работают охотнее. Начальству это на руку: ведь лучше, когда зэки сами себя подбадривают, чем без конца: "давай, давай!", плюс дозволенные и недозволенные приемы. Не дозволено, кстати, выводить заключенных на работу при морозе 38°. Выводили, однако, даже при 40° и ниже. Ты-то это помнишь. "Все равно – каюк" – говорили в такие черные дни уркачи.
Вы принесли слово "мир" в ближайшую колонну, где еще ничего не знали. Там каменный карьер – чудовищный, ручной труд. Затем рассказали и в других лагзонах. Это сообщение везде вызывало много толков и великое, серьезное молчание.
Вольные отпраздновали день Победы. Да здравствует мир и мирный труд!
Затем вы выступили в городке Т. Здесь когда-то жил Сталин – ссыльным. Вам предложили – подчеркнуто настойчиво – навестить его домик-музей. Что ж, не безынтересно. Вы, молча, прошли квартиру, две большие, светлые, уютно обставленные комнаты, рассеянно слушали слишком заученный рассказ гида. Боец тоже слушал. Тоже молчал. Просьбу записать свои впечатления в книгу отзывов вы все словно не услышали.
Коллектив ваш отозвали "домой", чтобы в наступающий летний сезон отправить его по водным путям в населенные пункты, расположенные далеко от магистрали. Таких глухих мест много.
Профессору ты привезла подарок: переписала стихи Иржи Волькера. По памяти. В замечательном немецком переводе Ф. Вайскопфа. Профессор долго читал их, затем задумчиво перевел строку из эпитафии:
"Он жаждал справедливости
Служить, но прежде, чем успел он..."
Вы на пароходе. Пассажиров много. Римма, Рената – все ваши весело ходят по палубе, а тебе мерещится, что на вас – всем заметное и всех отпугивающее клеймо – "58-я!"
На палубе еще одна группа поднадзорных: пленные: немецкие офицеры в безукоризненной форме, веселы. Рады, видимо, что отвоевались. Кто они – палачи... жертвы?
Разговаривать с пассажирами охранник не разрешает, а, в общем, вы причиняете ему мало беспокойства. Он понял: не нарушают уставов, о побеге не помышляют, вообще очень удобные подопечные – не служба, а прямо-таки отдых.
Городок О. Жители здесь – местные и несколько семейств переселенцев – разновидность "полупаспортников". Бывших з/к нет. Промышленности – никакой. Земледелия почти нет. Людей, видимо, кормят лес и речка. Скудно кормят.
Здесь даже хлеба не пекут, а едят лепешки из отрубей и выжатого турнепса. Рыбу запекают целиком, неочищенную, в темную мучную корку. Своеобразный пирог.
Русский язык здесь знают плохо, а родной пестрит русскими словами. Выступления ваши принимают с удивлением и одобрением. О вас они знают: политические. В самом деле, в вашей труппе всего двое урок – гитарист и парень "на все инструменты". Хорошее отношение и привольная жизнь в труппе уркам понравились. Они старались вести себя хорошо. Правда, напивались иногда. Ренату это очень беспокоило. Она велела вам строго следить, чтобы Мишке и Генке нигде "не ставили поллитра".
Много дней вы уже не видели вышек, зон, людей, шагающих с заложенными за спину руками. Обслуживаете только населенные пункты. Они ничем не примечательны, едва ли занесены на карту. Всеми забыты. Большинство молодежи уезжает и больше не возвращается.
А дети – везде дети. Они шумно рассаживаются, шумно переживают события, подгоняя кукол или предупреждая их об опасности. После спектакля они непременно хотят рассмотреть их поближе. Но вы не позволяете. Это нарушило бы иллюзию, что куклы – живые.
Вы дали их в руки только детишкам в костнотуберкулезном санатории. Детки слушали спектакль, а смотреть его не могли. Большинство их приковано к кроваткам. Один малыш доверчиво говорит Линчику:
– Дядя, у тебя тоже горбик болит? Оставайся, доктор тебя вылечит.
Вам стало немного не по себе. Но Линчик умный: он не менее вас счастлив радостью, которую вы доставили этим бедняжкам.
Вместе с Даниловым ты забралась в Краеведческий музей. Здесь собран национальный песенный фольклор. Тебя интересовали костюмы. Ренате очень хотелось поставить небольшой номер на местном языке.
Мелодию и текст одной песни Данилов записал. Здесь, видно, мало поют, уныло... А костюмы не красочные, бедные... Все это не случайно.
Однажды ваш пароход опоздал, вы выкупались в холодноватой реке и заночевали у дебаркадера; разложили костер, дружно пили чай. Генка рассказывает:
– На первой мостовой у одного иностранца в шляпе, который первую ночь среди нашей братвы ночевал, стащили с ног туфли и надели ему – вот этакие лаптищи. Утром он все дивился: "Как в этот барак пришла – помну, как на нару пришла – помну, как соснул – помну, но как эти корзины ко мне на ноги пришли – не помну".
Вы смеялись. Над общим своим горем, которое вам еще долго мыкать. Потом вы пели и вскоре уснули под светлым небосводом.
Где-то вас даже поместили в гостиницу, там оказалась душевая!
Римма злится:
– Ну тебя, к черту... Что ты обязательно раньше всех встаешь! Дай же выспаться. Ведь устаем несусветно!
Но тебе спать не хочется. Хочется бегать одной и думать одной, чтоб никто не узнал твоих дум. Их так много, их надо привести в порядок... Похоже, что ты никогда в жизни не научишься именно этому: приводить свои мысли в порядок. Но это уж не твоя вина: одного было слишком много, другого слишком мало.
– Поговорить бы с фронтовиком, а, Линчик?
– Нет, нет, нельзя. Читайте газеты. Лин очень боялся за вас. Чтобы к вам не могли придраться и снять с работы, такой нужной и доброй для вас и для всех. Прав он, разумеется... а все же, теперь, когда газеты доступны, хочется знать больше: что было, как было...
Вы узнали очень многое, в своем "Центральном". От группы юношей, прибывших прямо из Германии. У всех 58-я. Пункт "Измена родине". – "Во и боле ничего"... – запел Мишка. Все они еще в военной форме, каждому дали по 15 лет, а почему и за что – они не понимают. Рассказывать о себе откровенно они стали только после того, как убедились, что вы тоже не знаете – за что вас и почему...
– Дрались до Берлина и за Берлин, а потом сразу же, на второй день после победы... вот этак... – и они показывают темные пятна на гимнастерке, где раньше были знаки части, медали, а, может быть, ордена.
– Да, вот этак!
Один из этих "счастливчиков" – Федя Туркин – почти окончил театральное училище. Его зачислили в ваш театр. Славный был, способный, только культуры и знаний недоставало. Может, забыл многое за годы войны... Вы тоже многое забыли.
Есть еще один артист и один певец. Вот, наконец, вы услышали фронтовые песни.
"Дан приказ ему на Запад,
Ей – в другую сторону"... – это здесь все понимают.
"До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти четыре шага.,.",
а это принимают, как сказанное о них самих.
Данилов и Митра записали по слуху ноты, и "певчая команда" пополнила свой репертуар этими песнями, давно известными "на Большой земле".
Тэковец, тот, что смахивал на коммивояжера, читал под незабываемую музыку Данилова "Русский характер" А. Толстого. Как поэму. (Научить его – стоило профессору немало сил). Публика слушала, затаив дыхание.
И еще новая, очень молодая актриса в ТЭКО. Как и Рената, она раньше была в лагере медсестрой. Ее звонкий голос и смех, услышанные профессором, решили ее судьбу.
– Уж очень красива, – ворчала ты. – Такие умными не бывают!
– Ошибаешься, – смеялся профессор– Светлана и умная, и яркая, и талантливая.
– Вроде Нонны, – не сдавалась ты.
– Эх, примитив ты мой, отстань! – отмахивался он.
Вы с Риммой Нонну не любили, а к Светлане стали присматриваться. Профессор, впрочем, оказался прав: прелестная внешность не мешала ей быть умной, даже тонкой. Мешало другое: уж слишком она всем нравилась. Поклонники да поклонники...
В сентябре, после закрытия навигации, вы снова выехали на магистраль. Дали вам нового бойца. Старый – видимо, слишком хорошо о вас отозвался. Побывали вы в знакомых местах: на промкомбинате, где вам – не то как премию, не то по приказу – выдали джульфовые юбки. Мужчинам – такие же брюки. Джульфа – это американский материал, очень прочный. Цвета хаки. Аккуратная Римма не раз перекрашивала свою юбку и носила ее много лет.
Затем приехали в сельхоз. Инесса встретила вас без "инкрустаций". Но сколько радости в ее глазах!
Римма очень плакала, увидав, что после следственной тюрьмы Инесса стала седой.
– Бесстыдница, – сердилась на нее подруга. – Ты разве не видишь, что я всё такая же энергичная и молодая – как и полагается нашему брату.
– И красивая, – добавил Лин.
– Ложь! Это платье на мне красивое, сестры. Полюбуйтесь!
Платье действительно красивое. А Инесса – все та же неистовая, могучая Инесса.