Снова работаешь "в строю".
Дожди. Ежедневные, проливные. Как-то гроза застала вас в лесу. Все приткнулись под кустики.
– А ты чего не крестишься? Ничего не боишься или ни во что не веришь? – спросила тебя седовласая женщина, с простым лицом.
– Нет, я очень боюсь. Не грозы, правда... А вера у меня есть: в незыблемое.
– Шо це таке? – удивилась толстощекая хохлушка.
–Ну, во все великое, важное, необходимое в жизни... для жизни. То, что всегда было и всегда будет.
Не так надо было объяснить, но ты иначе не сумела... Ведь не всегда ясную мысль удается ясно сформулировать.
Для уборки и подготовки парников к зиме нужно плыть через затопленные места. Лодка течет. Но вас всего несколько человек и охранник. На ходу выкачивали воду банками. Но на пути к зоне лодка наткнулась на пень, легла на бок и быстро пошла ко дну. Первая выскочила Сусанна, за ней ты и остальные. Вода выше головы. Боец сел на что-то невидимое. Плыть с тяжелым оружием он не может. И вы не можете. Сбросить бы отяжелевшие ватники. Нет, не удается. Помогая друг дружке, вы выбрались на берег и бегом – домой. За это вам на вахте нагорело, но вас всё же впустили, а охраннику послали подмогу. Ему тоже нагорело – зачем он вас отпустил...
Одежду отнесли сушить, вас намазали каким-то жиром. Вы согрелись, и на другой день снова вышли. Собирать свеклу. Женщины живучи, как кошки, – сказал Якубовский. Бригада на свекле бесконвойная. Ведет себя безобразно. Не в смысле работы – тут много мамок – а по своей наглой развязности. Эти девки в один ненастный день, когда бригадир не разрешил разложить костер, схватили его, раздели догола... нет, не стоит об этом, невозможно...
В бараке вашем ты, как это было и на штрафной, – единственная 58-я. Однажды вечером бригадир говорит тебе:
– Мне выдали шик-бушлатик 1-го срока. Ты мне сделай врезные карманы и хлястик. Завтра останешься дома. Выведу 120 %.
Он вынес бушлат – мягкий, приличный. Ты его уложила под одеяло, недавно приобретенное за три пайки хлеба. Оно того не стоило, но...
Ты пошла к Виллису. С отбоем вернулась. Все спали. Откинув одеяло, ты задрожала – бушлата не было. Нет шик-бушлата. Как же быть, как?
За печкой дремлет дневальная. Ты ее разбудила,
– Что пропало – то пропало, – сказала она без тени удивления. Не вздумай поднять шумиху. Ночь ведь – нельзя.
Длинная была эта ночь, полная всех пережитых кошмаров и предстоящих.
Утром ты помчалась на вахту. Действительно, что пропало – то пропало. Ты присоединилась к своей бригаде. Доложила.
– Ты все брешешь! Сплавила мой бушлат, 58-я! Как не стыдно! Шваль! – в гневе орал бригадир.
Ты со слезами твердила свое, но он не верил:
– Доставай бушлат, да поживее, доставай, как хочешь!
А где его достать? Ты мучилась от позора, от отвращения к соседкам по бараку. Все они были теперь омерзительны, хотя много есть беззлобных и даже приятных. Они не обчистили бы тебя, если б ты была "своя".
Дистрофики рылись в помойке. "Неужели и я дойду до этого"– думала ты, но жалости у тебя не было, ни к ним, ни к самой себе;
"Ночь светла, над рекой
Тихо светит луна",
– пела на репетициях Марта – метеоролог из барака Бертушки. Многие ходят на репетиции – развлечься, но у тебя на душе становилось светлее и тише, когда ты бывала не на репетициях, а у Инночки или Виллиса.
Вязаный платок проели красы – беда за бедой.
Трудилась ты в ту пору с Дифочкой. Таскали мешки из кладовки на грузовики или разносили их по кухням. Муку. На мешках штамп: "Чикаго, 1902 г" или название какого-нибудь другого американского города. Неужели те, за океаном, стали союзниками? Помогают?
"Временное совпадение интересов", – вспомнились слова Андреевича... Но теперь никто ничего не читал и не слыхал.
Изредка показывают и фильмы, но старые. Хронику – никогда. Живем вне времени.
Дифка, совсем миниатюрная, набрасывает себе груз на спину. Не хуже других, даже мужчин, А ты набитый мешок с пола поднять не можешь. Дифа кладет тебе его на спину. Ты, сгорбившись и кряхтя, кое-как бредешь...
Брат Ары погиб на фронте. Погиб в 17 лет. Об этом вам сообщил молодой бандюга.
– Она на самом Крайнем Севере. Мы с ней дружили. Я ей подушку оставил – на добрую память, – говорил он с гордостью.
– А трудно там... жуть, мать твою...
Что он мог знать об Аре? Но и за это немногое – спасибо. Сусанна... ей особенно больно. Она много лет, еще за границей, знала Ару, знала поэтессу, брата, отца...
Приехало жюри смотра лагерной самодеятельности, в лице одного человека, а человек этот – профессор! Марта поселила его в своей комнатке.
– Зайди, – сказала она, – Он просил.
Ты до муки хотела видеть его. Но ты такая страшная... на тебе застиранная майка, грязная телогрейка и бесформенные брюки.
"Нет, не покажусь, нет, не пойду, – думала ты. И знала: "Не смогу, не выдержу".
Дифочка злилась:
– Так иди же! Все уже собрались. А профессор не откроет концерт, пока ты не придешь.
Тут девки нарядили тебя: одолжили юбку, почти приличную фуфайку, повязали голову вязаным платком.
Ты вошла в столовую. В первом ряду – всё начальство и руководящие персоны из зэков. Рядом с профессором сидит доктор Маревская. С другой его стороны место пустует.
Профессор увидел тебя. Поднялся, пошел навстречу, и на глазах у всех почтительно поцеловал тебе руку. И ты, хоть и страшно смущенная, почувствовала, что стала вдруг выше ростом. Ты неторопливо уселась в первом ряду, и тебе было очень хорошо и очень плохо.
В антракте зав. производством спросил тебя:
– Вы в какой бригаде?
– Грузчик.
– Может дать вашей приятельнице день производственного отгула? – обратился он к профессору.
– Да, да, два дня, – невозмутимо улыбаясь, ответил твой приятель.
Утром ты зашла к нему уже не нарядная.
– Что ты такая замученная? Расскажи.
– Работа адская, да и тут еще история такая...
На другой день профессор вручил тебе новый бушлат, выписанный ему из забронированных фондов.
– Это, во-первых. А, во-вторых, я подам на тебя и на Алису наряд в мой театр.
О тюрьме он говорил неохотно. Пробыл там недолго. На ноги его подняла та же сестра Туся, что и раньше, на штрафной.
– А за что вас?..
– За что!.. Была у меня в театре такая профессионалка... с недержанием честности. Вроде доцентика... Да, я рад, что встретил здесь Инессу. В тюрьме мы не виделись. Но она же без работы не может. По утрам мыла коридоры. Перед моей камерой всегда пела. А я кашлял. Это был единственно возможный контакт.
Ты спросила: – Неужели там еще не поняли, что мы ни в чем не повинны?
– А кого, собственно говоря, ты в этом хочешь убедить? – удивленно, почти брезгливо спросил твой друг.
На третьи сутки он поехал дальше. Начальство отдало ему честь. Как-никак – ученый. Дифочка и ты проводили его до ворот. Она очень гордилась, что профессор привез ее Зоречке игрушку – когда-то она была подарена ему Арой.
– Плохо без него... – тоскливо сказала Дифа. – Ты заметила? Там, где он – будто светлое пятно в темноте. А кругом, как ночью вокруг лампы – движение, жужжание, тепло! Заметила ли ты?!
А Дифа вспоминала:
– Я в лагерь попала девчонкой, восемнадцати лет. Выматывали работой. Все непонятно, страшно. Никого не было рядом. Я всех дичилась, как звереныш. И уже была совсем на краю. Как он меня разглядел? У него театр, дело, столько людей вокруг... А вот подошел – и понимаешь ты, я ведь на самом деле поверила, что нужна ему в театре! И я стала нужна самой себе...
– Да, видно только тот бог, кто сам того не знает...
Дня через два выстроили всех и пересчитали по спискам II отдела. Бригад не выводили на работы, а чем-то заняли в зоне. Вся ВОХРа с собаками прочесывала тайгу вокруг. Беспрерывно гудела сирена, не то жалобно, не то тревожно.
– Какой может быть побег, лето-то прошло! – раздраженно толковали блатные. – Заблудились они в ихних тайгах!
"Они" были пойманы. Утром нестройная процессия бригад прошла мимо двух трупов, неестественно вытянувшихся на земле. Лица были прикрыты шапками.
Приехал недавно созданный единственный лагерный кукольный театр. Руководила им заслуженная артистка Рената Дамян. Ты – чешка. Ты знаешь и любишь театр кукол. Но это не только театр. Это – Римма, ставшая теперь его актрисой,"по милости профессора", как она говорит, и Лёня – главный актер, и еще несколько человек, по-настоящему влюбленных в свой "всамделишный" театр.
Перед спектаклем вы пошли в детсад. Лёня впервые увидел дочку. Волновался. Инночка не выпускала его руку. Римму она не то не узнала, не то стеснялась. Тебе же кажется, что вы с Лёней – старые знакомые. Ты знала, что так и будет.
Спектакль-концерт был очень удачным. Такого истинного веселья среди лагерной публики ты не могла припомнить. Как забавна была кукла-певица Рыдал-Цыганская! А "огородные" частушки с припевом: "Топор – рукавицы, рукавицы да топор"! Текст составил Лёня. (Он – бывший редактор крупной областной газеты), а музыку подобрал Данилов – врач и пианист. Куклы и декорации – работа скульптора Бруно – отличные, если учесть, что фактически здесь никто не знал куклу, ее устройство, технику. Зато знали, вернее, постигли, ее обаяние.
С тобой заговорила худрук театра.
– Мы собираемся ставить "Соловей" по Андерсену. Текст уже почти готов. Музыку Данилов сочинил прелестную. Могли бы вы набросать эскиз костюма для меня, ведущей, перед сценой?
Ты не сразу согласилась.
– Попробуйте, профессор и Римма уверены, что вы придумаете то, что надо, – Она дала бумагу и карандаш,
На следующий вечер показали другую программу. Урки не заметили, что она – детская. Или это тебе только так показалось, потому что веселились они совсем по-детски,
Затем Рената просмотрела эскиз и похвалила. Даже очень.
Римма огорчена: нет Инессы. Она снова носится по подкомандировкам. А сама Римма рассказать о себе и обо всем – не успевала.
– Некогда, – говорила она: – Инночка, старые друзья, репетиции перед поездкой в "вольные" места. Да и ты целый день на работе. Ничего, скоро с нами будешь. Профессор настаивает.
Уехали. Жаль. Они стали тебе такими близкими. И они, и милые, озорные куклы,
Тут пришел приказ. Как обычно, его не обнародовали, а просто "применили". Вызвали матерей и инвалидов.
Амнистия! Для бытовых статей, разумеется. Иные старики, потеряв связь со своими, не знали, куда двинуться. Многие матери тоже. Одна из них "смылась", бросив ребенка в зоне. После этой истории ввели другой порядок: сначала мамаша получает дитё, а уж потом документы. Много позже вы узнали, что Рая, ретивая и заботливая мать, где-то на разных станциях оставила своих старших сыновей. Её еще в пути поймали, отняли младшего ребенка, дали новый срок, лишили права материнства и услали в другое лагобъединение.
Осуждать Раю или жалеть? Вы и осуждали, и жалели. Слишком много вы знали и слишком мало.
Вернулся фельдшер, сопровождавший один транспорт амнистированных инвалидов. На нем лица не было.
– В составе было 70 вагонов. В каждой "телячке" по 40 человек, а то и больше. Приехали в К. – 70 трупов. А дальше, в М. – 110. Добрая треть так и не увидела свободы. Холод, жажда, голод, ужасающее физическое состояние людей. Никакие старания врача и фельдшера не могли спасти их.
Да, вам и это не ново. Вы не раз видели этапы... "актированных", медленно тянувшихся за эшелоном. Медленно. Потому что первые ряды "здоровенных" еле передвигают ноги. Они знают: иначе нельзя. Иначе отстающим "доходягам" плохо будет. Их станут подгонять пинками, штыками, возможно, некоторых придется нести…