В сельхозе новый начальник. Недавно из армии. "Весь в орденах", – восхищался Мишка-музыкант. Но сельхозники им не восхищались. Тех, кто не воевал, а "околачивался" во время войны в лагерях – начальник не считал за людей.
Инночка выросла и стала умницей. В отличие от других детей, она не дичилась, держалась независимо. "Плохо говорит", – огорчалась мама Римма. Огорчаться незачем, удивляться – тем более. Ограниченный словарь детей соответствовал их тесному мирку. Их даже "за зону" не водили, дети никогда не видели ни полей, ни тайги.
Показали вы в сельхозе свои спектакли, в мастерской отремонтировали ваши многострадальные сундуки, и вы укатили в старый сельхоз-монастырь. Там вас с неистовым воплем встретила сестрица Лёля. А Татьяны уже нет. Она освободилась, и пока ещё неизвестно, где сумела "приземлиться". Хорошо, что освободилась, но плохо, что ее нет. Когда же теперь увидимся с ней и где?..
А с мужем когда? И где?..
Потом вы поехали в очень важный район лагобъединения. Кругом нефтедобыча. В центре – настоящий город, где все жители – зэки или бывшие зэки, и начальство нефтеразработок – тоже "из них". Это они открыли и оборудовали богатые промыслы.
Жизнь в этом районе кипучая – не сравнить с захудалыми местечками, где вы побывали летом, где нет ни железной дороги, ни лагерей.
К скважинам вас близко не допускали. Но и так чувствуется темп и ритм непрестанной работы.
– Дело важное... Внедряем механизацию... – солидно объясняет вам один из старших инженеров з/к. – А как трудно было – вспоминать тошно..."
– А как у вас с отказчиками? Здесь ведь нельзя работать шаляй-валяй.
– Их нет. Изолированы где-то в лагерях для спецконтингента. Странный исход многолетней борьбы: отказчики по-своему победили – в спецколоннах силком работать не заставляют. Лагерное начальство тоже победило: избавилось от паразитов. Перевоспитанием эту "победу" не назовешь.
Боец пустил вас на рынок. Вы меняете "сухой паек" на сахар и яичный порошок "Made in USA". Ренате ничего не надо, был бы кумпель-хумпель. Так боец называл ее любимое лакомство – гоголь-моголь.
Ходить по рынку интересно. Сюда съезжаются люди из близких и дальних селений, предлагают свой небогатый товар: медвежатину, пушнинку, готовые меховые изделия. Были бы деньги...
У оленей, терпеливо ожидающих конца торговли, какой-то старческий вид. Может, им очень грустно в упряжках нарт...
Жили вы в школе. Двухэтажной, с центральным отоплением. Это оказалось спасением, когда вдруг ударил страшный мороз. Прекратилось движение поездов, всякое снабжение извне, закрыты школа, театр. Отменены ваши спектакли.
Вы подолгу сидите в школьной библиотеке-читальне. Школьный комсорг Герман разрешает подходить к шкафам, перебирать книги... Вы не можете нарадоваться. – "Лучше кашки не давай, только в холод не гоняй", – бренчит на гитаре Генка.
Вдруг Рената вскрикивает:
– Герман, смотрите, смотрите!
Она держит в руках книгу Сергея Образцова "Актер с куклой". Держит крепко и цепко, будто уже никогда не сможет расстаться с ней. Полное изумление. Никто из вас никогда не видел книгу о куклах, снимки кукол, спектаклей, схемы... Милый Герман в затруднении: не дать книгу – невозможно, дать – не имеет права. Он решается на нечто среднее: одолжить вам книгу на несколько месяцев, до следующего вашего приезда.
– Ну, спасибо!
И сразу спор: кто будет читать первым? Всем хотелось прочесть книгу поскорее, сразу. "Сначала художники", – решительно заявляет Рената. Верно, от художников многое зависит. Лин и Бруно торжествуют.
Перед окном, до самого горизонта мир строек, вошедших в экономическую географию страны, благодаря арестантскому труду... "Племя зэков", – сказал Данилов и, резко повернувшись, отошел.
Часто не верится, что ваш коллектив – племя зэков. Вы слушаете радио, у вас есть газеты, книга Образцова, днем и вечером – спектакли. И свет можно гасить! Вам даже неудобно перед лагерным населением, перед бригадами, идущими в строю, "руки назад". Но они так рады вам, так сердечно просят привезти им поскорее новую программу, что становится неловко. В самом деле, вы такие же зэки!
В пути часто встречаются длинные составы вагонов 3АK.
Значит, конец войны ЭТОМУ не положил конца! Из вагонов выносят умирающих, умерших... Вы едете дальше. На душе темно. Пропади все пропадом!
Вы вернулись домой. Вас ждут друзья, письма и новости. Теперь вас, " по положению", больше всего интересуют новости театральные. Так вот: Дифочку перевели в ваш коллектив! Это хорошо и для нее, и для вас.
Профессор поставил "Юбилей". Светлана отлично сыграла жену Шипучина, а один бывший ответработник – самого Шипучина. Профессор так поставил спектакль, что сами исполнители еле удерживались от смеха.
Лин из поездки привез лохматую собачонку. Он очень огорчен, что Лёня в спектаклях лает гораздо правдоподобнее его Шарика.
Инженер Бельский вернулся из очередной поездки по стране Север. Его знают везде. В первые годы заключения он делал аэроснимки нетронутой тайги, ходил с группой топографов, плавал один на самодельном плоту... Надо было проложить профиль будущей железнодорожной линии. Рассказывал он обо всем этом просто, увлекательно. И о многом, многом другом. Этот инженер-музыкант – живая энциклопедия.
На этот раз он рассказал:
– Подумайте, нашел я на юге Севера уникального старичка: коллекционирует книги ссыльных, живших здесь во времена последних царей. Эти зачитанные книги в руках зэка! Какая фантастическая ирония судьбы! Вот мне подарок! "Une vie" Мопассана. А я, знаете, взял да первую главу перевел на русский язык, затем, не глядя в книгу, "обратно" на французский.
Ей-богу, я – почти Мопассан. Сами убедитесь!
Ты не могла сдержать слез. Может быть, потому что в этой бессмысленной с виду затрате времени было нечто достойное уважения, сугубо индивидуальное!
Перед Новым годом вы снова уехали. Карабкаетесь в гору – поселок расположен высоко. Холод страшенный. То и дело приходится растирать снегом зловещие побелевшие пятна на лице. Иначе можно отморозить щеки. Больно и страшно.
На сцене тоже адский холод. Боец бросил свой добровольный пост – он давал занавес – и ушел, громко кого-то ругая. А потом в общежитии, встретил вас сияющий:
– Натопил, чуете? Забор сломать пришлось, чтоб им кисло было...
Боец уважал вас или просто не мог после военных ужасов смотреть на лагерные.
Где-то при спешной погрузке Римма и Лёня отстали от поезда.
– Пешком им придется догонять, в этой зверской темноте, в пурге... ни денег, ни пропуска, – очень тревожился боец. Что ему может за это нагореть – это его не беспокоило. Он встретил Римму и Леню по-хорошему, когда они, наконец, догнали вас. А позже, когда его "сняли с вас", он горевал до слёз. Дифочка на прощанье смастерила ему двух кукол-петрушек для двоих его детей. Дифу вся труппа любила. Она всем и всегда нужна. Кто умеет делать мимирующие головки? Только Дифа. Кто сам вызвался охранять ваш реквизит ночью, в лютый холод? – Опять Дифа. Рената ее ценила больше всех в коллективе.
Новый боец был весьма туповат и необыкновенно ленив. В одной поездке поезд простоял на вашей станции всего 2 минуты. Надо быстро высадиться и выгрузить багаж. Боец храпел где-то на полке, о нем в суете забыли. Поезд ушел, и вы оказались вдруг одни, без конвоя. Положение невероятное: ни зэк без конвоя, ни конвой без зэка не мыслимы в природе. Поэтому ваше существование замерло: вы сидели на полустанке, поставив под угрозу срыва ваш спектакль, пока не явился с соседней станции ваш боец. Сердитый и испуганный, он кричал:
– Почему меня не разбудили? Ведь не имеете никаких правов без меня жить! Документы-то у меня!
В другой раз он мертвецки напился. И пришлось вам опять "без меня жить": тихонько прокрасться в клуб и провести спектакль без конвоя!
После выступления разгневанная Рената накинулась на пьяницу и просто-напросто отхлестала его по щекам. Тот здорово струхнул:
– Вы уж не взыщите, Рената Григорьевна, я теперь строго вас буду караулить, – обещал он.
Вы все ещё странствуете в районе угольных бассейнов. Тут тоже центр. Выступаете в клубе с успехом. Ренату благодарят, ею восхищаются. А уж особенно люди искусства и ее земляки. Все очень печалились, узнав, что ей ничего не известно об ее супруге – знаменитом режиссере А. А. Нет, она нигде ничего не смогла разузнать о своем муже, так же, как и ты о своем.
Вас пригласили на симфонический концерт. Сегодня – премьера. Чайковский. В зале яркий свет, как в консерватории. Римма села поодаль от труппы. Ты тоже...
3/к Н.Н. – заслуженный артист с блестящими белыми волосами, высокий и строгий, читает под музыку Чайковского отрывки из "Евгения Онегина". Тебе кажется – он во фраке, к тому же – во фраке времен Пушкина. Затем исполняется "Итальянское каприччио". После антракта – 5-я симфония!
Римма, заплаканная, обнимает тебя. Ближе она тебе еще никогда не была.
Это было на девятом году вашей "новой эры". Вы вернулись "домой" для подготовки новой программы. Все более или менее здоровы. Только Римме плохо: кровотечение: надорвалась при погрузках и выгрузках. Гинеколог хмурится, но на ваши вопроса не отвечает. Ты знаешь только, что у нее высокая температура. Подозреваешь – сепсис... Лёня от горя прямо тает, а у тебя на него какая-то женская обида... Даже вид его, тебя раздражает. Надо быть с ним поласковее... Но не можешь.
Наконец, тебе разрешили навестить подругу. Заострившееся лицо пылает, глаза блестят и кажутся неестественно расширенными. В них страх – не за себя, а за Инночку, за Лёню, за тебя, за всех, кого нельзя оставить.
Тревога заставляет тебя сидеть по ночам на пороге гинекологического корпуса. Тебя гонят в жилзону, но ты снова прокрадываешься туда, упрашиваешь...
Когда Римму, наконец, выписали – слабую, еле живую, вы все ее выхаживали, а она твердила:
– Правильно Мендель сказал :
– Элли уникальный пластырь на все человеческие раны.
– Нечего доводить себя до ран, – негодовала ты, но и радовалась. Вспоминался чудесный рассказ дорогого О.Генри – "Последний лист".
Да, Мендель! Лёля сообщила, что его вызвал сам оперуполномоченный и известил, что его, Менделя, отправляют в Варшаву на какую-то не то партийную, не то дипломатическую должность. Мендель обалдел от радости, бегал по зоне, всех обнимал. В самом деле, подумать только!
... Высоко в небе летит первая птичья стая. Каждый год в тот же срок, в том же строгом строю, в том же направлении – юг-север. Это уже так знакомо, так хорошо изучено. Весна...
На Центральном появилась новая публика – бендеровцы, власовцы. А что это такое – вы не знаете. Были они сердитые, настороженные, злые; ни один слой лагерной иерархии их не принял.
Таинственно исчез инженер Ремзавода. Не вернулся из командировки. Слухи были разные: побег удачный... побег неудачный – значит "хана". Но кто знает, откуда идут слухи – кто их распускает и для чего?
А в каком-то гастролирующем театральном коллективе действительно была попытка к бегству. Театр этот немедленно закрыли, заодно и другие – и наш тоже... Да, не поёт больше Соловей о правде и свободе, не поёт.
Снова расставание, на сей раз особенно трудно: с друзьями, с театриком, с каждой куклой. Римма долго стояла у ворот, провожая тебя. Прощаться обычными словами не было сил. Прощаться с профессором – тоже свыше сил. Ты оставила ему записку: "Наконец, я поняла, в чем секрет вашего огромного влияния на людей: они начинают понимать, кем могут стать, и действительно становятся".
Небольшой этап шёл медленно, было уже почти лето. Дорога знакомая... 18 километров... Промкомбинат... Значит, снова: шить, шить – один и тот же шов. До одурения.
Якова Ефимовича нет. Недавно умер после операции. А дух его – хищный и ханжеский – властвует по-прежнему. Как надоело всё здесь, как пусто на душе, как сумбурно. Всё-таки будет же когда-нибудь конец?.. Но до этого, что еще выпадет на долю?..
– Слушай ты, а бушлат-то мой нашелся потом, за зоной... Купил, говорит, рыло свиное. Набил я ему харю, а хламиду свою вернул.
– Бушлат?..
– Ты чего, не узнаешь? Бригадиром твоим был, бушлат расфрантить давал...
Ты засмеялась, вспомнив невеселую пропажу шик-бушлата. По сути, ты должна благодарить этого человека. Он тогда всего лишь требовал: "Достань бушлат, достань". Но не угрожал – "убью". И не убил.
А друзей – никого, ни единой души. Новых искать – неохота. Только заведешь новую дружбу – опять разлука, горькие воспоминания. А поверхностная – недостойна вас, угнавших великую дружбу.
– Вы из театра Ренаты Дамян?
– Да, но его уже нет.
– Знаю, я очень хотел туда попасть художником. Не вышло. Этот разговор завел с тобой стройный, чуть лысоватый юноша с почти детским лицом. По военной форме видно, что он из тех, кто брал Берлин.
– Работаю в художественной мастерской. Но это так – халтура.
Вечерами вы вместе сидите у барака культвоспитательной части. Он явно предпочитал тебя другим. Ты – тоже. Словно думая вслух, ты рассказывала ему о театре, о коллективе, о профессоре, о друзьях... О муже тоже хотелось рассказать... Где он сейчас?.. Может, уже не один?.. Все равно, лишь бы живой. Лишь бы... Но о таком не говорится, и Олег не спрашивал. Он слушал. А слушать его было очень интересно. Ему всего 26 лет. 4 года на фронте... когда же он успел так много прочитать, передумать?
Однажды в поздний, по-июньски светлый вечер, кто-то тебе крикнул:
– Беги встречать, профессор приехал.
Ты со всех ног бросилась к вахте. Но Олег обогнал тебя. Да, профессор. Он обнял тебя и тихо спросил:
– Этого достаточно?
Ты без объяснений поняла – ему нелегко было оставить Центральный. Но он вырвался. Вырвался именно сюда. Ради тебя? Тоска сразу улетучилась и сомнения тоже...
Профессору дали почетную должность: помощника начальника культурно-воспитательной части (КВЧ). Это было уж очень хорошо! Во-первых, профессор теперь мог жить один, в закутке возле красного уголка, а, во-вторых, и работа была как раз по нём: вывешивать список прибывших писем и посылок, собирать отправляемые письма, выдавать шашки, шахматы. А главное – писать для малограмотных зэков заявления, ходатайства о помиловании или сокращении срока. Профессор делал это с любовью. Прежде, чем написать бумагу, он изучал дело каждого своего клиента, вдумывался в него, советовал, а потом уж писал.
Урки ему доверяли. Понимали: человек хочет им помочь. – Старик он полезный, – говорили они, – разбирается во всю. Ещё и закруткой угостит! С ним запросто.
Очень скоро вы заметили, что урки перед тем, как войти в профессорский закуток, ополаскивали руки, обтирали сапоги, а входя, обязательно здоровались.
Вы не удивлялись.
Кроме этих официальных обязанностей, была у профессора ещё работа, так сказать, частного характера: он составлял доклады, беседы и лекции по литературе за свою вольнонаемную, малограмотную начальницу культчасти. Ей ведь тоже надо было выполнять свой план.
Профессор организовал агитбригаду. И вот счастье: получил разрешение вечером после отбоя проводить репетиции с активом! Профессор читает вам "Моцарт и Сальери". Тишина, Каждый по-своему переживает Пушкина, тишину, этот вечер, так непохожий на лагерный. Ты закрыла глаза и видишь спектакль, мизансцены, гения злого и гения доброго. И вдруг внутри стало тесно. Что-то больше не помещается. Та нацарапала на клочке бумаги пять слов: "Любовь, это когда иначе нельзя". Профессор прочёл, и после едва заметной паузы продолжал читать. Он не взглянул на тебя, только едва заметно покраснел. С этого дня в тебе навсегда утвердилось что-то, сильнее всех бедствий жизни.
С того дня ты стала писать. Твои миниатюры профессор называл "Lose Blatter". "Листки".
Любил он их неистово и ревниво, не давал тебе даже переписывать их для себя. Писала ты легко, не думая, всё прямо многострадальным сердцем. Для каждой ночи оставлен был листок.
Олег – несколько высокопарный и эксцентричный; есть в нём, пожалуй, что-то наигранное. К профессору он привязался жадно. Это случилось против его воли, и было сильнее его воли. А профессор просто очарован одарённым юношей. Олег стал вести конферанс, сочиняя песня и музыку к ним, писал декорации, играл на гитаре, словом, был незаменимым человеком в культгруппе. Отношения у тебя с Олегом были сложные. Вы ревновали друг друга к профессору, но не утратили взаимной, несколько взволнованной симпатии. Яркими людьми в замкнутом лагерном мире нельзя не дорожить, нельзя к ним не тянуться.
На комбинате тоже появились власовцы и бендеровцы. Здесь также о них ничего не знали, и не хотели знать. Потом явился немолодой, с внушительной внешностью зэк "58-я". Он был "помощником по быту" – никому не нужная, фиктивная должность: ходить повсюду с пропуском – только и всего!
Профессор обсуждал с тобой режиссерский план какой-то навязанной вам никчемной пьесы, когда вошел этот новый. Он чинно представился и попросил принять его в культгруппу. Правда, он никогда до сих пор не участвовал в самодеятельности, не выступал, да едва ли у него и есть способности, но он бы все же был рад... В это время перед отбоем собрался весь ваш коллектив. Разговоры, смех, дым самосада. С первами словами профессора воцарилась тишина. Ваш скрипач, литовец, очень воспитанный и всеми уважаемый человек не сводил глаз с нового. Вдруг он вскочил, со звериной яростью бросился на него, стал бить по лицу, по голове, почему попало. Вы все так опешили, что даже не двинулись с мест.
– Узнал я тебя! – кричал скрипач. – Слава богу! Прокурорская шкура продажная, помню я все твои приёмчики и твою гнусную улыбочку! До смерти помнить буду, мерзавец ты этакий...
Он без сил упал на скамейку. Слезы градом лились по его искаженному лицу.
– Уйдите, – повелительным тоном сказал профессор "новому". – Уйдите, и больше никогда не показывайтесь.
Инженеру Баксину стало плохо. Певица Эдна хлопотала около земляка-скрипача. Неважно, кто рассказал в лагере обо всем происшедшем, но прокурору в бушлате жизни больше не было. Куда бы его ни перебрасывали – все отказывались работать с ним. Отправили его в другую колонну: вслед за ним пошла "объяснительная записка" от местных урок тамошним. Выжили его и оттуда. И так – везде... Где-то он умер. Нет, не умер – издох.
Уже много дней нет хлеба. Вернее, есть, но несъедобный, даже начальниковы свиньи от него отказываются. Дело в том, что муку привезли в бензобаках. Она так пропиталась запахом бензина, что от испеченного из нее хлеба тошнило и рвало до крови. Варили его, разваривали – не помогало. Голод вам – не в новинку, но без хлеба вы даже в военные годы не сидели, даже на штрафных колоннах. Черев 14 дней доставили другую муку – из неочищенного овса. Вы плевались шелухой, но ели этот хлеб безропотно – история с "бензиновой" мукой послужила тяжелым уроком.
Как-то утром "скоропостижно" родила женщина в вашем бараке. В этот день ее должны были отвезти в родилку. Вы все вскочили от ее крика. Кто-то побежал в сангородок, кто-то принес ведро с кипятком, кто-то поддерживал роженицу. Вбежали фельдшер и медсестра. Женщины в сердитом молчании стояли вдоль нар. Утренний гудок. Стон. Тоненький писк новорожденного. На носилках вынесли мать с ребенком. За ними выходят в необычно строгом безмолвии все женщины. В общей зоне они медленно сворачивают к внутренней вахте. А женщина на носилках оборачивается к ним и что-то хочет сказать: "Спасибо", что ли, или "Приходите".