Когда снова открылась навигация, ты встретила певицу Лиду. Было это на какой-то захудалой пристани-дебаркадере, куда пригнали 2 – 3 этапа, человек так 130. Поместили вас на плот. А плот тащил неуклюжий буксир. Мужчин разместили впереди, женщин – сзади. Но и тут, и там – охрана. О ваших общих друзьях Лида ничего не знала, а сама натерпелась досыта. Была отправлена куда-то этапом. Далеко на Восток. Но на месте назначения, формуляра Лиды не оказалось. Забыли его приложить. Отправили певицу обратно – к формуляру. Своеобразная эта Одиссея длилась долго. После неё Лида часто болела, мало работала.
... Ночь. Темно. Холод... Звезды смотрят безучастно с высоты на земной рай. Скоро их не будет видно, начнется белое лето. Монотонное журчанье волн не нарушает тишины. Все дремлют или просто молчат. Приближается громоздкий тягач. Подходит всё ближе и ближе. Вдруг толчок – и плот ваш со стоном разлетается. Крики, лай, суматоха... Единственный уцелевший остаток плота, в который уцепились 15 – 20 человек, медленно качаясь, плывет по течению. Инстинктивно вы наклоняетесь то в одну сторону, то в другую. Кто-то громко взывает к мрачным небесам:
"О, Мария, помоз. О, Мария..." Охранник зло выругался, но молитва не испугалась.
Кусок плота, с оставшимися в живых, добрался до берега, откуда были видны вышки недалекой зоны. Туда вас и повели. Высушили прозябших, накормили и снова – комиссия. Распределили. Ведь и тут лишних не оставят. Лида проводила тебя до ворот. Хорошо, когда провожают свои... Но куда провожают?
Грузовик идет по сырой от талого снега дороге: бушлатники, кирки, камни. Но ты это едва различаешь, ты сама – бушлат и кирка. А в голове у тебя слова Ромена Роллана: "Надо заставить людей быть счастливыми". Может, потому что людей заставляют быть несчастными, миллионы людей?:
На сей pas удача: тебя вернули в промкомбинат. Но послали на лесоразработки. Ты, видимо, ещё не совсем искупила совершенные здесь грехи.
Ты снова в своем бараке. Тебя туда контрабандой устроили. Риммы нет. Профессора нет.
Один рабочий – он часто играл в шахматы с твоим другом – рассказал:
– Он скорей всего в Центральном, у начальства на глазах. Тут такая история была! Якову Ефимычу стукнуло 60 лет. И дали ему по такому случаю досрочку. За "особые заслуги", разумеется. Знает, как начальству угодить. Урки не зря болтают: "дело ясное, что дело темное". Разумеется! Ну, решили начальнички устроить ему вроде юбилей: документ на досрочку поднести в торжественной обстановке. А профессору для этого поганого юбилея – показать концерт и сочинить адрес, хвалебный, разумеется, Ну, он и написал! И рамочку заказал инженеру одному.
Собралось на вечер всё начальство: и местное, и высшее приехало. Вышла тут, разумеется, одна такая важная особа – швея и этот адрес одним духом и прочитала. А там такое!
– Вы, мол, зорко и преданно следите, чтоб посторонние не воровали, – и всё в этом роде. И так хитро написано, что в зале не все раскумекали. А уполномоченной схватил адрес и давай про себя читать. Разобрался, гад! А Яков – сидит женихом, кланяется да благодарит. Радуется.
–А потом?:
– Потом все боялись: что профессору будет за это? He шутка, сами понимаете. А он – как ни в чём ни бывало. Днем с людьми, ночью со своей математикой... Дня три прошло – и исчез наш профессор... И ещё успел – ну и человек!..
– Что?
– Инженера выручил. На того начальник криком кричал за рамочку, как он смел всякую погань малевать: цветочки, ангелочки, мотылёчки... Профессор всё взял на себя: он, мол, заказал, он придумал, никто ничего про адрес не знал. Зато теперь весь лагерь знает, раскумекали все!
А Ефимыч, хоть и с досрочкой, а своего поста не бросил, остался любимым начальничком: сообразил, что на воле ему так вольно не будет!
Как ни тревожно стало на душе – а ты все-таки гордилась этим неравным поединком.
На лесоповале жутко. Территория отведена небольшая; деревья, зацепившись за другие, ещё неподвижные, падают не туда, куда надо. Трудно скакать через валежник, пеньки, кучи срубленных веток. Ранило немолодую женщину. Тяжело. Свалило старого туркмена. Он долго держал твои руки, мучительно хотел что-то сказать. Затем закрыл глаза. Но казалось, что и закрытые глаза о чем-то спрашивают, требуют правды в ответ. Бригадир прикрыл синеющее лицо красным лоскутом. Тут ты внезапно где-то в себе услышала слова Эрнста Буша:
*Там, где было его лицо,
Лежало красное знамя… /нем./
Ты долго не могла уйти от погибшего. Тебе хотелось уйти вместе с ним. Не от сострадания, не от малодушия, а от усталости... Чтобы больше не надрывалось сердце. Значит: всё же от сострадания, всё же от малодушия? Не помогают размышления, нет...
Писем нет ни откуда. Всех вас разогнали в равные стороны, Ничего вы друг о друге не знаете.
Где-то профессор? Здоров ли? Одно утешет: ты знаешь, что он никогда не останется без поддержки. У него жена – замечательная женщина, верная и благородная. Она делает для мужа всё возможное и невозможное. Она готова делить с ним его страшную долю. А делите её вы все. И ты.
Родила Тоня Рогачева. Её не успели или не захотели отправить в сельхоз, в родилку. Признаться, вы её не уважали, особенно Инесса. Она не могла ей простить, что та, в былые времена, в её бригаде на корчевке всегда была последней, еле шевелила руками, в то время, как другие надрывались до изнеможения, увечились... Да и одевалась Тоня немыслимо неряшливо, хуже всех. Затем, став медсестрой, сразу преобразилась... "Извлекла из своего куфернка (сундучка) юбочки-кофточки", констатировала Инесса. – "У таких всегда куферики есть. И будут".
Но ребенок-то – Илюшкин! Швеи наворовали тряпок, Лёля и ты сшили распашонки, пеленки – целое богатое приданое. Есть теперь и у вас ребенок – девочка Леночка, черноглазая.
Ты вернулась в швейцех и работала, там всё лето до поздней осени.
Хуана больше нет в живых. "Отмучился", – думала ты горестно... – Может, "Болеро" Равеля помогло бы..."
Снова шьется военное. Теплое. В конвейере солдаток не хватает одной швеи. Яков Ефимович посадил тебя к ним. Шьют они страшно быстро и безобразно небрежно. Куда хуже з/к! Не прошло и трех недель, как тебя вызвал шеф:
– Ты теперь поумнела, иностранная баронесса... (Провались он с этой нелепой кличкой!..) Молчишь.
– Ну, коль так, то отвечай мне – кто из этих баб-солдаток ворует, а?
– Не знаю, Яков Ефимович, я и так еле успеваю за ними. Некогда мне смотреть.
– Ерунда. Присмотрись. И расскажешь. Даю тебе два дня. Иначе – пеняй на себя.
Ты, конечно, видела ежедневно, что воруют. Но не задумывалась над этим. А теперь молчать нельзя. Ты их предупредила.
– Плевать. Ничего они нам не сделают – у нас дети, а мужовья воюют.
Однако, сделали. Провели обыск у них дома в рабочее время, а затем уже при выходе из цеха. Урожай был богатый. Составили акт о расхищении государственного имущества и отправили куда следует.
Пошли обыски и по всем баракам, и там та же картина. Воровок з/к зачислили в этап на штрафные. Немедленно отправили первую группу наказанных. На другой день – остальных. С ними и тебя. И ещё Маню Гуськову, кладовщицу обувного цеха. У неё отняли пару заготовок. На сей раз тебя никто не провожает. Все на работе, а у Лёли с горя припадок, сердечный или нервный, после того, как она "схватилась" с Норой. Ещё вчера она пела: "Как мне жаль прежних дней"... Да, жаль...
На "Центральном" штрафников впихнули к штрафникам. В бараке отправленные вчера из комбината и ещё откуда-то. Толкотня. Будто вытеснен даже свет и воздух. Крик, брань, возня. Маня всё же нашла угол, где можно поставить чемодан – её тяжеловесный (передали его Мане "умеючи" уже за зоной комбината) и твой подаренный профессором – лагерный, фанерный. В столярке такой можно было достать за хлеб.
– Переночуем сидя, а завтра всё равно отправят к чёрту на кулички, – решила Маня. – Давай греться!
Но тут вас вызвали на регистрацию. Длилась она недолго и, как всегда, осталось неизвестно, куда отправят штрафников. Их много. Видимо, штрафных колоний тоже много.
Возвратившись в барак, Маня тут же заметила, что исчез её рюкзак с дорожным провиантом. Твой чемодан, хоть и был исправно закрыт, оказался пустым. Ни продуктов, ни приобретенных с таким трудом тряпок. Осталась ты с кружкой Андреевича, его подушкой и в чем есть. Непостижимым инстинктом воровки наметили себе жертвы – обобрали именно тех, кто драться не станет. Чемодан Мани в спешке не сумели открыть. На нем висел слишком замысловатый замок.
Когда одна швея, обнаружив пропажу своих вещей и десяти рублей – месячный комбинатский заработок за перевыполнение не менее 150% "на махорку" – всё же завопила, косоглазая урка презрительно бросила:
– Мы тут уже столько дней, всё свое сожрали. Не всё равно, кому теперь голодать – нам или вам.
Вскоре голодать пришлось и вам и им. В вагонах на "40 человек или 8 лошадей". Сколько туда заперли сверх 40 человек – никого не интересовало, лишь бы втиснуть. Еды – ни у кого, ни крошки... А воды штрафникам в пути следования "не полагается".
Голод постепенно стал мучением, жажда – пыткой. Разумнее всего дремать, но поезд идет рывками, то останавливается, то с грохотом рвется вперед. Голод и жажда снова просыпаются, а вместе с ними донимает и холод...
– Что ж, от горя и до горя, – думала ты. Не умирают в середине 3-го акта... так вроде сказано у Ибсена. Это он – о построении драмы, но не такой.
При выгрузке слышны только лай и слова команды. Из высохших гортаней не выдавишь ни слова. Да и незачем…
Угрюмо молчащую партию повели по тайге до колонны "6-я женская штрафная". Вы сидели в длинном прокуренном бараке и ждали. Чего, собственно, – трудно сказать.
Заговорила высокая стройная красотка:
– Я – Маруська Драчкова. Я ваш староста. Староста, а не дневальная. Чтоб у меня порядок был. Поняли?
Ответа нет.
– Вы чего, подыхать собрались, все гуртом?
Она громко засмеялась. С верхних нар (здесь – сплошные) кто-то вмешался:
– Да перестань ты им крутить мозги. Они же дошли окончательно.
– Не лезь не в свое дело, – ответила Маруська.
Она вышла и скоро вернулась с доской, на которой лежали аккуратно нарезанные куски хлеба.
– Получайте по 200 грамм авансом.
Вы принялись за хлеб, но, только раскрошив в кипятке, смогли его проглотить. Больно было, как при ангине. Вы ели медленно, так сказать, "сознательно". Ты почувствовала острый стыд за всех обреченных на свете, а ещё больше за тех, кто обрекает... Это чувство стыда и гнева не исчезало даже во сне.
Wo sein Gesicht wer,
Lag die rote Fahne.*