Июль. Днем в зоне пахнет душистым горошком, ночью – белым табаком. После 12-ти часовой работы, лагерники любуются этим волшебством Татьяны.
Уголовники, расположившись вокруг клумб и грядок, поют свои блатные песни. Некоторые не трудно узнать – это несколько измененные слова Есенина. Пели они своеобразно. Так никто не поёт.
И еще многое. Блатной фольклор. Не одна ты плакала, услышав впервые эти песни.
Вася, видя твои слезы, утешал, как умел:
– Ведь не муж он тебе был… ну, и дожил все-таки до 63-х лет...
Ты с удивлением на него посмотрела и поняла, что даже не думая об Андреевиче, всё время о нём думаешь, и это все понимали.
У Илюшки висит фотография: молодая жена и двое детей. Но она уже не его жена. Сразу после его ареста, нашла другого. Знала ли она, кто он, какой он, Илюшка? Нет. Не умела понять. Иначе не бросила бы, даже из страха.
Как-то, еще зимой, вы втроём мечтали: чего бы кому больше всего хотелось вот сейчас.
– Мне бы по моим волжским берегам бродить, – сказал Андреевич.
– Мне бы симфонический концерт с любимой программой, – сказала ты.
– А мне бы мою Анечку, – улыбался Илюшка.
Кто эта Анечка – никто не спросил, но Анечка стала символом.
"Предложение" было показано несколько раз, чтобы все его могли посмотреть. Пора бы приготовить что-то новое. Но как собирать усталых зэков на репетиции? Фринберг нашел выход. Он выбрал одноактную пьесу "Перед рассветом", несложную для постановки: нужны, собственно, только два актера.
Действие происходит в фашистской Германии: подпольщик, преследуемый гестапо, прячется холодной ночью в загородном кабачке. Заспанная официантка обслуживает его, сушит его промокшее пальто. Он проникается к ней доверием и дает понять, что его ищут. Она очень пугается. Но, когда действительно являются агенты гестапо и сперва пытаются соблазнить ее, обещая большую награду за "голову врага", а затем переходят к мерзким угрозам, она твердо заявляет: "Здесь никого нет, и не было". Подпольщика она сумела вовремя спрятать в надежное место.
Так была впервые, показана современная пьеса. Медсестра, харбинка Вера и экспедитор Зубов, играли просто и убедительно.
После спектакля лагерники не расходились, им явно хотелось узнать, что же было дальше, но тут кто-то завопил: – Сами-то враги народа, а играют честных! – Заткнись! – кричали ему со всех сторон. – Вон, идиота кусок!
Воцарилась тишина.
Кличка "враги народа" уже не имела хождения. Урки для себя заменили ее презрительным "интеллигенция", затем уже – добродушным "чудаки"…
Питание – летнее. Суп из травы Иван-чай или овощной ботвы. С песком. Вероятно, предполагается, что он заменяет соль или фосфаты. А если повезет, в баландесе можно было обнаружить и кусочек конины. Это когда "пускают в расход" захромавшую или заболевшую лошадь.
Начальник нередко производил смотр, в своем "темном царстве". Его неизменно сопровождал придворный шут – Ванька-Свист и начальник планового отдела з/к Тараканов. Ванька доносил о всяких мелких дрязгах. Тараканов тоже докладывал, но не из убогой хитрости, а по страстному желанию быть незаменимым. Служебное его положение давало ему куда больше возможностей, чем бездельнику Ваньке. В административном аппарате все от него отворачивались. На его замечания отвечали презрительным молчанием. Таких лагерники называли – шкура. А Мендель говорил: "В семье не без урода".
Начальник работ Рыбин в обходе никогда не участвовал. На этом немолодом, неприветливом человеке, держалось все хозяйство. Он знал многое – в силу опыта, организационных способностей и контакта с лучшими людьми на любом участке. Не удивительно, что он уважал прораба Марицу, и высоко ценил Инессу. В ее лаборатории они часами обсуждали всякое предстоящее дело, все за и против.
Инночку ты видела редко. Некогда. После трудодня надо стирать, и сушить и чинить, а то не в чем будет выйти на следующий день. А тут еще та же неистовая Инесса:
– Элли, ты думаешь вывести своих клопов?
– Клопы – общие, дорогая, с ними воюет тетя Ириша.
Но Инесса не сдавалась. Она одна находила время мыть и шпарить свой угол. Тетя Ириша даже немного обижалась. Но не отговаривала – уж очень сама любила чистоту.
Поспела брусника, клюква, грибы – богатство тайги. Вы просились "по ягоды". Не пустили. В редкие выходные велят отдыхать, да и охрану не дают для вашего развлечения. Другое дело, если для начальства собирать. Тогда и бригаду – слабосилку можно выделить, и телохранителя. А для вас – слишком роскошно.
Вы приносили и сушили листья дикой малины – чай на зиму.
Многие получали письма и сами писали своим. А другим, особенно иностранцам, писать было некому и ждать нечего. А всё же ждали вестей от своих, терзаясь неизвестностью. У тебя в Москве осталась подруга – Ида. Из всех одна. Но ты ей не пишешь. И оттого, что ей может повредить связь с "иностранным врагом", и ещё: она помогала бы тебе обязательно, а ей и так было нелегко. – Сколько раз я уже писал в консульство! Неужели там до сих пор не смогли выяснить, по какому недоразумению я здесь очутился? – обеспокоено спросил тебя один лесосвальщик. – Ничего неясного быть не может, поверьте, пани. Я – агент фирмы "Батя", и приехал в Россию заинтересовать Наркомвнешторг. Для этого я привез 200 пар обуви в подарок. Обувь всем очень понравилась. Об этом я сообщил в Прагу. Но не успел еще ничего обговорить, как был арестован. "Агент, агент"…, больше я от следователя ничего не услышал. В Праге у него мать, жена и доченька. Доцент-биолог, здешний фармацевт, показывал вам журнал. Жена послала. Там напечатана большая его статья. Она туда недавно успела попасть под его фамилией. А та же фамилия – и тоже недавно – в страшном списке 58-ой.
Тепличникам за то, что они работали в нестерпимой жаре, давали по 200 г. молока. Татьянка осторожно приносила этот спецпаек домой и делила с тобой. Но из-за её плохого зрения всегда удавался честный обман: ¾ – ей, ¼, – тебе. С кипятком.
Лесоработники были донельзя искусаны комарами и мошкарой. Урки отчаянно чесали свои татуированные тела. Татуировка у них обязательна. Считается украшением или просто кастовым знаком. В бане вам сначала казалось смешным, если на животе какой-нибудь уркачки оказывался вытатуирован лихой моряк, который при каждом ее движении, причудливо морщился, сжимался. Кроме рисунков, были и меланхолические надписи: "Нет в жизни счастья", "Пущай могила миня накажет", или "Маня любит Колю". Колю, она давно забыла, а надпись его забыть не сможет. Никак. Но смешного тут мало. Пора бы покончить с дикостью во всём, везде. Но "пора" – это не дата.
Жанночка, дочка задушевной Инессиной подруги Киры, заболела. Столбняк. Доктор Маревская с трудом спасла ребенка. Из красивой, умной и тихой девочки Жанночка превратилась в жадное, упрямое, злое существо! Пришлось отдать совсем больной Кире дочку на руки. Всех это очень удручает. Особенно матерей. Инесса так переживала, будто она виновата, будто не знает источника всех бед. Без слов она показала вам фотографию сынишки. Да, это был маленький принц. Рядом – девочка. Её родители тоже … "тавось"… О сестре – ни слова. Святая, должно быть, женщина.
В конце августа уже прохладные ночи. На полном ходу уборка картошки. При любой погоде роетесь в расквашенной земле. Вечером усталые ползаете на коленях. "На трассе нет дождя" – принято говорить в лагерях при всякой погоде, на всяких работах.
Разрешено варить к обеду большой котел картофеля на бригаду. Вы умудряетесь сварить и два, изредка и три. Горячая бульба, даже полусырая, куда вкуснее хлеба, всех там баландесов и прочих яств. Вы пытаетесь пронести по несколько штук домой – за пазухой. Своим. Но на вахте обыск. Отбирают. Даже наказывают за такое преступление. Но иногда все-таки прошмыгнёшь. Хорошо!
Давно уже з/к влезли в свои грязные ватники, подыскивают щепки, чтобы потеплее было в бараке.
Вдруг, на очередном разводе, ровно в 6.00, при прожекторах и фонарях, внутри зоны загремел туш! Рядом с вахтой играл духовой оркестрик. Дирижер – бушлатник, бойко размахивал веточкой.
Эти музыканты из слабокоманды, по-видимому, готовились уже давно, в тепле – пока вы вкалывали "за пределами". Словом – устроили сюрприз.
– Ага, приглашают танцевать на собственных похоронах, – комментировал кто-то.
– А чего? Умирать, так с музыкой! – зло хохотал Мендель.
Урки восторгались по-своему:
– Б..дь буду, сказала одна, – если не построят на месте ворот трумфальную арку!
И зэки "вышли вон" руки назад, но под марш. Потом музыкантов отправили куда-то. Никто не печалился. Разве культурники: ведь из их отчета в политотделе выбыл столь важный фактор перевоспитания!
Меняя одну работу на другую, вы "обратно" занялись рубкой капусты. Затем пошла шинковка, в самой зоне, на какой-то допотопной машине. Прозвали вы её "кряксна". Бригадир Надя вам нравится. Она интересно рассказывает. Много видела, работала несколько лет на пароходе дальнего плавания. До освобождения Наде остался один месяц. Она первая стоит за "кряксной", бросает туда кочны, за ней ты бросаешь морковку, рыжая Анька – соль. Огородиха отпихивает капустную "лапшу".
Как-то в густые вечерние сумерки, Надя вскрикнула, остановила "кряксну" и пошла, пошатываясь по направлению к корпусам. На капусте появилась кровь, и еще что-то непонятное… подпрыгивающее… Вы кинулись за Надей. Из содранного рукава ее мужского булата, сочилась кровь. Около больницы Надя упала. В тот же день ей ампутировали правую руку. Почти до плеча. Освобождения Надя больше не ждала. Ждала выздоровления и протез. Он был доставлен только в конце зимы, но оказался таким длинным и тяжелым, что носить его было невозможно. По настоянию Рыбина, полковник оставил Надю в сельхозе. Она стала сушильщицей и даже чинила белье на ручной машинке.
"Тихий героизм" – сказал Мендель Линчику. А у Линчика всё ещё болят пятки, сожжённые в тюрьме, и не заживает рана в носу – тоже наследие тюремных ласк.
Семь человек – к чанам. Затрамбовать в эти огромные глубокие деревянные пропасти нашинкованную капусту. Для начальства, ну и для детей, мамок, больных. Может быть, кое-что перепадёт и вам в общий котёл. Чаны находились довольно далеко от зоны. Спустившись по лестнице вниз, вы в белых ватных чулках, топаете гуськом по кругу. Бригадира для такой маленькой группы не полагается. Боец сверху командует:
– А ну-ка, повеселее, покрепче!
От этого топанья "по кругу" начинаешь быстро уставать – рябит в глазах. Стоя съедаете хлеб. Затем одна кричит наверх:
– Гражданин боец, разрешите оправиться…
Боец задумался: отвести одну – двоих к роще – значит оставить других без стражи. Не годится. Отвести всех – пустым останется рабочее место. Тоже не годится.
– Ничего, до вечера дотерпишь как-нибудь! – мудро решает он. Но вы не дотерпели – одна за другой, садитесь тут же, в капусте… Боец равнодушно смотрел на вас. И вы равнодушны. Пустяки, в самом деле.
Летом Инесса достала себе алюминиевый бидон и носила на работу и обратно. При входе в зону вахтеры бидон этот, как полагается, обследовали. Каждый раз в нём оказывалась масса ползающих гусениц, червей, жуков или пауков. Вахтёрам скоро стало тошно рыться в этой подопытной нечисти. Тогда Инесса в том же бидоне смело проносила в зону лук, сало, мелко нарезанные овощи для больных и очень ослабевших.
Освободилась одна трехлетка. Среди 58-й таких не было. Она попросила: "Сделай доброе дело, подари свое пальто. Я в долгу не останусь".
Ты отдала, хотя и не очень охотно. Наверное, только потому, что это был первый человек, ушедший при тебе домой. Все злились. Особенно Инесса:
– До чего глупо! У нее муж есть, мать, а у тебя кто? Единственное платье, и то давно украли.
Да, давно. Теперь, в общем, воровство у нас прекратилось. Не потому, что нечего воровать, а из-за каких-то особых этических побуждений: не обирать тех, с кем свыклись. По тем же этическим понятиям девки избили недавно шофера Костьку: он загулял в то время, когда его Клавка лежала в больнице.
"Воскресенье, мать-старушка…"
"Далеко из Колымского края..."
"Ты жива еще, моя старушка?"