Работаю "администрацией" пожарки. Недавно прибыла Инесса. Я рад, что мог помочь ей на первых порах. Теперь она уже ворочает вовсю. В тюрьме был и профессор. Не расстраивайтесь, родная. Он опять "вольный" з/к и, видимо, опять худрук своего театрального коллектива в "Центральном".
Письмо долго шло по подкомандировкам, через верные руки.
– Почему я не знал, что ты в отделении? – удивился Илюшка, зайдя в спецзону, где находилась больница Маревской. – Сегодня же переведу тебя к себе, в терапевтический!
Туда тебя положили "на поправку" – у тебя сползала кожа с рук и ног. Цинга. Начало конца, что ли?.. Чем-то смазывали, туго бинтовали. Усердно лечили хвойным экстрактом, капустным рассолом, кусками сырой картошки. Ещё давали дрожжи. – "Американские", – говорили больные.
Заглянул в поздний час один худой человек в очках.
– Здесь лежит Элли Н.?
– Да, вот она, – ответила Шурка-Завялиха. – Она вся в язвах. Её скоро отправят в другое место, где есть лечебница для венериков.
– Я – Виллис, друг вашей московской подруги Бланки.
– А... Бланка? – испугалась ты.
– Нет, нет ..., – сказал он быстро. – Она ещё при мне уехала в Швейцарию. Бланка... она часто о вас говорила...
– И о вас, – сказала ты. Он улыбнулся, но лицо его осталось печальным.
– Будем дружить, – сказал он строго;
– Он – зав. больничной кладовой, – осведомили тебя. – Хранитель нашего персонального имущества. У него язва желудка, и он влюблен в Алису-харбинку. Нужен он ей, как корове жилетка.
Виллис часто заходил. Вы вспоминали... "Издательство иностранных рабочих, клуб иностранных рабочих на ул. Герцена, гостиницу "Люкс", клуб иностранных специалистов, где твой муж был руководителем одного важного сектора. – Немало общих знакомых. Вы слушали друг друга, как слушают старые сказки, слишком хорошие, чтобы им можно было поверить.
Больные – уголовницы тоже вспоминали: "Я работала по ресторанам. Вот, ни с чего у меня был куш! У старика одного слямзила чемоданчик. Что вы думаете? В нем сплошные зубные протезы были из платины, золотые тоже были"... Сашка-бацилла "двигала" по квартирам.
Лесбиянки и содомистка рассказывали о себе, не смущаясь, увлеченно, даже поучающе.
Как они все жадны к жизни, а понятия о жизни у них несусветные. Тебя они ни о чем не спрашивали – 58-я. Это их мало интересует!
Виллис достал тебе книгу. Ты её не выпускала из рук, даже во сне. Казалось, что люди в этой книге живут на другой планете.
Ты выписалась, когда уже началась работа в парниках. Пилила там дрова. С Сусанной. Она мало говорила при встрече, не радовалась, как и ты. У неё был вид измученного, но не опустившегося человека. Она – словно подтверждение мысли, когда-то высказанной Риммой: "Видимо, нужен огромный жизненный переворот, чтобы человек мобилизовал всю силу своего духа".
Из теплиц выходит Инесса.
– Будем знакомы, – смеется она. – Я только вечером вернулась. По подкомандировкам была. Здесь их много. Беспорядки. Да ты в этом мало смыслишь. А здесь – ничего. Молодец – Багров.
– А Татьяна?
– Её оставили в монастыре. Все вы славные, но с Татьяной никого не сравнишь.
В лаборатории, пока ещё почти не оборудованной, Инесса угостила тебя малиновым чаем и печеньем. Когда ты съела три-четыре штуки, она отняла коробку, сказав:
– Другим тоже надо...
Ты узнала об её пребывании в следственной тюрьме. Самое трудное было то, что Инесса не знала, кого в сельхозе допрашивают и о чем. И не поддается ли кто? От испуга, от усталости.
– Подлецов не нашлось. На очную ставку привезли доцентика и одного вахтера, – помнишь, был такой полоумный кавказец. Не выдержал "следственных приемов" или позора. Умер. Зато доцентик показал себя в полном блеске. "Все записано черным по белому", – объявил он. – "Хоть и не хочется вам умирать, но придётся".
– А ты, Инесса, что же ты на это?
– Очень просто: "И вам придется, – говорю. – Однако, в смертный час вам предстоят ещё держать ответ перед своей черной совестью"... Ну, а раз свидетелей не набрали, дело состряпать не смогли. Особое совещание всё равно прибавило срок. Не знаю – сколько. Не интересуюсь.
– Держались все крепко, – радовалась ты.
– О, да, а лучше всех Линчик. Ну, и Татьяна, разумеется. Тут Инесса засмеялась.
– Даже уважать меня стали в тюрьме – за работу. Развела я им огород во дворе. "Имандра" здорово росла...
Спросить о профессоре ты не решилась.
На парниках идет опыление огурцов. Тебе нравилось это вмешательство науки в жизнь природы. Ты работала внимательно, очень осторожно.
Затем Сусанна и вся небольшая ваша бригада стали водоносами. Парники требуют много влаги. Приходится таскать воду с ручейка, протекающего ниже парников. Механизации, как обычно, никакой. Ведра сами по себе тяжелы, а полные – просто непосильный груз. Сусанна умела носить их на коромыслах. Другие тоже, а ты – нет. Руки – твердые и грубые, плечи и спина чудовищно болели. Огурцов стало много. Их ежедневно собирали для местного и чужого начальства, для ВОХР и детей.
По вечерам ты тайком заходила к Инночке. Детсестра Настя поднимала сонную девочку. Ты держала на руках её тепленькое детское тельце. Иннуська, чуть приоткрывая глаза, спрашивала:
– Тетя-мама, моковочку пинесла? Съедала огурчик и снова засыпала. Морковка была любимым лакомством детей.
Нина-южанка и Эмми рассказывали, как безобразно была организована переправа детей в этот сельхоз. Почти все грузовики на фронте, да доктор Митрофанова и не подумала их затребовать. "Детобслуга" сама тащила к далекой пристани кроватки, инвентарь и малышей. Помогали мамки и беременные, которых тоже отправляли сюда. Это было прошлым летом. Погода стояла хорошая, но вдруг полил дождь. Дети испугались, стали плакать, а сестры не знали, как их уберечь. Ведь ехали на открытой палубе. Наконец, более или менее благополучно высадились и прибыли в сельхоз. Но тут снова беда: бараки, где раньше ютились туберкулёзные, ещё не были продезинфицированы. Ольга Павловна протестовала против вселения детей в такой очаг заразы. Писала по этому поводу много докладных. В результате она получила строгий выговор за неподчинение, а детей пришлось несколько дней держать под открытым небом. Все эти дни детобслуга голыми руками выдирала около бараков целые слои заплеванной земли. Потом побелили бараки, привели хозяйство в порядок. Мамки крепко помогали и так же крепко ругались:
– Вольнонаемная стала, кляча! Теперь с ней вовсе сладу нет, – со злобой говорили они о Митрофановой, хоть она и сама помогала по возможности.
Встреча с Ольгой Павловной была очень трогательной.
– Всё ещё добиваюсь настоящего "самостоятельного" тубдиспансера, – услышала ты.
– Это тебе не Митрофанова и не Маревская, – твердила Инесса.
– Это – человек.
Вы собирали парниковые зрелые помидоры. Они показались тебе небывало красными и красивыми, почти сказочными. Тебя не удивило бы, если бы они вдруг заговорили: "Нас зовут райские яблочки", в самом деле, их так и называют по-чешски, и по-немецки тоже...
Воду вы носили босиком – некогда было сбрасывать обувь около ручейка, затем натягивать снова. Ведь надо натаскать норму. В речушке много осколков от разбитых парниковых окошек.
Однажды утром попал тебе в ступню такой осколок. В спешке ты его сначала не заметила. Но к вечеру рана загрязнилась, туда набились песок и земля. Больно. По дороге домой ты не поспевала за стремительно шагающей бригадой.
– Ну-ка, шевелись! – подгонял тебя штыком боец. Ты еле дошла до зоны. Помыла ногу и прямо в амбулаторию. Доктор Якубовский сделал надрез, вытащил кусочек стекла, смазал, забинтовал и дал освобождение на два дня. Удивительно. Он суров. Уркачей, нанесших себе раны и растравивших их керосином, он чуял сразу и гнал их в шею.
– Будешь ты ещё мне "косить восьмерку" (втирать очки)! – кричал он яростно.– Погань!
Женщинам, заявлявшим, что они беременны, он отвечал:
– Я тоже беременный.
Он мог быть и очень добрым, но об этом ты узнала уже в другое время, в другом месте.
Ты сэкономила две пайки хлеба. Как всегда, нужно мыло, но достать его не удалось. Не покупать же его у доцентика. Работая здесь при вещстоле, он им промышлял налево. Черт с ним – и с мылом, и с доцентиком. Он уже почти дошел "до точки". Выглядел теперь, как ирод – заросший, босой...
Надо сказать, не случайно. Багров немилосердно гонял его на "общие", на самые трудные работы, мстил, не мог простить. Только после длительной болезни волк "зацепился" за конторские столики. Но ему и там не сладко.
Женушка Зося кормит второго его сына. Она ходит за Инессой по пятам: "Он сказал: Инесса не простит, но..."
– Отстань, – обрывает её та, – и отпрысков его не показывай добрым людям. Грош тебе цена.
Дней пять ты была вместе с "болотными солдатами" в ближайшей подкомандировке на уборке картошки. Всего один низкий, длинный полутемный барак, овощехранилище, кухня. Ни бани, ни столовой, ни пекарни, ни амбулатории. Не привыкать... После нелегкого рабочего дня, бригадники падают на нары, не раздеваясь. Уходит вторая смена. Кругом дым, так как ненасытные дистрофики (дистрофики всегда ненасытны) перед сном пекут на плите картофельные лепешки.
Как-то ночью ты проснулась. Рядом, царапая тебя небритым лицом, храпит пожилой мужчина. От него несет кислым потом, махоркой и ещё чем-то. Ты снова уснула. Отодвинуться некуда, нельзя даже отодвинуть его тяжелую руку.
Разрешили набрать в обратный путь картошки. Кто сколько может. Вот неожиданность! Но там, на сельхозвахте, этот ваш заработок отняли целиком. Видимо, – тоже ненасытные.
А нога всё болела. Якубовский посмотрел покрасневший шрам и безучастно заявил:
– Ничего нет. Мозоль столетней давности.
"Как быть? Обратиться к... нет, не буду. Пусть сажают в карцер, – на работу не пойду", – решила ты и не пошла. Но во время утреннего обхода, когда ловили отказавшихся, всё же, спряталась. Сидела на скамейке на больничном участке и думала: "Андреевич, подскажите мне... Римма, профессор дорогой..."
– Что с тобой? – Это Ольга Павловна. Ты всё ей рассказала. Она немедленно дала направление в хирургическое отделение. Там ты лежала за ширмой, никого не видя. Доктор Оборин несколько раз удалял почти невидимые осколки. Для этого ему пришлось сильно углубить рану.
– Ваше счастье, что вовремя пришли, а то могло бы плохо кончиться.
Ты уже двигалась на костылях. Рядом положили матушку Мину. Отняли одну грудь. Рак. Инесса часто заходила.
– Ну, как, калека? – спрашивала она и непременно приносила морковку. – Одну матушке, одну тебе, одну – Инночке.
Виллис подарил тебе вязаный платок, хоть его немного и мучили угрызения совести. Имущество умерших полагалось сдавать в общий вещсклад.
Затем тебя определили на сидячую работу. В пошивочную. На ремонт рукавиц. Их приносили дневальные, как когда-то дядя Костя. Пары перепутать можно, а счет нельзя. Латали вы их быстро. Напарница твоя – особенно. Ей надо было к двум часам утра закончить большую часть нормы, так как к этому времена всегда являлся её друг, ничем не примечательный, как и она сама.
– Здорово живем, – говорил он всякий paз. Затем они садились за отдельный столик, клали на него оконное стекло и чем-то занимались часа полтора, почти не разговаривая. Потом дроля, снова сказав "здорово живем", исчезал, а Саша шила, весело напевая:
"Ах, ты не любишь, Так и не надо".
Перед концом смены она всегда давала тебе несколько талонов: на завтрак, обед, ужин, даже на премблюдо. Ты смущалась.
– Дают – бери, – приказывала она, – и молчи покрепче.
Ты брала, раздавала талоны своим, и себе брала один– другой. Но внезапно, во время завтрака, отняли массу талонов.
– Откуда он у тебя? – строго допрашивал тебя комендант (такой же унтер, как и прежние).
– Я его выменяла на хлеб.
Дроля по ночам больше не приходил. Саша хранила молчание. А ты удивлялась: как же ты до сих пор не догадывалась, что рядом с тобой фабриковали фальшивые талоны? Талоны на еду. Делали под покровом тайны, ежедневно меняли цвет, надписи, номерки, кроме того, на них был еще штамп – то внизу, то сбоку, то сверху.
– Мало ли чему голод научит, – высказался бородатый урка.
– Так ведь они нас обкрадывали, – возразил другой.
– Кто поближе к делу, еще лучше обкрадывают, – усмехнулся бородач и сплюнул.
Происхождение фальшивых талонов выяснили. Но они исчезли ненадолго. Видимо, не одна Саша умела их изготовлять.
Ты уже на "стоячей" работе. Качаешь воду до полного обалдения. Для бани. Крутишь огромное колесо. Оно тяжело скрипит. Трудно, что и говорить... но всё же лучше, чем ходить в строю под конвоем, руки назад.
С тобой подружилась маленькая мамка – Дифочка. Девочка у нее очаровательная. Отец – Сагалин – московский артист. Они вместе работали в центральной агитбригаде, у вашего профессора. Сагалин, как ты легко догадалась, первая любовь Дифочки. Ей было всего 18 лет, когда забрали ее и всех работников типографии, где она была линотиписткой.