Центральный лагерный театр многие давно знали, знали и его историю: раньше его труппа состояла из одних урок, только и умевших плясать и петь песни под гармонику, а теперь он не хуже любого городского и пользуется заслуженной славой.
Сельхозники встретили его приезд с шумным восторгом. А профессора – главного режиссера – нет. Его заменяет молодой человек, похожий на коммивояжёра. Записку, оставленную для тебя профессором, он потерял.
О профессоре говорит так:
– Увы, опять страдает, ногами еле двигает. Но работает – конструктивно! Скажет – все выполняют. Мужчины, женщины – безразлично. Высокой степени интеллект!
Глаза у коммивояжера круглые от восхищения.
Весь коллектив театра сердечно встретился с Дифой, все навестили Зоречку. Только не отец. Он уже успел отвернуться от Дифочки и даже буркнул что-то вроде: "У лагерных детей есть мать, а насчет отца уж..." Общее возмущение его ничуть не волновало. Каково было Дифе – знает она одна.
Удивительная выдержка! Эту выдержку она сохранила и позже, когда Зоречка заболела: беспрерывные рвоты... И конец – голодная смерть. Вскрытие показало: у бедной малютки образовалось кольцо в пищеводе, не пропускающее даже жидкой пищи.
Ты порвала свою единственную наволочку, аптекарь подарил кусок марли, За хлеб кто-то смастерил гробик. Ты почему-то отчетливо поняла, что материнского счастья Дифе больше не видать. Может, она сама об этом сказала.
Профессор послал наряд на тебя и на Алису, но его сумели "замариновать", так как Алиса не хотела ехать, и здесь было кому её отстаивать. Когда прибыл вторичный наряд, тебя поспешили отправить с небольшой группой в близлежащий лагерь, а в "Центральный" сообщили, наверное, что Алиса – ценный медработник, а ты – в другой колонне. Об этих нарядах ты тогда не знала.
Итак, ты в новом лагере. Здесь находится главтубдиспансер. При санобработке тебя обрили наголо. Голова полна гнид – спасибо штрафной. Единственный твой "гарнитур" белья тоже подозрителен. Никакое вшивое мыло не помогло... Доложили Ольге Павловне. Она велела выдать тебе новое, то есть чистое, не рваное. Стыдно ей показаться... Хотя, чья тут вина?
Ходили вы в лес, таскали, как лошади, большие сани-нарты. По линии железной дороги двигаться нетрудно, но, когда отойдешь от нее, очень трудно прокопать дорогу через глубокий снег вглубь леса, а там, расчищать снег до самой земли, срывать олений мох, плотно набивать им мешки и, набросив лямки на плечи, тащить тяжело нагруженные нарты в зону. А на что нужен этот красивый таежный мох? Тебе объяснили: из него делают искусственный спирт. Нашумела эта затея немало. А потом самым позорным образом провалилась. Беззастенчивая "туфта": по рецепту какого-то местного алхимика для изготовления мохового спирта требовалось 25 % натурального. Эти 25 % выпивали "изобретатели", а гнать искусственный и не собирались. Шум заглох, и ладно. Время военное, не до мелочей.
К тебе пришла черноглазая, невысокая женщина и сказала приветливо:
– Нам давно пора подружиться. Я – Гита.
Ты сразу почувствовала облегчение. Ведь "друзья моих друзей..." Гита взяла тебя за руку и повела через внутреннюю сторожку – там жил чех, дядя Рудольф – в рабочую зону, в просторную мастерскую, где изготовляли корзины, шпагат, ремонтировали одежду, столярничали и катали валенки. Начальник цеха – Франц Эрнестович.
– О, так это у меня ваши валенки... Вот они, почти еще первый срок! – осенило тебя.
– Познакомить вас с моей продукцией было важно и нелегко. Почти так же, как познакомиться с вами, – сказал он серьезно.
Эрнестович – пожилой, очень высокий, и не по годам и ситуации крепкий человек. Инженер. Голова его и руки работали всегда.
Значит, теперь – корзины. Этому делу ты научилась сравнительно легко, хотя полного совершенства не достигла. В мастерской тесно, тепло, многолюдно. Тут твой новый друг, в лаборатории – Гита, за рентгеном ее друг Толя. Там и Ольга Павловна. Может быть, фраза "Так трудно еще не было" забудется и ее больше не придется повторять?
Ты снова нужна. Нужна дорогим тебе людям, друзьям.
В комнатке Эрнестовича ты часто грызла черные сушки, запивая их черным чаем, настоенным на тех же черных хлебных сушках. Эрнестович просто и гордо говорит о своих дочерях. Обе инженеры и пианистки, особенно взволнованно говорит он о младшей:
– И какая она одаренная, какая-то абсолютная... – он искал слова. – Нет, ее не с кем сравнить. А девчонка у нее – занятнейшее существо... Моя жена с ними. Это меня утешает. А писем нет давно. Свои пять лет я отбыл, но теперь новый приказ – нашего брата не выпускают до особого распоряжения.
Пять лет... Сначала, в тюрьме, казалось – пять лет – это все равно, что восемь или десять. Их не прожить – никак. Теперь это выглядело иначе: десять – это дважды пять.
Как бережно относился Эрнестович к Гите! Вполне возможно, что он ее любил. Но никогда не переступал грани дружбы и несомненно чувствовал полную ответственность за ее благополучие. Как красивы бывают люди в красивых своих отношениях!
Гита и Эрнестович участвуют в самодеятельности. А ты сидишь в зале с Толей. Вы шёпотом разговариваете – не о репетициях, а совсем о другом... Ему нравится перевод "Пер Гюнта" в прозе, а тебе в стихах. Книг этих нет, доказать ничего нельзя. Да и говорит он о русском переводе, а ты – о немецком. Говорили еще и о другом:
– В Бутырках я был в одной камере с Максом Альбертом и Фрицем Платеном. Так я познакомился с вождями рабочего движения.
— А что с Платеном? – взволнованно спросила ты, вспоминая старого мудреца с аскетическим лицом.
– Ох, ему дали три года лагеря для мелкотни. Он очень возмущался: что это я, лидер, секретарь швейцарской компартии, не заслужил 10 лет, как все порядочные люди?
Вы засмеялись. Было грустно.
"Для нас закрыты все пути,
И тропы не проторены,
И позвоночник наш хрустит
Под колесом истории.
И на лице у нас печать
Предсмертного отчаяния,
И с жизнью нам пора кончать,
Как льду во время таяния..."
Стоило запомнить и конец этих Толиных стихов. Он был более оптимистичным, но ты его не запомнила.
– Здесь родился кукольный театр, – рассказала Гита. Вышло это случайно: в какой-то пьеске понадобилась кукла, простая игрушка. Тут у Данилова возникла идея – создать для зэков театр кукол – добрый, остроумный. Своим энтузиазмом он заразил Ренату, Лёню и нас всех. Первой болельщицей театра была Евгения Петровна. – Ты ее знаешь? Есть теперь такая должность, вольнонаемная: начальник культвоспитательной части. Потом приехал профессор. Увидел, пришел в восхищение. Добился показа в Центральном. Всякое было, но начались турне. Представляешь, какое событие? Евгения сначала ездила с нами, с грудным ребенком на руках, обо всём заботилась.
Ты не могла не пожалеть, что тебя не было при рождении этого чуда.
– Гита, а почему ты бросила театр? – Она слегка смутилась.
– Ну, я, я там не ахти как нужна была.
Но тебе уже ясно: Толя в работе театра не принимал никакого участия.
В больнице работает молодая красивая женщина-врач – ленинградка. По фамилии ты сразу догадалась – это жена доцентика-волка. По ее просьбе, она не была отправлена на место назначения, в сельхоз: значит, она знала. Значит, не хотела – ни видеть его, ни разговаривать с ним.
Туберкулезники жадно цеплялись за жизнь. Так жадно, что даже самые строптивые проделывали все предписанные процедуры. Кажется, даже термометр они считали неким видом лечения. А лечение серьезное, И очень затруднительное при лагерном питании, да еще в военное время. Ольга Павловна начала настоящий поход против бацилл. Она неутомимо добивалась вакцины, аппаратуры, новейших препаратов. Стоило бы о ней одной написать книгу, но не дифирамбы, а по существу. О ее повседневной многолетней деятельности, о ее страданиях. Но кто напишет о несуществующих? Разве те, кто выживут. По памяти. Для себя.
"Недавно сгорел швейцех комбината", – пронеслось по лагерям. Пошли всякие догадки: это неспроста. Кому надо было – тот и поджог. Но шить для фронта и для зэков необходимо. Срочно достали новые машины, и хоть это было очень трудно, восстановили и даже расширили производство. Набрали ещё швей. Так ты снова очутилась на комбинате.
Прощание с друзьями на "беркулёзной" было легче обычного оттого, что впервые за все годы – а это был уже восьмой – ты знала, куда отправят. Там много своих.
Но твои ожидания не оправдались – близких никого не оказалось. Только Янка и её сестра. А то, что здесь Нора (ей втихомолку дали досрочное освобождение), весь "штаб" цеха и сам шеф – даже неприятно. Особенно, когда ты узнала, что шеф, прослышав, что ты лежала в больнице у Маревской, заявил: "Не думал, что она так быстро дойдет".
Причины пожара не выяснили или просто решили замазать дело. Все по-старому, только новые машины идут туго. Время тоже. Будто ему некуда деваться. Откуда взять хоть капельку радости? Кончится это когда-нибудь?
Наряд в театр гнался за тобой с места на место. Застал, наконец, здесь, и ты сразу же была отправлена. Шеф был рад-радёшенек.
Ты даже не заметила, как вы с охранником, шагая по лесной тропинке, протоптанной в снегу ж давно почерневшей, добрались до Центрального, этой лагерной столицы. Ты волновалась – ведь предстояла, наконец, творческая работа в славном коллективе! Римма, Лёня... и, признаться, главное – профессор. Встреча. Там он или его снова перебросили? Нет, ты чувствуешь – там! Ты найдёшь его и скажешь: "вот вы и я". И пусть этого будет достаточно.
Но никого не было. – Они вернутся вечером, – сказал какой-то молодой человек в общежитии артистов.
– Я тоже сегодня прибыл, – Вы сидели около печки-бака, угощаясь кипятком.
– Вы скрипач? – спросила ты, рассматривая его длинные и какие-то усталые пальцы.
– Нет, пианист. Думаю переходить на аккордеон. Ведь здесь едва ли найдется пианино.
Он – смуглый, светлоглазый, очень красивый. Зовут его Митра. Он – грек. Вы долго говорили о музыке, хотя это трудно.
– "Пятая" Бетховена, – сказала ты. Она о судьбе, о том, как человек умеет нести бремя, которое на него обрушивается... О том, что примирения быть не может...
Митра молчит.
Поздно вечером прибыла шумная компания. Театрально-эстрадный коллектив ТЭКО . Среди них – Сусанна и Дифочка.
Сусанна, помнится, инженер, но училась в консерватории, только не кончила ее. Дифа – драматическая актриса без всякого специального образования.
Ночью вернулись твои. В своей просторной рабочей комнате они сразу аккуратно разложили кукол и все остальное хозяйство. Какая любовь к своей работе была в том, что они не давали тебе помогать им! "Нет, нет, малейший беспорядок может повредить спектаклю!"
Дифа и ты некоторое время прожили в общем бараке. Здесь оказались: Стелла, Нелла, Элла, Белла, Шелла и Релла – все разных национальностей. Дневальная без конца путала ваши имена.
Затем вы обе перешли в комнату для артисток, очень маленькую. Поэтому Рената, Сусанна и Нонна – "эстрадная" жили в другом месте.
Профессор встретил тебя радушно, но потом ты видела его редко. Он всегда был занят с Ренатой и с Нонной – на репетициях и еще где-то. Ты в нем так нуждалась! Все это тебя злило. А, может быть, ты просто ожидала большего, особого внимания, или еще чего-то другого, чему сама не знала названия.
Увидев однажды издали профессора, ты ехидно сказала, повторяя слова Мефистофеля о Фаусте:
"Von Zeit zu Zeit Seh ich den Alten gerne" 1
Римма громко засмеялась.
На другой день профессор попросил тебя зайти. Жил он в "палате лордов", где обитала только знать з/к. Все на работе. Профессор угощает тебя остывшим чаем.
– Заполучил, наконец, в театр всех, кого мне надо, – сказал он, не без гордости. – Теперь можно поставить, скажем, "Юбилей", а с певучей командой "Роз-Мари", приличный концерт.
Из своей кривобокой тумбочки он извлекает чудесное маленькое издание "Фауста" в оригинале.
– Бруно подарил, – сказал он, – как-то по-новому читается теперь:
Профессор улыбается, а ты стояла красная и пристыженная, "Дома" ты набросилась на Римму.
– Как тебе не стыдно, как ты могла разболтать профессору "Von Zeit zu Zeit ... "
– А почему бы нет? Он хохотал до слёз.
Странно, но с тех пор твоя отчужденность и робость словно растаяли. Ты все самое своё сокровенное несла профессору и, наконец, сказала:
– Вот вы и я, и пусть этого будет достаточно. Профессор поцеловал тебя и тихо, растерянно спросил:
– А, может, бывает и то, чего не бывает? Ты ничего не поняла, но обрадовалась.
С того дня радость не покидала тебя, она словно стала такой же естественной функцией организма, как биение сердца.
Работа – радость. Даже вечные доделки, переделки. Все радости сливаются с той, главной...
Нет, нужно рассказать подробно "не соблюдая пропорции" о вашем чудо – театре – потому чудо, что он вообще сумел родиться в ужасающей чумовой жизни зэков. сумел показать, что люди способны на высокие творческие взлёты, как бы плохо им не было, что талант все равно вырвется из повседневного мрака.
Спешка: надо клеить кукольные головки, мастерить туловища, крепления. Надо придать фигуркам форму и вдохнуть в них жизнь. Ставим "Соловья" Андерсена.
Ренате сшили дивно-простое длинное серое платье. Вроде вечернего. И китайскую кофточку-кимоно. Ее обязательно надо разрисовать в китайском стиле. Но как? Вы спорили горячо, до хрипоты. Окончательное решение всегда оставалось за Ренатой. Она одна умела видеть в каждом элементе спектакля часть единого целого, и как-то незаметно выковывать стиль всего спектакля.
И вот, по приказу политотдела, прибыл Линчик, снабженный пропуском "для хождения вольнонаемного в лагзону".
Он сделал великолепный веер, расписанный с одной стороны туберозами, а с другой – китайскими стихами. Что в них говорилось – вы так и не узнали. Римма очень любила свою куклу "мальчик с фонариком". Этот мальчик повсюду искал живого соловья – символ всего настоящего, живой красоты.
Линчик научил вас китайскому напеву, без полутонов.
Рената и профессор написали одной писательнице – автору популярнейших кукольных пьес. Она немедленно откликнулась: выслала множество шелковых, бархатных, парчёвых лоскутков, бисер, тюль... Жаль, что она так и не увидела спектакль, костюмы, сшитые при её помощи.
Ваша пьеса... ваша музыка... ваши декорации... всё ваше.
На просмотре вы все волновались. Лишь бы, как-нибудь – вас не устраивало. Вам хотелось, чтобы спектакль получился как можно лучше, без сучка, без задоринки.
На просмотре присутствовало немало народу: тэковцы, начальник политотдела, ваша заведующая культвоспитательной частью и другая – Евгения Петровна, специально приехавшая на просмотр. И профессор. Но он не зритель, не критик, а участник. Все смеются там, где надо. Там, где надо, становятся серьезными. Евгения плачет. Профессор иногда смотрит куда-то вдаль. Может быть, вспоминает репетиции у Мейерхольда, у Таирова...
Начполит поздравляет вас почти как равных. Отдает приказ: "Срочно сшить для всей труппы одежду ив темно-синей бумазейной диагонали". Значит, он уверен в успехе спектакля в лагерях, где очень нужно поддерживать бодрый дух. И в финансовом успехе, при поездках по поселкам и городам Севера он также не сомневается. Да, показав "Соловья", он, начальник политотдела, заодно покажет, как перевоспитал "врагов народа". Игра стоит свеч. Безусловно!
Членов ТЭКО и вас пригласили в управление. Там работает много зэков. А тебе все же не верится: "Неужели пустят? Это вас-то?"
Выступает начполит, опять хвалит, но предупреждает: не зазнаваться и учесть ответственность и привилегированное положение гастролирующих театров.
Коротко выступает Рената, Данилов – замреж TЭКО.
Профессор молчаливо оглядывает шикарную обстановку: ковры, огромный портрет генералиссимуса... но, кажется, ничего не хочет замечать!
Вид у вас приличный. Вы в новых ватниках и диагоналевой одежде, даже чулки-носки у вас есть! Подарок Евгении Петровны.
– Скоро покажете "Соловья"? – кричат вам, останавливаясь, местные жители – вольнонаемные, бывшие зэки.
Здорово! Они уже знают, ждут. Но отвечать не полагается. Собственно, и обращаться к вам не полагается: вы подкараульные, идете в строю по "вольнонаемной" территории к зоне. Но охранники молчат, и на сей раз даже не подгоняют. И команда "руки назад" для вас отменена.
Премьера состоялась в столовой.
Мужской заглушённый голос, затем Римма, затем твой – "иностранный" объявляют под три удара детского ксилофона "Со-ло-вей".
Поднимается занавес. Перед ширмой, такой крохотной на большой сцене, появляется Рената – ведущая. С большим актерским умением, ритмично, под музыку она начинает:
"Это было давным-давно, это было в Китае... где все люди-китайцы и сам император – тоже китаец".
Веер слегка дрожит в ее руках.
И мгновенно воцарилась волшебная атмосфера искусства. Зрители, уж такие не "премьерные", все как один, унеслись в сказочно-трогательный мир Ханса Христиана Андерсена. В мир, где все-таки побеждает правда. 75 минут "чумовые" жили околдованные.
"Вы сами не знаете, что сделали!" – записал первым в вашей книге отзывов з/к Бельский. Он – главный инженер железнодорожного строительства, он же – профессиональный певец, пианист и флейтист. Много лет назад он окончил консерваторию в Женеве, Для узкого круга "своих" он изредка пел. Он очень пожилой, но баритон его ни годы, ни судьба не тронули. Школа у него итальянская. "Не для любви ли ты создана?" – пел он с подлинным мягким лиризмом... "Палата лордов" казалась тогда храмом.
Отзыв инженера "Вы сами не знаете..." был по великому простым и умным. Потом писали многие с теплой благодарностью. Но эти первые странички...
Может, вы в самом деле знали лишь о том, сколько вложили чувства и труда в свое творение.
Спектакль пришлось повторить – для соседней колонны. Там живут одни мужчины. Ремонтозаводчики. На спектакль привели "лучших" в порядке премирования. А шпана пролезла через лазейки, давно проделанные между зонами. Шпана принимала спектакль отлично. Даже слишком. Бурно визжала от восторга, выскакивала, проталкивалась к сцене.
– Живой соловей в клетке, – грустно сказал тебе рослый дядя и представился: – Ремонтник. Зовут Корл. По этому "о" ты сразу определила: из Вены... Вены... которую ты так хорошо помнишь: Дунай, театры, Пратер... Восстание шуцбунда... Вена, откуда родом мама, где погиб брат...
Как-то Корл пригласил тебя к себе. Показать сюрприз. Ты пролезла через дырявую решетку (этого Рената ни за что бы не позволила) и, немного труся, быстро пошла к указанному бараку. Корл протянул конструкцию сложной куклы.
– Хорош подарок, wie? – радовался он.
Тут вошел сутулый, темнолицый пеллагрик с поразительно знакомыми глазами... – Испанец, – объяснил Корл.
Ты медленно, со странном предчувствием спросила его:
– Скажите, Вы летчик?
– Почему Вы спросили? – насторожился он.
– Я дружила с одним летчиком-испанцем. Недалеко отсюда, в Промкомбинате.
–Хуан! – воскликнул он и, побледнев, сжал кулаки.
– Да, Хуан, – прошептала ты. "Гренада"... и заплакала. Он вскрикнул:
– Неужели это правда, неужели?!.. Нет... Я прошу Вас... Что можно было сказать – ты сказала. Он судорожно заметался, будто еще можно было чем-нибудь помочь Хуану. Затем схватил твои руки и глухо сказал:
– Вы не знаете... какой это был друг, какой человек,..
– Нет, Мануэло, знаю и не забуду... Вы, молча, пошли к решетке. Ты сказала:
– Будем видеться часто!
Однако не пришлось... Мануэло куда-то услали, а Корл был снова арестован. Из "следственной" друзья передали: "Здесь не появлялся".
"Господи, где же он, что это значит, когда же конец!?.." – думала ты, одевая куклу с раздувающимся животом. Это и был тот самый подарок Корла. Забавная, уродливая Лоутка (по-чешски – театральная кукла).
"Nur der verdient Freiheit und Leben,
Der taglich sie erkampfen mus " 2