Снова ноябрь. Иннуське исполнился год. Она уже ходит, довольно смеётся своими пухлыми губками.
А тебе "исполнилось" три года – со дня ареста, исчезновения мужа… Может он работает где-нибудь на стройке, и даже по специальности… Нет, надо снова и снова запрещать себе думать о том, чего не разгадать: ждать, как умеешь, как все ждут. Ждать, пока не повернется колесо истории.
О твоих старых друзьях – Жаннет, Ольге Павловне, профессоре, Ядзе – здешние друзья говорили, как о своих, и ты уже многое знала: Римма и австриячка Эмми долго шли вместе этапом, потом уже Римму, одну, отправили на кирпичный завод. Лагерный. Там было жутко. Но там она нашла хорошего друга – Гиту, а затем и своего Лёню. О них она часто тосковала. Школьные подруги не писали Римме и даже не заходили к ее сестричкам. Ты не могла понять, как может она к этому относиться без негодования!
Татьяна, когда она был еще совсем молодая (но уже заведовала крупным подмосковным садоводством) попала под трамвай. Вот почему зрение ее все ухудшалось. Ей бы ежедневно несколько часов лежать в тихом, тёмном помещении. Да где там…
Когда Инесса была студенткой, друзья по Тимирязевке подарили ей к свадьбе новую юбку, а жениху одолжили приличный костюм. Что ж, светотень прошлого…
Этапов за всё лето не отправляли. Зато без конца прибывали больные, ослабевшие, особенно много "актированных". Вы смотрели на них с нескрываемым ужасом, сознавая их обречённость, да и свою тоже.
Пригнали раз за разом много блатных. Прямёхонько из тюрем или лагерей – тех, кто нигде не уживался.
Этот тип преступников нарушал весь сложившийся у вас уклад на работе и в быту. Они всех терроризировали. Под ударом оказалось, так сказать, равновесие сил – социальная структура сельхоза. Так, видно, во всех лагерях.
– Подумаешь … карцер, шахты, карьер! – орали главари.
Да, каторжная работа не может быть приёмом перевоспитания даже для "лёгких", а уж для этих "тяжёлых" особенно. Ведь они считают наказанием не срок, а именно – труд.
По просьбе Илюшки ты вышла к одному больному. – Я Вас побеспокоил, – знаете, плохо, когда совсем не понимаешь языка, – обратился к тебе по-немецки этот худущий, желтолицый человек. Затем, пристально посмотрев тебе в лицо, крикнул:
– О, я Вас знаю! Вы выступали в городе Б. в Чехословакии, на митинге Единого Антифашистского Фронта. И я – от имени немецких эмигрантов. Меня зовут Альберт Штром, Не помните?
– Нет, не помню…. Всё и так достаточно ясно.
– У меня почки… Смешно. Ведь я – уролог. А здесь хорошо. Здесь даже вкусный квас дают.– Но это был не квас, а лекарство от цинги. Изобретение одного врача-арестанта – отвар из сосновых игл. Он широко применялся во всех лагерях. Кого-то из вольных премировали за это дешёвое лекарство.
– У меня свой метод лечить почечные заболевания: сахаром, – сказал Альберт Илюшке.
Вы стали ежедневно доставать больному немного сахару. Он быстро поправился, может быть, в самом деле, от "метода", и начал работать вместе с Илюшкой.
Весёлый был дядя. Собрал вокальную группу. Сам отлично пел. Особенно любил немецкие песни – Künstlerlieder.
О странах, по которым неслась чума фашизма, об угрозе мировой войны, мы знали очень мало. Михаил, помощник Маревской – не Андреевич, он молчалив и всецело поглощён медициной. Недостаточное образование не позволяет ему быть врачом, но это звание следовало бы ему дать. Когда он выходит на процедуры, ты долго смотришь ему вслед. Ты уверена, что вот-вот войдёт твой друг. Нет, не входит… Нет его больше… Нет.
Ты встаёшь и берёшь порошок снотворного. Тебе ведь всё здесь кажется сном.
Римма выпросила для тебя у одной вольной портреты Шуберта и Чаплина, вырезанные из журнала. Линчик вставил их в тонкие рамочки. Теперь они висят на стене над твоими нарами. Франц и Чарли – гении разных народов, разных веков. Бессмертные для всех народов.
… Где-то в эфире сейчас звучит "Незаконченная", где-то смотрят на экране "Огни большого города". Как это важно, люди, как важно!
Инесса собрала своему малому посылку. С волнением смотрели вы на альбомы сказок, написанных и иллюстрированных Марицей, на изящную коробку, сплетённую из соломы. Её сделал больной грузин Саго. Ещё были там сладкие жёлтые лепёшки из жжёного сахара. А для сестры – кружева, связанные милой монашкой, тётей Ульяной. Было по грустному хорошо. Инесса быстро взглянула на портрет своего обожаемого Тимирязева. Прораб Марица и Кира – ближайшие друзья Инессы.
У Саго та же болезнь, что и у Николая Островского: отнялись ноги, и происхождение болезни – то же что и у Островского: во время гражданской войны упал с лошади, повредил позвоночник. Саго всегда занят. Мастерит чудесные вещички – трубки, кольца, брошки, мундштуки, коробки из стеклышек, соломы, проволоки, картона, ну, просто, – из ничего. Вы все по очереди навещаете его. После ухода врачей фельдшер Лёвка в "вестибюле" больницы или в палатах играет на скрипке. Саго просит: "Шумана, Рубинштейна".
А болезнь Саго прогрессирует. Постепенно отнимаются кисти, пальцы. С грустной улыбкой он смотрит на вас – работоспособных, а обессиленные руки лежат на выцветшем одеяле…
И снова Новый год. 1941-й. Он не принесёт лагерникам ни освобождения, ни забвения. А дети хором поют: "В тайге родилась ёлочка…". Они тоже родились в тайге.
… Как-то утром твоя напарница по лесоповалу мимоходом бросила:
– Здесь близко кладбище наших. Ты вздрогнула, оглянулась. Кругом конвой. Дни по-зимнему тёмные. Ленивое солнце сидит над самым горизонтом. Рассуждать некогда. Ты тихо прокралась мимо конвойных, нашла среди деревьев и валежника неогороженные могилы погибших друзей. Снег такой глубокий, что они почти не видны. Засыпаны. Но ты всё же нашла: здесь под большим холмом лежат они, медики. Лежит Андреевич. Ты наломала веток и прикрыла всю могилу. Тебе мучительно хотелось вспомнить хоть начало "Реквиема" Моцарта. Но не смогла. Ты только вспомнила, что сам Моцарт тоже лежит в неизвестной общей нищенской могиле. Ты опустилась на колени и просила: "Скажите Елене, подскажите…" Потом поспешно вернулась к бригаде. Напарница всё поняла и поэтому смолчала. Да и ты говоришь об этом в первый раз – ведь это по лагерным законам был побег.
Фринберг совсем расхрабрился. Он поставил "Разлом". Сам играл адмирала. Римма Ксению, Вера-харбинка – Таню, Зубов – Леопольда, Лин и недавно появившийся у нас кореец Пак – японских шпионов, второй экономист – боцмана. Долго не удавалось "обеспечить главную роль" – Годуна. Наконец на неё кинулся, как на подвиг (а это и был подвиг) – Вася. Да, Вася. Римма переписывала ему роль и реплики крупными, разборчивыми буквами, объясняла незнакомые слова, шлифовала произношение – дикция у него чёткая. По темпераменту он абсолютно подходил к роли и "вжился в образ" с удивительной лёгкостью. Ну, а выглядел в форме "с бойца" просто неотразимым.
Лин и Пак смастерили декорации. Ты сшила костюмы. На репетиции никого не пускали, даже начальника со свитой.
Спектакль вызвал небывалый восторг. Всеобщий. Разоблачение врагов, победа народа были приняты уголовниками так, будто они сами участники борьбы. Полковник и на этот раз выразил благодарность Фринбергу – чуть не руку пожал!
Доходяги, прибывающие с трассы, сообщили: есть приказ – всячески форсировать строительство железной дороги. Разработку шахт и нефтепромыслов (открытых "нашим братом", специалистами, осуждёнными по 58-й). На лагерном жаргоне это означало – "а давай работяг". Снова стали проводиться забытые уже комиссовки. Категорийных оказалось совсем мало. Не год, не два уже прожили зеки в жестокой борьбе с голодом, холодом, фурункулёзом, дизентерией и цингой.
Заметно увеличилась за эту зиму смертность. Даже в детских учреждениях. Мамки до того помрачнели, что даже к отправке своих дролей (дружков) отнеслись апатично, как к стихийному бедствию. Отправляли, на сей раз особенно "умело", небольшими группами, ночью.
– Хоть бы скандалили, и то легче, – взорвался Мендель.
– А заметили, что наших в этапе нет?
– Правда – нет! Они, оказывается, "заслуженные". Они необходимы. Есть от чего горевать унтеру.
Метеорологической станцией, примкнувшей к Инессиной лаборатории, руководит "незаурядная личность" – историк, бывший доцент Н-ского университета. По делам службы он нередко заходит к Инессе, держится с подчёркнутым уважением, вежливо, как прилежный ученик. Физиономия у него постная, длинная. Казалось бы, такой не может нравиться женщинам. Однако в скором времени он завоевал сердце одной вашей приятельницы. Зося была образованной, умной, но вспыльчивой и своенравной женщиной. Работать она умела и любила, но обязательно на "виду". Линчик обожал ее сынишку Сашеньку, Ещё у неё была дочка, тоже Зося.
Когда историк и Зося, оба высокие и длинноносые, вместе заходили в лабораторию, то Татьяна немедленно выползала и фыркала:
– Четырёхэтажное светило и трёхэтажная мадам изволили явиться. Скажите, какой почёт!
– Кислятина, лишён всякого юмора, – определил Мендель.
Лина "поставили" помощником метеоролога.
Лесовод тайком приносил Римме в зону горьковатую прелую овсяную муку. По доносу Ваньки-Свиста, это стало известно во 2-м отделе. Начальница – Артюхина – немедленно подсунула ордер на отправку Риммы по этапу. Не вышло. Полковник хотел показать "Разлом" в подкомандировках и уж обязательно к приезду какого-то начальства из политотдела. Как тогда без Риммы? На этот раз опасность миновала. Видно, полковник дал Артюхиной кого-то другого, взамен. Отныне овсяный кисель стали варить не "дома", в бараке, а в Татьяниной теплице. Отказаться – значило признать поражение.
Потом лесовод достал Римме небольшой ножичек. Она его прятала в разные места. Чтоб не попался при обысках (они бывали часто), и чтобы никто не стащил его. Ножом пользовались многие: приятнее хлеб резать по-домашнему, чем рвать его на куски по лагерному. И вдруг – нет ножа! Римма каким-то седьмым чувством почуяла – соседка! Та, что на нарах напротив. И не ошиблась: ножик был воткнут в угол её нар. Соседка вошла и сразу заметила пропажу.
– Бл..ий потрох! – заорала она. – Да что же это такое! У Риммки нож украли, у меня нож украли! …
Старые "мастерицы" снова лепят навозные горшки. Не все, конечно. За год многие переброшены на стройки. А южанин Ракель, тот что "чай не пил" уже не смешит нас и не плачет. Лежит тихо в чужой, холодной земле....
Затем ты попала на переборку овощей. С мамками. Что ж, работёнка знакомая. Да и не на морозе в овощехранилище, где температура сносная: от -1 до +1. Все вы научились уплетать сырую бульбу, очищенную заостренной деревяшкой, сразу распознавали "сладкую". Бригадир – снова Рая. Она кормит третьего сына.
–Ты бы что-нибудь рассказала за любовь – однажды утром обратилась к тебе Рая.
Ты хотела возразить, но она тут же добавила:
– Пайку выпишу. Это уже моё дело. А ты рассказывай.
Ты стала несколько упрощенно рассказывать "за любовь". Травиата. Джильда. Мими. Кармен… Почему-то тебе припоминались именно героини опер. Может быть, от тоски по музыке…
И так в течение многих дней… Узнав об этом , часто заходил Вася и слушал так же внимательно, как бригадницы, то возмущаясь, то огорчаясь. Дело узаконилось. Они работали – ты развлекала. Рая не давала отдыха ни тебе, ни им. Всё бы ничего. Но вдруг она, явно не согласная с поведением Манон Леско, заявила:
А ну её, ты лучше Анну Каренину рассказывай…
– Ты ведь её знаешь? – спросила Анька – рыжая, будто речь шла о твоей близкой знакомой.
Тебе стало неловко. Ты всячески старалась объяснить, что это невозможно – уж очень уж очень длинная, сложная история, много персонажей. Даже что-то о социальном фоне несла. Но нет – никаких. Начинай – и всё тут.
Бригада, слушая, работала лихорадочно. Помогал даже Вася и ещё Андрей – цыган, отец маленькой Галочки, второй дочки Огородихи. Очень он любил свою Галочку, а "цыганочку" плясал – хоть в театр "Ромэн" отправляй!
Так вот: … Анна Каренина, супруг Каренин, Вронский, злосчастные скачки, Серёжа, няня, Долли, Кити, Левин, Облонский… Ты увлеклась и, рассказывая, припоминала, словно читала это совсем недавно.
Когда – уже на третий вечер, кажется, – ты дошла до печального конца романа, конца жизни Анны, Рая с возмущением запротестовала:
– Да опомнись ты! С чего это она под поезд прыгнет?! Давай другой конец! И все, как один, твердили:
– Ты что-то напутала, так не бывает
Ты была очень смущена, но сдаться не могла:
– Девушки, ей-богу, Толстой написал именно так…. Хоть и сам очень любил Анну. И пьеса так кончается, и фильм…. Сама же я видала.
– Плевать! – кричал Вася, расскажи, как следовает, чтоб ихняя любовь…
Тут уж все завизжали так, что немедленно пришлось спасать Анну и создавать ей – вне всякой логики – счастливую жизнь с Вронским, Серёжей и маленькой Анечкой. Её возвращения в высший свет никто не требовал.
Успех нового конца был колоссальный. Были и слёзы, и вопросы, и споры.
Вася гордился так, словно он подсказал тебе всю "историю" и особенно – замечательный конец.
А ты, не впервые, спрашивала себя: – Как понять этот мир уголовников, ратующих за добро и справедливость?
А дети болели. Особенно ясельные. Доступ к ним разрешался только кормящим матерям или тем, к кому благоволила доктор Митрофанова. Ты вспомнила непонятную болезнь маленькой Веруськи…. А кому понятно это? Дети все хиреют, слабеют, гибнут. Римма и Зина не находят себе покоя. Леля решила вызвать родителей, пусть заберут Женечку…
В эти дни приехал уполномоченный политотдела.
Просидев весь день в спецчасти и у начальника, что всем показалось зловещим, – он вечером посмотрел "Разлом" и распорядился на следующий вечер показать ему концертную программу. Но утром умерла Галочка – дочка Огородихи. Андрей – цыган кричал, неистово бился и успокоился только, когда ему самому разрешили уложить свою девочку в гробик. Андрей долго смотрел в застывшее личико и что-то тихо шептал на родном языке. Может… молитву, может… проклятие…. Но тут его вызвал начальник.
– Очень сожалею, но выступать тебе, Андрей, придётся. Уполномоченный приказал… – заговорил начальник. И, как бы подбадривая его, прибавил: ведь и ему известно, какой ты у нас плясун!
–Не буду, не буду! – закричал Андрей. Что я – не человек?! ... Он задрожал и, не дослушав, выбежал.
Однако выступать ему пришлось. Уполномоченный не привык отменять свои приказы.
Андрей плясал. Он сильно, даже слишком сильно бил ногами об пол. Лицо ничего не выражало, а руки болтались, как чужие. В зале стояла густая, необычная и страшная тишина. Она стала особенно заметной после того, как вынесли одного припадочного. Леля бледная и потрясённая, сорвалась в середине первой песни и убежала за сцену. Зоя танцевала соло. Чардаш. Она одна ничего не знала о яслях, о маленькой Галочке, которой больше нет.
После концерта Андрея снова вызвали. Уполномоченный хотел сам наградить танцора папироской "Казбек".
А приехал уполномоченный "не просто так". Вслед за его приездом прибыла выездная сессия лагпрокуратуры по делу убийства в корпусе нервнобольных. Подсудимые: начальник сельхоза, доктор Маревская, комендант и ещё четыре человека з/к; их обвиняли в том, что в закрытое отделение попал топор и в странной кончине Крайкова. Суд заседал в столовой и длился три вечера. Столовая была переполнена. Ни ты, ни твои друзья туда не заходили.
С начальника и доктора Маревской (она уже не з/к) сняли обвинение. Виновными в недосмотре, халатности признали убитых медиков.
– Комендант и з/к получили по 8 лет и были тут же куда-то отправлены.
– А мне так его и вовсе не жалко, – словами Швейка сказал Мендель про коменданта. Да, Пришибеева никто не жалел. Жалели остальных.
С деревьев сползал белоснежный покров. Значит, кончается и эта зима. Четвёртая. Но не кончились заболевания среди детей. Доктор Митрофанова усердно соблюдает правила санитарии. Собрав мамок в кормилке, она глубокомысленно спрашивает:
– Откуда берутся клопы?– и сама отвечает:
– Клопы берутся – от клопов.
– А откуда берётся такая зараза, как ты? Откуда погибель детям? – наперебой закричали мамки и кинулись на врачиху с кулаками.
… Небо стало прозрачным. Но в женских полевых бригадах было так тяжко и хмуро, что тебе казалось – это всё те же, прошлогодние дни, после гибели Андреевича.
Майские дни проходили под знаком великого события: досрочного открытия первой основной линии железной дороги, проложенной от городка, где пересылка, на сотни километров сквозь тайгу.
Сельхозники – те, кто чудом прожил здесь уже большой срок, – не были прямыми участниками стройки. Но было немало людей, отбывших там трудные месяцы и годы, а затем уже присланные сюда, как непригодные. "Под каждой шпалой зэк лежит" – говорили они.
Вам дали выходной день. По 200 гр. почти белого хлеба и мясное блюдо. Долгожданная амнистия для строителей не последовала. Это было так обидно, что даже самые отъявленные бандюги – отказчики не злорадствовали. А урки, превратившиеся было в работяг, снова стали отлынивать от работы и вредить.
Позже вы поняли, что упорные слухи о предстоящем "досрочном освобождении" распространялись сверху, чтобы подстегнуть зэков, повысить темпы. … Начальство всех железнодорожных участков было награждено орденами, дачами, автомашинами. Ну да, ведь это они совершили столь грандиозное дело, да ещё досрочно!
В один из майских, уже тёплых дней приехали за внучкой Лёлины родители. Леля вынесла слабенькую дочку. Два часа поговорила со своими, посадила их в повозку и убежала. Она и сама не могла понять – легче ей теперь или тяжелее. Из чердачного окошка вы долго смотрели на удаляющуюся телегу.
Не плачь, сестрица, – успокаивала ты Лелю, а она – тебя.
Высадили рассаду в поле. Но внезапно ударил запоздалый мороз, и всё зелёное богатство почернело. Пропал труд многих месяцев. Как ни была огорчена Инесса, она и тут не растерялась. У неё была запасная рассада. Правда, немного, но всё же была.
– Бесценный человек – Марица, – восхищалась Инесса. Подумать только: сама проектирует, сама сметы составляет, сама находит стройматериал и подходящих работников, сама стройками руководит. Сила, – говорю вам – сила!
Марица не меньше восхищалась Инессой:
– Везде успевает – и в поле, и на опытных участках, и в лаборатории – диву даёшься!
Узнав об этих похвалах, Инесса говорила:
– Да ну, пустяки, инструкции!
Всякое лишнее слово она так и называла – инструкции. А Марица относилась к дошедшим до неё похвалам, как к должному.
Ещё несколько дней – снова проводы: освободилась Кира. Было мучительно думать, как она, такая больная, доберётся до далёкого своего юга со строптивой, дефективной Жанночкой. Вы успокоились, лишь получив телеграмму: "Доехали благополучно. Спасибо. Обнимаю".