Киносценарий сериала

Unser Kampf – «Наша борьба»

 Подлинная история жизни Адольфа Гитлера и его предков

Серия первая – ПРОЛОГ:

 

СМЕРТЬ ПЛЕМЯННИЦЫ ГИТЛЕРА

 

 

Вторник 15 сентября 1931 года. Скромная, но ухоженная вилла Гитлера «Вахенфельд» в Оберзальцберге, Баварские Альпы.

В кабинете Гитлера его племянница Гели Раубаль (23 года) вешает телефонную трубку и выскакивает на террасу; там – домоправительница Гитлера Ангела Раубаль (48 лет) – его старшая сестра (по отцу) и мать Гели.

Гели (смеясь с оттенком издевки):

– Дядя все-таки никак не хочет оставить меня в покое! Теперь он требует, чтобы я немедленно приехала в Мюнхен. Через несколько дней он уезжает в большую поездку на север – в Гамбург и куда-то еще. Наверное, и меня хочет взять – как обычно. Так что объяснений с ним мне не избежать!

Ангела (сдержанно, но с беспокойством):

– Ты же знаешь, как он всегда заботился о тебе. Конечно, твое предстоящее замужество волнует его. А тут еще этот скрипач...

– Виолончелист, мама!..

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю! Если он еще действительно все-таки еврей...

– Мама!

– Ну ладно, все равно... Но ведь этот музыкант много старше тебя – это-то так и есть! Понятно, что Адольф беспокоится... Все-таки постарайся с дядей не спорить – так будет лучше для всех. Он ведь действительно так всегда заботился о тебе!

– Очень он о нас заботился, когда мы голодали в Вене! А он появился у нас только в двадцатом году – заехал, видите-ли, по пути! А если бы не по пути?.. И сразу начал разыгрывать из себя благодетеля! Ах этот дядюшка Алеф!..

– Зачем ты так говоришь, Гели? До этого у него самого была тяжелая жизнь, война...

– Война – конечно! Но ты же не видела его тогда целых двенадцать лет! Сама говорила – с 1908 года! А как он тогда жил? Это он теперь любит говорить, что бедствовал! А на самом-то деле – кто знает?.. Он и теперь-то любит прибедняться!..

– Ладно-ладно, успокойся, Гели! Адольф все-таки очень хороший человек, очень! И так любит тебя...

– Любит! Он любит, чтобы все вокруг подчинялись ему!.. Чем ему помешало тогда, что мы с Эмилем хотели пожениться! А ведь Эмиль был его лучшим другом! Озверел совсем!.. С тех пор я всегда чувствую себя, как в золотой клетке!..

– Гели, Эмиль Морис был, конечно, другом Адольфа Гитлера, но ведь он все-таки был у него просто шофером. И потом – эти еврейские корни у Эмиля! Разве он тебе пара?..

– Шофер не пара, музыкант не пара!.. А кто пара? Сам-то он кого из себя корчит? Художник недоделанный!..

– Гели, мужчин нужно понимать! Они же все собственники! Ты была малюткой, когда умер твой отец, и не помнишь его как следует. А вот если бы он был жив, тебе, думаешь, было бы легче выбрать мужа?.. Я-то ведь выскочила замуж, лишь когда мой отец умер! А у Адольфа нет своих детей – вот он и относится к тебе как к дочери.

– Скажешь тоже – как к дочери! Его ухаживания и так терпеть невозможно, а если бы он еще был отцом – бррр... как противно!..

– Гели, ты уж тут чересчур... Да и смотри на вещи проще! Все решится, только не нужно рубить с плеча!.. Поезжай завтра же в Мюнхен и постарайся все уладить миром. Помни: я всегда молюсь за тебя, деточка!..

Пауза. Мать и дочь смотрят друг другу в глаза. Гели уступает:

– Ладно, я завтра поеду! Сейчас позвоню ему, чтобы не дергался!

 

В это же время девятикомнатная квартира Гитлера в Мюнхене – достаточно скромная, но добротная обстановка ухоженного буржуазного дома. Кабинет Гитлера.

Адольф Гитлер (42 года), сидящий за письменным столом, положил телефонную трубку. Задумчиво смотрит на телефон. Затем, приняв какое-то решение, вынимает из ящика стола перочинный ножик, встает, кладет ножик в карман, подходит к закрытой двери кабинета, внимательно прислушивается, бесшумно раскрывает дверь, выходит в коридор, осторожно закрывает дверь за собой и крадучись идет по коридору, продолжая внимательно прислушиваться. Откуда-то доносится диалог беседующих служанок: о чем говорят – не слышно.

Гитлер доходит до закрытой двери в комнату Гели. Ключ торчит снаружи. Гитлер экспериментирует с ключем, устанавливая его в промежуточное положение: язычок замка выдвинут, но не зафиксирован жестко в запертом положении. Затем Гитлер достает ножик, раскрывает и начинает возиться с замком, не трогая ключа и стараясь отжать лезвием ножа язычок замка.

Наконец, это ему удается. Он раскрывает отпертую дверь (она открывается во внутреннюю сторону), а затем снова запирает ее, придерживая для бесшумности язычок тем же лезвием ножа. Повторяет ту же операцию во второй раз, в третий... Получается это у него все быстрее и уверенней.

Раскрыв дверь в последний раз, он замирает в двери, устремив взгляд на пустой стул, стоящий спинкой к нему, прислоненный к письменному столу Гели, стоящему у окна напротив.

Затем Гитлер снова запирает дверь – все так же, с помощью перочинного ножа, кладет ножик в карман, бесшумно возвращается в свой кабинет.

Увлеченный диалог служанок продолжался все это время.

 

Три дня спустя, утро пятницы 18 сентября 1931 года. Столовая в квартире Гитлера в Мюнхене.

За завтраком Гели и Адольф Гитлер. Выражения их лиц очень похожи: молча едят, стараясь не встречаться друг с другом глазами – устали от споров предшествующих дней. За столом прислуживают служанки – домоправительница Гитлера Анни Винтер (26 лет), Мария Рейхерт (45 лет) и Анна Кирмайр (тоже средних лет, но помоложе). Неприятная ситуация действует на них; чувствуется, что все они очень хотят услужить Гитлеру, а к Гели относятся с явной неприязнью.

Гитлер нарушает молчание и говорит (спокойно, не повышая голоса):

– Я сейчас отправлюсь в Коричневый дом – поработать над предстоящей речью. Вернусь к обеду. Я подумал – и окончательно решил: я не могу отпустить тебя в Вену просто так. Я согласен, если ты поедешь вдвоем с матерью. Тогда – да, а одной – нет; извини меня, пожалуйста.

Гели немедленно взрывается и кричит:

– Я достаточно взрослая, чтобы жить без указок матери, а тем более – без твоих указок! Как решу – так и сделаю! – и с вызовом смотрит Гитлеру в лицо.

Возникает зловещая пауза; служанки замирают в испуге. Гитлер молча старается овладеть собой.

Гели, поняв, что Гитлер отвечать ей не хочет, демонстративно вскакивает изо стола, стуча каблуками удаляется в свою комнату. Служанки снова замирают в испуге. Гитлер явно вслушивается в звук удаляющихся шагов, слегка подрагивая головой в такт шагов Гели. Ее дверь громко демонстративно захлопывается.

Служанки сочувственно смотрят на Гитлера, тот успокаивающе улыбается, смущенно пожимает плечами, встает и выходит. Они провожают его преданными глазами.

Гитлер, войдя в кабинет, усаживается за письменный стол. Отпирает ключом, вынутым из кармана, ящик письменного стола, что-то там рассматривает, снова аккуратно запирает стол, прячет ключ от него в карман и остается сидеть. Удобно устроившись на стуле, кладет часы на стол и, глядя на них, погружается в сосредоточенное проигрывание какого-то процесса в собственном воображении, отмечая кивками головы какие-то воображаемые события.

 

Еще через четверть часа. Гитлер в пальто и шляпе выходит из подъезда. К подъезду подкатывает автомобиль Гитлера, из правой передней двери выскакивает адъютант Гитлера Юлиус Шауб (33 года), одетый в коричневую нацистскую униформу, распахивает перед Гитлером заднюю дверь машины. Оба садятся, закрывают двери, машина трогается.

 

Квартира Гитлера через несколько часов.

В столовой Анни Винтер проверяет сервировку стола, накрытого на двоих. Входит Гели, у нее недовольное лицо.

– Дяди все нет?

Анни кивает головой.

– Тогда нечего ждать. Я буду обедать.

Теперь уже Анни с недовольным лицом выходит за дверь. Возвращается с фарфоровой супницей и наливает суп в тарелку Гели. Та молча приступает к трапезе.

 

Через четверть часа. Гели, закончившая обедать, встает изо стола. Анни Винтер и Мария Рейхерт возятся с посудой.

Слышен звук открывающейся квартирной двери. В столовую заглядывает Гитлер, не сняв пальто и шляпу.

– Извините, что опоздал, – говорит он. – Дела задержали. К сожалению, планы несколько изменились, и я должен немедленно выехать в Гамбург. Гоффман и Шрек заедут, как соберутся. Сейчас обедать мы не будем – поедим по дороге. Остановимся на ближайшую ночь в Нюрнберге. Вернусь после митинга в Гамбурге – не раньше, чем через неделю. Тебя, Гели, извини пожалуйста, не могу в этот раз взять с собой: путь долгий и трудный, а по дороге множество встреч и дел – ничего интересного, сплошная суета.

Обращается к служанкам:

– Соберите, пожалуйста, все как обычно.

Те вежливо кивают и собирается выйти из комнаты с посудой в руках.

Гели в гневе топает ногой:

– Стоило меня тогда вытаскивать в Мюнхен!

Выскакивает из комнаты, громко хлопнув дверью. Ударяется по коридору, затем хлопает и ее дверь.

Снова немая сцена: служанки сочувственно смотрят на Гитлера. Он смущенно улыбается. Анни нарушает паузу:

– Сейчас немедленно все соберем.

 

Еще через четверть часа. Звонок в дверь, слуги выходят в коридор, кто-то из них впускает пришедших. В квартиру входят фотограф Гитлера Генрих Гоффман (46 лет) и адъютант Юлиус Шауб; фотограф в расстегнутом пальто и в шляпе набекрень, адъютант – без верхней одежды, оба в штатском.

Гитлер, одетый в штатский дорожный костюм, тоже открывает дверь из своего кабинета в коридор. Общая толчея – здороваются и тут же прощаются.

Гитлер:

– Шауб, в машине, я вижу, тепло. Прихватите тогда мое пальто и шляпу с собой, вон они – на вешалке. Гоффман, я сейчас. Зайдите пока ко мне.

Гитлер и Гоффман заходят в кабинет Гитлера.

Шауб снимает с вешалки пальто Гитлера и накидывает его себе на плечо. Шляпу прихватывает в руку, а затем берет в другую один из приготовленных саквояжей. Еще два чемодана или саквояжа берет домоправитель Гитлера Георг Винтер (35 лет). Эти двое выходят с багажом из квартиры.

Служанки, выпустив их, замирают в ожидании, но, ничего не дождавшись, разбредаются: Мария Рейхерт – в свою комнату, это – соседняя комната с комнатой Гели; Анни Винтер, жена Георга – на кухню. 

 

В кабинете Гитлер просматривает свои бумаги и укладывает некоторые в портфель. Одновременно, отвернув лицо от Гоффмана, внимательно прислушивается к тому, что происходит за дверью кабинета. Снова раскрывается и закрывается входная дверь – это вернулся Винтер, выносивший вещи; он проходит куда-то по коридору – и снова тишина.

Гитлер подходит к шкафу, раскрывает дверцу, извлекает лежащий на полке пистолет («Вальтер» калибра 7,65 миллиметров, среднего размера), укладывает его во внутренний карман пиджака.

– А где же прекрасная племянница? – игриво спрашивает Гоффман, явно подвыпивший.

– Поссорились как всегда, – как бы неохотно отвечает Гитлер. – Видите, даже не выходит попрощаться. Впрочем, я все же загляну к ней. Пойдемте, я сейчас спущусь, – говорит Гитлер, отдает портфель Гоффману, выходит вместе с ним из кабинета, громко закрывая за собой дверь.

Гитлер говорит (немного повышенным голосом):

– Что-то ранняя нынче выдалась зима. Никогда такого не было, чтобы в это время, в сентябре, в Мюнхене был снегопад!..

Они шумно движутся по коридору. Доходят до выходной двери, Гитлер любезно выпускает Гоффмана наружу, а сам, не закрывая двери, продолжает говорить:

– Впрочем, мы едем на север, а в Германии на севере всегда теплее, чем на юге!..

Гоффман, одобрительно и подобострастно посмеиваясь, спускается с портфелем по лестнице.

Гитлер отступает назад и достаточно громко захлопывает дверь. Осматривается, видит, что находится один в коридоре, внимательно прислушивается, тихо, но не скрываясь, возвращается к своему кабинету, входит туда достаточно шумно и запирает за собой дверь на ключ.

Анни Винтер на кухне, услышав эти звуки, настораживается, а затем внимательно прислушивается ко всему последующему, не сдвигаясь с места.

Гитлер снова подходит к шкафу, раскрывает дверцу, извлекает оттуда другой пистолет (маленький «Вальтер» калибра 6,35 мм), проверяет и перезаряжает его и кладет в правый наружний карман пиджака. Затем подходит к письменному столу, снова отпирает ключом тот же ящик, что и раньше, и быстро достает предметы, раскладывая их по столу: это – перчатки, плоская бутылочка с бесцветной жидкостью, тряпочка-платок, уже знакомый нам перочинный ножик. Кладет ножик в правый карман брюк. Бросает в ящик ключ от этого ящика и, не запирая, задвигает ящик в стол.

Затем Гитлер надевает перчатки, вынимает пробку из бутылочки, выливает ее содержимое на платок, который держит в левой руке, затем затыкает свободной правой рукой бутылочку и прячет ее в левый наружний карман пиджака. Внимательно прислушиваясь, подходит к двери кабинета, тихонько отпирает ее свободной правой рукой, выглядывает и осматривается – никого не видно и не слышно. Затем Гитлер выходит в коридор, довольно громко закрывает за собой дверь, не запирая, и шагает к двери комнаты Гели, явно подражая звуку ее шагов – в левой его руке пропитанный жидкостью платок, правая – свободна.

Он распахивает незапертую дверь ее комнаты, входит, бросает быстрый взгляд на Гели, сидящую за письменным столом спиной к нему. Затем закрывает дверь и запирает ее ключом, вставленным в замок с внутренней стороны.

Этот звук слышат и Анни Винтер, и Мария Рейхерт, находящаяся в своей соседней закрытой комнате; Мария также после этого начинает прислушиваться к доносящимся звукам.

Уже закрывая дверь, Гитлер негромко говорит (она слышит, а люди в других концах квартиры – нет):

– Гели, дорогая, я зашел попрощаться.

Движения Гитлера точны и стремительны, он быстро приближается к племяннице.

Она в это время что-то писала; услышав звуки за спиной, а затем и голос Гитлера, она лишь успела поднять глаза от писанины, ожидая развития событий.

Тут он обеими руками прижимает к ее носу и рту принесенный платок и одновременно прижимает ее голову затылком к своей груди. Из руки у Гели выпадает пишущая ручка, девушка пытается сопротивляться, схватив руки Гитлера своими руками, извивается всем телом, но быстро теряет сознание.

Гитлер не довольствуется этим, а продолжает додушивать ее, продолжая затыкать ей нос и рот. При этом она постепенно сползает со стула, а он также опускается на пол. Она оказывается лежащей лицом вниз, а он, не отпуская руками ее лица, старается придавить ее всем своим телом.

Выждав несколько минут, он отпускает свою правую руку, убеждается в неподвижности жертвы, привстает на свои колени, достает маленький пистолет, приподнимает левой рукой тело Гели, снова прижимается грудью к ее спине. Примеривается правой рукой и, имитируя естественное движение руки самой Гели, плотно прижимает ствол пистолета повыше ее левой груди и стреляет.

Выстрел пистолета малого калибра, плотно прижатого к человеческому телу, оказывается почти таким приглушенным, как при искусственном глушителе. Мария Рейхерт слышит его, но он не кажется ей подозрительным и угрожающим.

Гитлер встает, тело Гели остается на полу лицом вниз, в сердцах он бьет по телу ногой.

Сразу затем Гитлер кладет пистолет на стол, освобождая руки, бесшумно распахивает окно. Идет снег, окон дома напротив не видно.

Гитлер восстанавливает свое напряженное дыхание и, принюхиваясь, ждет несколько минут, чтобы выветрились запахи от хлороформа и пороховых газов. Одновременно читает, что писала Гели – и оставляет исписанный лист на столе. Поднимает с полу и кладет рядом пишущую ручку.

Бесшумно закрывает окно, оставляя щелку с помощью специального приспособления, смонтированного на раме. Наклоняется над лежащим телом, подбирает платок и прячет его в свой карман. Вкладывает пистолет в правую руку Гели, сжимает ее так, чтобы остались отпечатки ее пальцев. Потом нажимает руками на затылок Гели, придавливая ее лицо к полу.

Разгибается, прислушивается к звукам в коридоре; там – тишина.

Подходит к двери, в последний раз оглядывается на лежащее тело. Бесшумно отпирает и открывает дверь и быстро и внимательно оглядывает коридор. Там – никого.

Ключ оставляет вставленным изнутри, но он повернут не до конца: язычок замка – снова в выдвинутом, но не жестко зафиксированном положении – в таком же, как и при экспериментах Гитлера за несколько дней до этого. Гитлер снимает перчатки, прячет их в карманы, достает ножичек, раскрывает его и запирает дверь тем же способом, что и раньше – придерживая язычок замка лезвием перочинного ножа. Затем закрывает ножичек, прячет его в карман и снова оглядывается по сторонам.

 В коридоре по-прежнему никого нет, и Гитлер решительно идет к выходной двери, продолжая имитировать звук походки Гели. Он выходит, захлопнув дверь за собою. Анни и Мария слышат этот звук.

 

Гитлер выходит к машине. Идет снег. В машине уже сидят Гоффман и Шауб. Шофер Юлиус Шрек (33 года) протирает стекла машины снаружи. Он распахивает перед Гитлером заднюю дверь, затем идет к своему месту и тоже садится.

– Ну, как дела? – полюбопытствовал Гоффман.

– Ничего, мило побеседовали, – улыбнулся Гитлер и процитировал, имитируя голос Гели: «До свидания, дядя Алеф»!

Все рассмеялись. Машина тронулась.

 

Анни Винтер выходит из кухни, заглядывает в незапертый кабинет Гитлера – там никого нет. Она подходит к двери комнаты Гели, негромко стучит – никакого ответа. Затем пытается тихонько толкнуть дверь, но она заперта. Анни замахивается постучать погромче, но принюхивается к запаху в коридоре, задумывается и возвращается на кухню.

 

Дорога довольно тяжелая; слегка порошит снег, но на дороге тут же тает, а окрестные поля покрываются легким слоем снежка.

Машина останавливается у придорожного туалета. Гитлер выходит, заходит в туалет и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, избавляется от бутылочки, платка и перчаток.

 

Под вечер того же дня, квартира Гитлера. У выходной двери одеваются, собираясь уходить, супруги Винтер и Анна Кирмайр, живущие не в этой квартире. Подходит Мария Рейхерт и говорит:

– Фрау Винтер, я стучалась в комнату Раубаль – спросить, когда она будет ужинать. Но дверь заперта и никто не отвечает.

– Она сказала мне, что уйдет в кино и что ужин собирать не надо, – заявляет Анни Винтер.

Мария Рейхерт хочет еще что-то сказать, но тут входная дверь отпирается снаружи и входит муж Марии Рейхерт (около 50 лет), живущий с нею в этой квартире. Все раскланиваются, Винтеры и Кирмайр выходят, дверь за ними закрывается.

Рейхерт снимает пальто и шляпу и целуется с женой.

 

Гитлер со спутниками доехали до Нюрнберга (порядка 160 км от Мюнхена) и выгрузились в отеле «Дойчер Хоф».

Ужин в ресторане отеля – Гитлер, Гоффман, Шауб и Шрек. Гитлер оживленно разглагольствует в своем обычном стиле, не давая никому и слова вставить. Его спутники с удовольствием едят и пьют, в то же время изображая, что внимательно слушают шефа. Тот глаголет:

– Нет, нынешняя молодежь не чтит своих родителей. В наши времена было совсем по-другому. Мой папаша, например, чуть что не так – сразу за ремень! Что мне было делать? Обычно я принимался вопить – прибегала матушка и заступалась за меня. Но в последний раз и меня разобрало: он отвешивает удары ремнем, а я громко считаю: раз, два, три!.. До тридцати двух досчитал – и тут папаша остановился: решил, видно, что его сынок совсем рехнулся. Да так это его поразило, что больше он меня уже не порол...

Речь Гитлера прерывается тем, что официанты меняют блюда.

Гитлер уставляется взглядом в свою тарелку: там лежит аппетитный поджаренный кусок мяса – явно с кровью. Гитлер судорожно глотает ртом – его тошнит. Он вскакивает изо стола и быстро удаляется.

Гоффман и Шрек удивленно переглядываются. Шауб невозмутим. Гоффман наливает себе еще бокал вина.

Гитлер вбегает в туалет, его вырывает в унитаз. Гитлер спускает воду, подходит к раковине и отмывает лицо и руки. Затем вглядывается в зеркало – и с ужасом смотрит себе в глаза.

 

Поздний вечер в квартире Гитлера. Мария Рейхерт с мужем в своей комнате в постели. Она говорит:

– Все-таки странное что-то происходит. Сейчас я опять стучалась к Раубаль – хотела расстелить ей постель на ночь. Никто не отвечает.

– Подумаешь, немного загуляла! Мама далеко, дядюшка уехал – что бы ни отдохнуть от опеки? Да и что вы, бабы, так к ней относитесь: все Раубаль да Раубаль – нет бы говорить Гели или фройлен Раубаль?! Симпатичная ведь девочка!

– Это таким кобелям, как ты, она симпатична, а на самом деле – противная девка! – говорит Мария, откидывает с себя одеяло и тушит свет.

 

Утро субботы 19 сентября 1931 года в отеле «Дойчер Хоф» в Нюрнберге. Завтрак в ресторане. Гитлер вяло тыкает вилкой в свою тарелку. Его спутники, закончившие завтракать, скучают, но не решаются поторопить Гитлера. Наконец, он встает и говорит:

– Мне еще нужно посмотреть бумаги. Тронемся чуть позже – сегодня незачем спешить.

 

То же утро в квартире Гитлера. Мария Рейхерт снова стучится в дверь комнаты Гели, затем пытается заглянуть в замочную скважину. Идет на кухню к Анни Винтер:

– Фрау Винтер, я опять стучалась к Раубаль – никакого ответа. Вчера в комнате темно было, а сейчас я заглянула в скважину – ключ вставлен изнутри!

Обеспокоенная Анни тоже стучится в дверь и заглядывает в скважину. Потом заходит в кабинет Гитлера, открывает шкаф и видит – пистолета нет на месте.

У двери Гели собираются слуги, все встревожены.

– Георг, – говорит Анни мужу, – нужно вскрывать дверь!

Тот также сначала стучит в дверь, затем тоже заглядывает в скважину и уходит. Возвращается с отверткой в руках. Отжимает язычок замка, распахивает дверь, и все собравшиеся (Георг и Анни Винтер, Мария Рейхерт и Анна Кирмайр) заглядывают в комнату: на полу лицом вниз – тело Гели; в ее правой руке – пистолет.

– Стойте здесь, – командует Георг женщинам.

Сам входит, нагибается к Гели, вынимает пистолет из ее руки, кладет рядом на тахту, пытается прощупать пульс на этой руке, встает.

– Она совсем холодная! – говорит он.

Подходит к двери. Осматривает замок.

– Действительно, – говорит он и указывает собравшимся, – ключ вставлен изнутри!

Поворачивает ключ, чтобы замок оказался совсем отпертым, выходит в коридор, оттесняя остальных, и закрывает за собой дверь:

– Больше не входите! Позвоню начальству: пускай сами разбираются.

Идет к телефону в кабинете Гитлера, набирает номер, слышит ответ и говорит:

– Это Винтер. Господин Гесс, огромное несчастье: фройлен Раубаль мертва – застрелилась. Это – самоубийство!

Выслушав последующий ответ, Георг удовлетворенно кивает, говорит:

– Есть, – и вешает трубку.

– Сейчас все явятся, – говорит он служанкам. – В полицию велели пока не сообщать.

 

Четверть часа спустя. Звонок в дверь – и в квартиру Гитлера буквально врываются его секретарь Рудольф Гесс (37 лет) и казначей нацистской партии Франц Шварц (56 лет). Они следуют вслед за Винтером в комнату Гели – и молча уставляются на мертвое тело. Затем выходят в коридор.

– Так, – говорит Шварц, обращаясь к слугам. – А теперь вы мне все расскажете, как и что здесь происходило, а я объясню вам, что вы будете говорить полиции!

– Я – к телефону. Сначала попробую разыскать шефа, – говорит Гесс.

Шварц уводит слуг в столовую, Гесс следует в кабинет.

 

Портье в отеле «Дойчер Хоф» в Нюрнберге, говорит по телефону:

– Но господин Гитлер и его люди только что отъехали!

Пауза – он внимательно слушает и отвечает:

– Какой ужас! Вы говорите, господин Гесс, что они должны ехать в сторону Байройта? Немедленно пошлю машину вдогонку – может быть получится!..

Портье вешает трубку и быстро говорит одному из слуг:

– У Гитлера несчастье: в Мюнхене застрелилась его племянница. Гитлер едет по дороге к Байрорту, вы знаете его машину. Немедленно хватайте такси, гонитесь за ним и сообщите ему. Мы должны помочь чем можем: он наш постоянный клиент!..

 

В кабинете Гитлера Гесс у телефона, говорит в трубку:

– Здравствуйте! Это Рудольф Гесс. Соедините меня, пожалуйста, с господином министром.

После паузы:

– Здравствуйте, господин министр! Это Рудольф Гесс. У нас большое несчастье. Господин Гитлер в отъезде, а сейчас в его квартире обнаружилось, что застрелилась его племянница, Ангела Раубаль. Вероятно – прошлой ночью. Это что-то личное. Гитлер будет очень переживать. Мне же хотелось обратить ваше внимание на то, что в нынешней обстановке скандал крайне нежелателен, да для него, по существу, нет и поводов. Но, пожалуйста, повлияйте, как сможете. Ни о чем незаконном мы, конечно, не просим.

Снова пауза:

– Да, конечно, понимаю. Я сам узнал только что. Сейчас же, то есть через пять минут звоню в полицию и делаю официальное заявление. Спасибо вам огромное! Всего наилучшего, до свидания!

Вешает трубку.

 

Служебный кабинет министра юстиции Баварии. Министр Франц Гюртнер (40 лет) один за столом. Он напряженно думает, затем набирает номер телефона:

– Это Гюртнер, соедините меня с Зауэром. (Пауза). Здравствуйте, господин старший комиссар. Звоню к вам по старой дружбе. Сейчас мне позвонили из квартиры Гитлера – посоветоваться. Гитлер в отъезде, а у него в квартире несчастье – застрелилась его молодая племянница. Я рекомендовал немедленно обратиться к вам, сейчас вам позвонят оттуда. Умоляю, Зауэр, журналисты попытаются раздуть из этого черт-те что, а это сейчас вовсе ни к чему в наше скандальное время. Если там все чисто, то оформите, пожалуйста, поаккуратнее. (Пауза). Но я обязательно хочу быть в курсе дела. Загляните сегодня ко мне – я буду допоздна. Если у вас какие-либо сомнения возникнут – вместе и обсудим. (Пауза). Всего вам наилучшего!

Вешает трубку.

 

В квартире Гитлера появляются новые посетители: Грегор Штрассер (39 лет) и Бальдур фон Ширах (24 года) – их впускает Гесс. Штрассер заходит в столовую и присоединяется к беседе Шварца со слугами, Ширах – в кабинет вместе с Гессом.

Гесс смотрит на часы, затем набирает телефонный номер:

– Полиция? Это Рудольф Гесс из НСДАП. Старшего комиссара господина Зауэра, пожалйста. (Пауза). Здравствуйте, господин старший комиссар. Это Рудольф Гесс, секретарь господина Адольфа Гитлера. Гитлер сейчас в отъезде, а в его квартире произошло несчастье: племянница застрелилась. (Пауза) Да, адрес правильный – Принцрегентплатц, шестнадцать. (Пауза). Да, конечно, ничего не трогали. (Пауза). Спасибо! Ждем! До свидания!

Вешает трубку.

Гесс и Ширах сокрушенно смотрят друг на друга.

– Да, попали! – говорит Ширах. – А ведь идут переговоры с Гинденбургом о назначении Гитлера рейхсканцлером!

– И вы об этом знаете? – удивляется Гесс.

Довольный собой Ширах кивает головой.

В кабинет входит Штрассер, садится за стол и что-то пишет.

– Бальдур, – обращается он к Шираху, – везите это в Коричневый дом, передайте доктору Адольфу Дресслеру в отдел прессы. Это немедленно должно быть распространено: «Господин Гитлер находится в глубоком трауре в связи с самоубийством своей племянницы» – и прочее. И сразу возвращайтесь.

Ширах берет листок и быстро выходит.  

 

На выезде из Нюрнберга неторопливо едущую машину Гитлера нагоняет стремительно мчащееся такси. Такси отчаянно сигналит и пристраивается слева к машине Гитлера. Слуга из отеля, сидящий рядом с шофером такси, делает руками отчаянные знаки; обе машины останавливаются. Слуга выскакивает из такси и говорит в открытое Шреком окно:

– Господин Гитлер! Велели передать: звонили из Мюнхена, несчастье с вашей племянницей, она, кажется, застрелилась!

Гитлер меняется в лице:

– Шрек, немедленно домой и на полной скорости!

– Спасибо, парень! – говорит Шрек слуге, закрывает окно, рывком трогает с места, лихо разворачивается на дороге и, набирая скорость, мчится назад – в сторону Нюрнберга и Мюнхена.

 

Минут через двадцать. В кабинете Гитлера те же лица: Гесс, Шварц, Штрассер и уже вернувшийся Ширах. Звонок в дверь – и появляется Герман Геринг (38 лет).

– Ну, что тут у вас? – спрашивает он.

Штрассер отвечает:

– Вот, передали сообщение прессе: «Гитлер находится в глубоком трауре в связи с самоубийством своей племянницы».

Геринг (оторопев):

– Да вы что тут все, с ума посходили, извините меня, конечно, за выражение? Подумали, небось, что это шеф ее укокошил, а теперь нужно это покрывать и изображать самоубийство? А о том вы подумали, что она – католичка, и это теперь почти не меньший скандал: она застрелилась, а теперь ее, как католичку, невозможно похоронить ни на одном католическом кладбище! Это же тоже несусветный скандал! Вот шеф будет доволен!

Штрассер (растерянно):

– Действительно, не подумали! Бальдур, звоните и ищите немедленно Дресслера: сообщение о самоубийстве должно быть изменено: это не самоубийство, а несчастный случай.

Ширах хватается за трубку и набирает номер:

– Доктора Дресслера, немедленно! (Пауза). Это снова Ширах. Доктор, сообщение уже передано прессе? (Пауза). Спасибо, теперь уже ничего не сделаешь! Пока!

Вешает трубку и обращается к окружающим:

– Опоздали! Сообщение ушло во все газеты!

Немая сцена. Штрассер хватается за голову.

– Нужно бы предупредить хотя бы слуг, – с досадой говорит Шварц.

Но тут – звонок в дверь, впускают троих в штатском. Старший (пожилой, солидный мужчина) входит со спутниками в кабинет, представляется:

– Старший комиссар криминальной полиции Зауэр, это – комиссар полиции Форстер и медицинский эксперт доктор Мюллер. Кто из вас господин Гесс, звонивший в полицию? (Гесс поднимает руку и кивает головой). Господа, кто из вас является свидетелем происшествия?

Шварц:

– Никто, только слуги.

Зауэр:

– Тогда, кроме вас (Зауэр обращается к Гессу), просьба к остальным покинуть квартиру.

Шварц:

– Конечно-конечно. Останусь, с вашего разрешения, еще только я: меня зовут Шварц, я казначей Национал-социалистической рабочей партии и в курсе всех формальных дел хозяина квартиры и его родственников – включая погибшую. Я вам явно не помешаю, как и господин Гесс. Вы к нам можете обратиться, если возникнут неясности или вопросы, относящиеся к формальной стороне, к служебным делам господина Адольфа Гитлера, фюрера партии.

Зауэр согласно кивает головой и заявляет:

– В деловых бумагах хозяина мы рыться не собираемся!

Штрассер, Геринг и Ширах, прощаясь, покидают кабинет и квартиру.

 

– Как и от кого вы узнали о происшедшем? – спрашивает Зауэр у Гесса.

Гесс:

– Мне позвонил Георг Винтер – домоправитель, единственный мужчина из квартирных слуг. Новость была такая дикая, что я сначала примчался сюда и убедился, что все так и есть, и лишь тогда вызвал полицию – уж извините!

– Ладно. Хозяину сообщили?

– Да, он уже возвращается из Нюрнберга.

– Где труп? – спрашивает Зауэр.

Гесс, приглашающе мотнув головой, ведет полицейских в комнату Гели. Распахивают дверь – и полицейские вглядываются в знакомую нам картину. Зауэр Гессу:

– Постойте здесь, – и кивает головой коллегам.

Форстер и доктор Мюллер входят, переворачивают тело лицом вверх, всматриваются в лицо Гели, многозначительно взглядывают друг на друга, а затем оборачиваются к Зауэру.

Тот тоже вглядывается в лицо трупа, и на его лице возникает брезгливая гримаса. Затем он поворачивается к Гессу:

– А пистолет так там и лежал?

– Нет. Винтер сказал, что это он нечаянно машинально взял его с пола и переложил на тахту: он наклонился, чтобы проверить – жива ли она.

– Ладно, с этого Винтера я и начну. Мои коллеги закончат осмотр трупа и места происшествия, а я займусь допросами.

 

Зауэр допрашивает слуг в столовой Гитлера, приглашая их по одному.

Георг Винтер рассказывает:

– Я работаю у Гитлера домоправителем. Сегодня в 9.30 утра моя жена, которой показалось странным, что Раубаль не вышла к завтраку, сообщила мне, что дверь ее комнаты заперта, а пистолета Гитлера, который хранился в соседней комнате в открытом шкафу, нет на месте. Я несколько раз постучался в дверь ее комнаты, но ответа не последовало. Так как мне все это показалось подозрительным, то в 10 часов я открыл запертую дверь при помощи отвертки. Дверь была заперта изнутри, и ключ все еще торчал в замочной скважине. Когда я открывал дверь, при этом присутствовали моя жена, фрау Рейхерт и Анна Кирмайр. Открыв дверь, я вошел в комнату и нашел Раубаль лежащей на полу. Она была мертва. Она застрелилась. Причину, по которой она это сделала, я назвать не могу.

 

Рассказывает Анни Винтер:

– Вчера около 15 часов я видела, как Раубаль в сильном волнении вошла в комнату Гитлера, а затем поспешно вернулась в свою комнату. Это показалось мне странным. Сейчас я полагаю, что тогда она взяла из комнаты Гитлера пистолет. Я присутствовала, когда мой муж взламывал дверь ее комнаты. Почему Раубаль лишила себя жизни, я не знаю.

 

Рассказывает Мария Рейхерт:

– Вчера около 15 часов я услышала, как дверь в комнату Раубаль закрылась. Я была в другой комнате и поэтому не могу сказать, сама ли Раубаль закрылась в своей комнате. Спустя некоторое время до меня донесся легкий шум из комнаты Раубаль, как будто что-то упало на пол. Я не придала этому особенного значения. Около 22 часов я пошла расстелить постель в комнате Раубаль, но оказалось, что ее дверь все еще заперта. Я постучала, но ответа не последовало, и я подумала, что Раубаль вышла из квартиры. Сегодня в 9 часов утра я вновь постучала в дверь, но вновь никто не ответил. Это показалось мне подозрительным, и поэтому я рассказала все фрау Винтер. Она позвала своего мужа, который затем в нашем присутствии открыл дверь, запертую изнутри. По какой причине Раубаль совершила самоубийство, я сказать не могу. В последнее время она была очень возбуждена.

 

Рассказывает Анна Кирмайр:

– Я присутствовала, когда Винтер открывал запертую дверь комнаты, дверь была заперта изнутри, а ключ все еще торчал в замке. Почему Раубаль застрелилась, я не знаю.

 

Гесс и Шварц в кабинете Гитлера. Гесс поднимает телефонную трубку, набирает номер, говорит кому-то:

– Это Гесс. Пришлите на всякий случай к подъезду квартиры Гитлера нескольких человек. Так просто пусть ни во что не вмешиваются, но дадут отпор, если кто из посторонних проявит назойливость.

 

Окраина Ингольштадта (на полпути между Нюрнбергом и Мюнхеном). Погода получше, чем накануне – снег не идет и уже тает на полях.

Двое полицейских стоят на посту. Они видят стремительно мчащуюся машину Гитлера, переглядываются между собой. Один из них достает секундомер и засекает, за какое время машина покрывает расстояние между заранее отмеченными точками.

Полицейские делают знак машине остановится, шофер подчиняется.

– Знаете ли вы, с какой скоростью ехали? – говорит важный полицейский в раскрытое Шреком окно.

 

Зауэр, Форстер и доктор Мюллер совещаются в столовой Гитлера.

Форстер докладывает:

– Вот гильза, валявшаяся на полу. Никакой предсмертной записки, хотя перед смертью она писала. Недописанное письмо к подруге в Вену: обещала сама скоро приехать туда же.

Протягивает лист бумаги Зауэру. Тот берет, просматривает, спрашивает:

– Почерк ее?

Форстер:

– Нет сомнений: спросил у слуг. Да там в столе и другие ее бумаги – сам сравнил. Все в ее комнате просмотрел; кроме этого письма – ничего интересного.

Маленькая пауза. Форстер продолжает:

– Винтер раскрывал дверь отверткой – он мне показал, как он это сделал. Кто угодно может так и отпереть дверь, и запереть ее снаружи. Я осмотрел язычок замка – он исцарапан: похоже, что дверь так отпирали не раз; Винтер это отрицает. Тогда, значит, именно так и происходили репетиции этого дела!

Все трое многозначительно переглядываются. Зауэр к Мюллеру:

– Что с осмотром тела?

Доктор Мюллер:

– То, что на лице, вы сами видели (Двое остальных кивают головами). Пуля вошла здесь – (показывает пальцем у себя на верху груди слева). Пистолет был плотно прижат к телу, даже вдавлен – есть и ожог от выстрела, и следы от ствола вокруг пулевого отверстия. Пуля пошла почти вертикально вниз и застряла совсем на выходе: легко прощупывается под кожей вверху левого бедра – (снова показывает пальцем). Уверен, что сердце при этом не задето. Пробито легкое, но аорта тоже, кажется, не задета. Что из этого следует – вы прекрасно понимаете: ведь крови на полу почти не было. (Оба других кивают головами). Больше почти ничего интересного, но еще есть кровоподтеки там, где их не должно было бы быть. Тут, например (указывает себе на правый бок).

Все трое снова многозначительно переглядываются.

Зауэр:

– Что со временем смерти?

Доктор Мюллер:

– Полная неясность. Времени с тех пор прошло немало, не меньше 17-18 часов. В комнате было прохладно: окно было приоткрыто на щелку (оборачивается к Форстеру, тот подтверждающе кивает головой), дверь в коридор сегодня не раз раскрывали. Погода в эти сутки не один раз менялась, менялось и направление ветра. Даже если окно не распахивали, то какая температура была все это время в комнате – один черт знает. Поэтому неясно, как долго остывало тело. Можно предположить очень широкий интервал – от 15 часов вчерашнего дня до 20 часов вечера. Если быстро сделать вскрытие – скажу точнее.

Зауэр Мюллеру:

– Пока запишите среднее значение: от 17 до 18 часов вчерашнего вечера.

Мюллер кивает – и вписывает в свое заключение.

Форстер к Зауэру:

– Отпечатки пальцев на пистолете будем проверять?

Зауэр:

– Кому они нужны? И без проверки ясно, что ее отпечатки там должны быть – сама ли стреляла или убийца потом прижал ее руку к пистолету. Отпечатки пальцев Гитлера могут быть, а могут и не быть – пистолет-то его, а когда он его в последний раз в руках держал – его личное дело. Еще и этот осел Винтер тоже брал пистолет в руки. А если был посторонний убийца, то вот его отпечатки наверняка должны были быть стерты до того, как он вложил пистолет в руку убитой. Так что тут никакой ясности не будет – только время тратить. А на ключе – и вовсе никаких четких следов быть не может. Проверим только, соответствует ли гильза пистолету. Да и это ничего не даст, я уверен.

Форстер:

– А узнавали: умела девица владеть оружием?

Зауэр:

– Да, это я спрашивал. Говорят, сам Гитлер учил ее стрелять – как раз из этого же пистолетика. Говорил: мало ли что, вдруг кто-нибудь когда-нибудь нападет? Говорят, что учить девиц стрельбе из пистолета – это из любимых его развлечений. Это все легко проверить – так что тут они врать не будут.

Форстер:

– А почему он этот пистолет здесь оставил?

Зауэр:

– Спрашивал и это: говорят, что с собой в дорогу он обычно берет другой – покрупней и побольше калибром. В этот раз он оставил дома и племянницу – как правило он ее берет в поездки, и пистолет.

Форстер кивает головой:

– Да, мне показали шкаф в кабинете. Там действительно несколько пачек патронов двух калибров – 6,35 и 7,65 миллиметров. Нужно проверить, есть ли у него разрешение на эти пистолеты.

Зауэр:

– Проверим, конечно, хотя наверняка ясно, что есть! Еще что-нибудь интересное имеется?

Форстер и доктор Мюллер отрицательно качают головами.

Зауэр:

– Значит, нам с вами все ясно? (Форстер и Мюллер согласно кивают). В морг я уже звонил, тело скоро вывезут. Я распорядился подъехать со двора – чтобы не создавать ажиотаж на улице. Здешнюю публику пугать не будем. Скажу, что все ясно и вскрытия не будет. О звонке Гюртнера я вам говорил – решать будет он! (Форстер и Мюллер делают понимающие мины). Оставьте мне бумаги и ступайте – проверьте разрешение на пистолеты и прочее. Никуда из конторы не уходите – ждите меня. Сдается мне, что у нас еще будет сегодня работы по горло! И помните: дело серьезнейшее – никаких протечек ни прессе, ни коллегам!

Форстер и доктор Мюллер снова согласно кивают, выходят из столовой и из квартиры.

Зауэр приглашает в столовую Гесса и Шварца и сообщает:

– Нам еще предстоит уточнить ряд деталей, но картина совершенно ясная: самоубийство очевидно и вскрытие излишне. Разрешение на погребение может быть выдано родственникам завтра, но в данном случае это скорее всего будет послезавтра: ведь завтра – воскресенье. Сейчас подъедут сотрудники похоронной службы, тело обмоют, положат в гроб и вывезут в морг на Восточном кладбище. Пистолет с найденной гильзой мы пока изъяли – проверим, из него ли стреляли, хотя это и так ясно. Вернем пистолет, очевидно, вместе с разрешением на погребение. С моей стороны просьба, когда господин Гитлер вернется, а это, надо полагать, произойдет сегодня, то ему и его спутникам мы должны будем задать вопросы о деталях их вчерашнего отъезда. Сообщите это ему.

Гесс и Шварц согласно кивают. Зауэр завершает:

– Я жду, когда приедут люди из морга. Пока можете взглянуть на протоколы допросов: не вижу в них секрета, хотя это и не положено. Вот и письмо, недописанное покойной, тоже посмотрите. Его мы пока также заберем – снимем копию, а потом вернем. Это все – тоже для соблюдения формальности. Вот моя расписка с перечислением изъятого.

Гесс и Шварц знакомятся с бумагами, внимательно их просматривая, передают Зауэру. Он поглядывает на них, скрывая неприязнь.

Шварц встает, раскланивается, пожимает руки приподнявшимся Зауэру и Гессу, покидает квартиру.

 

Через несколько минут. Звонок в дверь квартиры Гитлера. Служанки впускают Марию Фишбауэр – женщину средних лет, специалистку из морга. Она раскланивается, обращается к Зауэру:

– Машина во дворе, как вы распорядились. Как закончу – сразу увезем.

Зауэр кивает головой:

– Спасибо! Зайдемте, милочка, я скажу вам пару слов и отбуду!

Уводит Фишбауэр в комнату Гели.

 

Еще через несколько минут. Улица, подъезд дома Гитлера. Погода по-прежнему хмурая, но нет ни снега, ни дождя. У подъезда прогуливается несколько штурмовиков, они – в цивильных пальто поверх нацистской коричневой униформы.

Из подъезда выходит Зауэр. Штурмовики почтительно вытягиваются перед ним. Он делает снисходительный и дружелюбный жест рукой, удаляется по тротуару. Они расслабляются.

С другой стороны подходит молодая девушка (18-ти лет). Один из штурмовиков вежливо распахивает перед ней дверь подъезда. Она благодарно кивает головой, входит. Дверь затворяется.

– Кто это? – спрашивает этого штурмовика другой.

– Ева Браун – ассистентка фотографа Гоффмана. Говорят – новая подружка нашего фюрера.

Он подмигивает товарищам. Другой говорит:

– И что-то ей там понадобилось – в такой-то день?

 

Мария Фишбауэр в комнате Гели, снимает с ее тела остатки одежды.

Звонок в квартирную дверь. Мария слышит, как дверь отворяют, затем доносятся звуки скандала. Фишбауэр выходит и видит такую сцену: Анни Винтер едва ли не с кулаками набрасывается на вошедшую Еву Браун, а Гесс пытается ее утихомирить. При появлении Фишбауэр они замирают и уставляются на нее.

– Здравствуйте. Кто вы? – обращается Фишбауэр к Еве.

Та отвечает:

– Здравствуйте. Я – Ева Браун. Я ассистентка господина Гоффмана, фотографа господина Гитлера. Я часто бываю в этой квартире по делам. Узнала про несчастье и зашла спросить, может быть могу чем-нибудь помочь.

Фишбауэр вглядывается в лицо Евы, говорит:

– Конечно, дорогая, вы очень можете мне помочь. Заходите, пожалуйста!

Гесс и Винтер не решаются возразить.

Ева Браун вслед за Фишбауэр входит в комнату Гели и впивается взглядом в тело покойной.

 

Гесс у выходной двери примирительно говорит Анни Винтер:

– Фрау Винтер, вы сегодня так устали. Такой тяжелый, неприятный день. Но сегодня суббота, не пойти ли вам и остальным слугам отдохнуть? Если что кому нужно будет услужить, даже когда шеф подъедет, то тут ведь остается фрау Рейхерт.

Винтер явно недовольна, но вынуждена согласно кивнуть головой.

 

Через полчаса. На кухне квартиры Гитлера Мария Фишбауэр и Ева Браун допивают кофе с ликером, которым их угощает Мария Рейхерт. Последняя и себе подливает ликеру и завершает свой рассказ, обращаясь в основном к Фишбауэр:

– ... а вот вчера утром за завтраком она как завопит на него! – просто ужас!.. А он молчит – будто и не он в доме хозяин! Конечно, можно понять и ее – замуж-то хочется!.. А днем, когда хозяин с вашим (она обращается к Еве) уезжали, все было тихо, никакого скандала... А сегодня все эти собрались (Рейхерт понижает голос и указывает в сторону кабинета, где находится Гесс), и талдычили нам: что мы должны говорить, да чего не должны!..

Фишбауэр и Браун благодарят ее, встают изо стола.

– Ну, я пошла, – говорит Ева, натягивая пальто.

Фишбауэр протягивает ей руку, они обмениваются рукопожатием.

Фишбауэр:

– Спасибо за помощь, дорогая. Вы мне очень приглянулись. Я тоже пойду, позову ребят – будем гроб выносить.

Рейхерт выпускает Еву через парадную дверь, подмигивая ей на прощанье, затем выпускает Фишбауэр – через дверь черного хода.

  

Снова подъезд у дома Гитлера. Выходит Ева Браун. Жестом кокетливо прощается с штурмовиками, удаляется.

Стремительно подъезжает автомобиль Гитлера, из него выскакивает Гитлер, не обращая внимания на штурмовиков, молча и почтительно поднявших руки в нацистском приветствии. Один из них распахивает дверь – и Гитлер вбегает в подъезд.

Ева останавливается, оглядывается, хочет вернуться назад, но затем принимает другое решение и удаляется в прежнем направлении.

Прилично одетый молодой человек издали, с другой стороны улицы, внимательно наблюдает всю эту сцену и направляется вслед за Евой.

 

Гитлер взбегает по лестнице, пытается вставить ключ в замок, но его руки дрожат, у него ничего не получается. Тогда он давит на звонок – и тот заливается настойчивой трелью. Гесс распахивает дверь, и Гитлер врывается в квартиру.

– Это правда? – спрашивает он.

Гесс сокрушенно кивает головой и закрывает квартирную дверь.

– Где она?

– Ее уже уложили в гроб. Сейчас поднимутся люди из мога, вынесут гроб через черный ход, чтобы публику не привлекать, и увезут, – отвечает Гесс и указывает рукой в сторону комнаты Гели.

Гитлер входит туда, а Гесс, тихонько прикрыв за ним дверь комнаты, остается в коридоре.

 

Тело Гели в открытом деревянном гробу, положенном на тахту, рядом – крышка от гроба.

Гитлер вглядывается в лицо покойной, задумывается. Затем выскакивает в коридор, отчаянно крича:

– Боже мой, как это могло произойти! Это должно было случиться со мной!

Гитлер выхватывает из кармана пистолет, передергивает затвор и приставляет ствол к виску. Гесс бросается к нему, обеими руками хватает за руку с пистолетом, сначала направляя дуло вверх, а затем негрубо, но решительно вырывает пистолет из руки Гитлера, ставит его на предохранитель и засовывает к себе в карман.

Гитлер закрывает лицо руками и захлебывается в рыданиях. Гесс протягивает к нему руки, успокаивающе кладет на плечи. Гитлер ответным движением прижимается к груди Гесса и продолжает рыдать на его плече; они стоят, обнявшись.

Слышен стук в дверь черного хода. Гитлер и Гесс прервают объятие. Гитлер входит в свой кабинет, закрывая за собой дверь. Гесс идет открывать дверь на черный ход.

Входят Мария Фишбауэр и два дюжих молодца.

 

Гитлер в кабинете прислушивается к тому, как гроб закрывают крышкой и выносят мимо двери его кабинета. На лице Гитлера выражение облегчения.

Слышно, как хлопает дверь черного хода.

Гесс заходит в кабинет. Гитлер решительно задает вопросы (Гесс – единственный из соратников, с которым Гитлер на ты):

– Как это обнаружилось?

– Утром она не вышла к завтраку и не отвечала на стук. Винтер открыл дверь отверткой, и слуги увидели ее мертвой на полу, с пистолетом в руке. Он позвонил мне, мы со Шварцем примчались, я сразу затем позвонил Гюртнеру.

Гитлер удовлетворенно кивнул и продолжил:

– Видел ее кто-нибудь после нашего отъезда?

– Нет, никто, только фрау Винтер то ли видела, то ли слышала, как фройлен Раубаль после вашего ухода заходила в кабинет и, возможно, взяла там пистолет. Больше никто этого не заметил.

– Это твои предположения?

– Нет, старший комиссар криминальной полиции Зауэр дал нам со Шварцем прочесть протоколы, так что это точно. Самоубийство очевидно – вскрытия не будет.

– А когда наступила смерть?

– Точно не ясно, так как прошло много времени, но врач написал, что предположительно вчера между 17 и 18 часами – когда Винтеры уже ушли. Рейхерт что-то слышала, но, кажется, раньше, однако о выстреле не подумала.

– А где слуги сейчас?

– Отпустил всех, кроме фрау Рейхерт. И она, видно, сейчас спряталась у себя. Они все очень переживают за тебя!

– Прессе сообщили?

– Да. Сначала Штрассер передал сообщение о трауре в связи с тем, что твоя племянница застрелилась, а потом пришел Геринг и сказал, что лучше было бы, если это подать как несчастный случай. Но было уже поздно.

Пауза.

Гитлер:

– Теперь я знаю, кто мне настоящий друг!

Пауза. Гесс несколько обижен.

Гитлер:

– Моей сестре позвонили?

– Нет, без тебя не решились. Позвонить сейчас?

Гитлер задумывается, затем говорит:

– Не надо, я сам позвоню.

– Зауэр еще просил сообщить, когда вы приедете. Он хотел зайти и задать всем вам несколько вопросов.

– Хорошо. Спустись вниз и пошли за ним в полицию кого-нибудь из наших людей – они там толпятся. А ко мне пришли Гоффмана. Я пока позвоню к сестре в Оберзальцберг.

Гесс явно колеблется. Гитлер это замечает, говорит:

– Да за меня не беспокойся, я уже держу себя в руках. Когда ее выносили, я почувствовал и понял: это – конец, это – навсегда... Остается жить и бороться!..

Гесс все-таки в нерешительности. Гитлер, видя это, говорит:

– Чего там! Ведь и пистолет мой у тебя в кармане, а другого-то нет?

Гесс кивает:

– Унесли. Оставили расписку, обещали вернуть.

Гитлер:

– Ну вот видишь!..

Гесс перестает колебаться, шагает к Гитлеру, они снова обнимаются. Гесс выходит из квартиры.

Гитлер сосредотачивается, его лицо становится скорбным, он снимает телефонную трубку, набирает номер и говорит:

– Это Гитлер. Соедините меня с моей резиденцией в Оберзальцберге!

Пауза. Затем Гитлер жалким, срывающимся голосом:

– Ангела, дорогая, ужасное несчастье. Я вчера уехал. А сегодня мне в Нюрнберг сообщили, что Гели застрелилась. Зачем она так – совершенно не понимаю! Дорогая, только не волнуйся, хотя что это я говорю?.. Сейчас я уже здесь, видел ее в гробу. Приезжай скорее, у меня совершенно нет сил!..

Пауза. Вешает трубку. Взгляд у Гитлера совершенно трезвый, но озабоченный.

 

Гоффман вдвоем с Гитлером в его кабинете.

– Гоффман, – говорит Гитлер, – мы знакомы много лет – и не мне вам что-то объяснять. Вы знаете, какой сейчас напряженный момент и как излишни всяческие скандалы. Вы знаете, что я вас выпроводил вниз, а затем прощался с Гели. Получается, что я последний, кто видел ее живой, а это не очень здорово – возможны инсинуации. Если вас об этом не спросят, сами не вылезайте, но если спросят, то скажите, что мы из квартиры выходили втроем: вы, я и Гели. Она нас проводила и вернулась с лестницы назад.

– Но если кто-то видел, что это не так?

– Меня никто в квартире не видел, когда я проходил по коридору, а потом, распрощавшись с нею, выходил – это я вам гарантирую. Ее – тоже не видели до вашего и моего ухода, да и после тоже. Составили протоколы – их смотрел Гесс – и там ничего такого нет, никто ничего другого не видел. А смерть ее наступила существенно позднее нашего отъезда.

– Тогда – порядок, – говорит Гоффман.

– И предупредите Шауба и Шрека, чтобы они не очень упирали на то, что я вышел много позднее вас.

– Постараюсь!

 

Зауэр в кабинете Гитлера.

Гитлер совершенно спокоен. Он и Зауэр не стесняясь в упор рассматривают друг друга.

Гитлер рассказывает:

– Моя племянница сначала изучала медицину в университете, но затем поняла, что медицина не привлекает ее, и начала брать уроки пения. Она могла бы уже скоро выступать перед публикой, но чувствовала себя пока не готовой к этому шагу и потому собиралась продолжить обучение у одного профессора в Вене. Я согласился с этим при условии, что ее мать, которая живет в Берхтесгадене, поедет с ней в Вену. Вероятно, это рассердило ее, но внешне я не заметил признаков возбуждения, и когда я уезжал, она попрощалась со мной довольно спокойно. Как-то раз, давно, она сказала... что не хотела бы умереть естественной смертью. Она могла легко взять пистолет, так как знала, где я храню свои вещи. (Пауза). Ее кончина сильно тронула меня, ведь она была единственной родственницей, которая жила рядом со мной...

Зауэр:

– Спасибо, у меня больше нет вопросов.

 

Зауэр снова в столовой квартиры Гитлера, допрашивает Гоффмана.

Зауэр:

– А сами вы видели племянницу шефа вчера?

– Конечно. Когда мы уже выходили, она сама вышла и проводила нас до лестницы. Сказала на прощание: «До свидания, дядя Алеф! До свидания, господин Гоффман!»

– У меня больше нет вопросов, благодарю вас.

 

Там же Зауэр допрашивает Шауба.

Шауб:

– Нет. Сам я не видел племянницу шефа, когда поднимался в квартиру.

Зауэр:

– Гитлер и Гоффман вышли вместе?

– Ну, точно не скажу: я был занят – укладывал вещи, но шеф сел в машину последним – дверь ему открывал Шрек, котоый возился с оконными стеклами – их заносило снегом.

 

Зауэру отвечает Шрек.

– Я точно не помню, вышли ли Гитлер и Гоффман одновременно. Я прогревал машину и очищал окна: снег на стеклах таял, но все окна, кроме, понятно, передних – с очистителями, были плотно покрыты каплями воды – ничего не разглядеть. Так что я уж старался. Позднее, по дороге, на ветру было полегче – все-таки  стекла обдувались воздухом. Так что точно не скажу. Первым из них, наверное, спустился Гоффман, а за ним – шеф: я ему сразу открыл дверь – и поехали. (Маленькая пауза). Мне понятны ваши вопросы, господин старший комиссар. Но у нас все чисто: подъехали вчера в 14.30, загрузились, они там распрощались, выехали мы около 15-ти. Вовремя, по такой погоде, были в отеле в Нюрнберге – там нас все видели, вплоть до отъезда сегодня. Как нас развернули – я уже рассказал. А на обратном пути в Ингольштадте заплатили штраф за превышение скорости – шеф велел гнать. Протокол этот в Ингольштадте наверняка имеется – так что и тут все в порядке: мы катались, и к ее смерти никакого отношения не имеем. В 14.30 сегодня были уже снова здесь.

– Спасибо, больше нет вопросов.

 

Вечер той же субботы, 19 сентября. Кафе в Мюнхене.

За столиком Ева Браун и тот молодой человек, что наблюдал за ней у подъезда Гитлера. Ева заметно пьяна, у нее прекрасное настроение, она с удовольствием кокетничает.

Молодой человек:

– Какой удачный вечер! Я так рад знакомству с вами! Вы такая очаровательная девушка (Ева игриво хихикает) и такая умная – с вами так приятно раговаривать. Но вы мне так и не хотите рассказать, что же там стряслось в квартире у этого Гитлера, где вы сегодня были!

– Да, вам расскажешь!.. Вы же репортер и потом все это в газете пропишите, да еще всякой гадости добавите, а потом и меня приплетете!..

– Ева, как можно?! Чтобы я так – про вас? Да никогда в жизни! Если вы мне что-то и сообщите, то все останется между нами. Мы, журналисты, никогда своих секретов не выдаем, никогда не сообщаем, кто и что нам говорил. Кто бы с нами иначе делился секретами? Тем более: я и вы! Неужто вы думаете, что я могу вас предать?..

Видно, что Еву саму разбирает: хочется поделиться новостями, вовсе не неприятными для нее. Но она не решается. Встает изо стола:

– Спасибо вам, но мне уже пора! До свидания!

Молодой человек, не теряя надежды:

– Зачем же прощаться? Я вас провожу!

 

Тот же вечер. Служебный кабинет Гюртнера в Министерстве юстиции Баварии. Гюртнер вдвоем с Зауэром.

Гюртнер отодвигает к Зауэру бумаги, принесенные последним, и говорит:

– Значит, вы утверждаете, что все эти сведения и заключения рассыплются как карточный домик, если произвести медицинскую экспертизу трупа?

Зауэр кивает головой. Гюртнер задумывается, затем снова спрашивает:

– Вы абсолютно уверены, что это не самоубийство и не несчастный случай, а убийство?

Зауэр:

– При том, что мы выяснили – никаких сомнений! Могу поклясться на Библии!

Гюртнер снова задумывается, потом говорит:

– Тогда немедленно приступайте к вскрытию: хотите прямо сейчас, хотите ночью или завтра с раннего утра – это как вам удобнее, но так, чтобы этого никто из посторонних не заметил. Категорически распорядитесь, чтобы в морге к телу никого чужих не допускали. Лучше выставьте охрану – ну, не мне вас учить! Завтра, хоть это и воскресенье, жду к полудню окончательных результатов. Встретимся здесь же. Вот вам разрешение на вскрытие – на всякий случай. Но постарайтесь его никому не показывать: о вскрытии, тем более – о результатах, пока никто не должен знать! Завтра, если ничего непридвиденного не случится, верните эту бумагу мне.

Кладет на пачку бумаг, принесенных Зауэром, еще одну. Зауэр укладывает бумаги в папку, они прощаются рукопожатием, Зауэр выходит.

 

Вечером того же дня. Гитлер, как зверь, бегает по кабинету. Наконец, подбегает к телефону, набирает номер:

– Гоффман! Сестра еще не приехала, а я не в силах здесь один оставаться. Поедемте вместе к друзьям в Санкт-Квентин на Тегернзее. Приезжайте со Шреком немедленно, умоляю. Мне здесь не выдержать!

 

Скромная спальня в квартирке Евы Браун. Она в постели все с тем же репортером. Страстная сцена, сопровождаемая совместными стонами. Затем пауза.

Ева зажигает свет, закуривает сигарету, говорит:

– Боже мой! Так замечательно мне еще никогда не было!

Молодой человек ласково и нежно ее гладит. Потом тоже закуривает сигарету. Молча лежат рядом, курят, разглядывая потолок. Он говорит:

– Вот теперь и мне уже пора: в редакции ждут репортажа.

Хочет встать, но Ева хватает его за руку:

– Подожди, побудь еще немного! (Она кладет его руку к себе на грудь). А я тебе расскажу все, о чем ты спрашивал. Но только обо мне – ни-ни!..

Она игриво грозит пальчиком.

Молодой человек надувает щеки, комически изображает серьезное лицо и поднимает правую руку в жесте клятвы. Глаза у него горят азартом.

Ева смеется, потом говорит значительным голосом:

– Слушай, что я расскажу!.. 

 

Около полудня следующего дня, воскресенья 20 сентября 1931 года. Служебный кабинет Гюртнера.

Гюртнер и Зауэр вдвоем. Гюртнер просматривает бумаги, принесенные Зауэром, говорит:

– Да, картина совершенно ясная. Теперь каждому из слуг можно предъявить обвинение в убийстве – и они заговорят совершенно по-другому. Можно будет восстановить все до секунды – и этот фигурант вычислится однозначно, никакой суд его не спасет!

Зауэр:

– Можно приступать к допросам?

Пауза. Гюртнер внимательно вглядывается Зауэру в лицо, говорит:

– Зауэр, мы знакомы не один год, и вы знаете, как я к вам отношусь. Я же сразу постарался привлечь к этому делу персонально вас. Не хотелось бы, чтобы у вас осталось впечатление, что я на вас давлю. Тем более – как я это могу сделать: вы же подчиняетесь другому министру. Но поверьте мне: дело гораздо серьезнее, чем это вам может показаться. Обстановка в стране сложнейшая, экономический кризис не прекращается, море безработных, все недовольны. Красные пытаются наступать по всем пунктам, Москва их поддерживает, и во что это выльется – никто не знает! Только Гитлер может теперь справиться с этими коммунистами. Нам, остальным, это просто не под силу – увы! У нас – от социал-демократов до монархистов – разброд и шатания! Нас много: мы – уверенное большинство, но все мы обессилены раздробленностью и слюнтяйством. Гитлер – другое дело: своих он умудряется держать крепко. Мы должны его использовать – это единственный шанс. Теперь именно с этим Гитлером связана масса надежд отнюдь не нацистских погромщиков и убийц, а честных, трезвых и здравомыслящих людей. Но допускать Гитлера к власти – это, сами понимаете, огромный риск, это просто игра с огнем! Если такой тип дорвется до власти – он может натворить что угодно!

Пауза. Гюртнер всматривается в лицо Зауэра и продолжает:

– Но без него, повторяю, нам с коммунистами не справиться! Однако, чтобы использовать этого Гитлера, нужно его иметь, а то, о чем вы сейчас рассказали, уничтожает его без остатка. Понимаете вы это?

Зауэр отвечает:

– Да, конечно.

Пауза.

Гюртнер продолжает:

– Но, с другой стороны, теперь – при всех этих документах (кивает на бумаги Зауэра) – Гитлер становится для нас совершенно безопасен: мы мгновенно сможем уничтожить его, когда захотим. Это медицинское заключение никогда не утратит свою силу. Мы примем меры к тому, чтобы и до тела этой несчастной никто не смог бы потом добраться – и оно навсегда останется в нашем распоряжении. И слуги никуда пока не денутся: если Гитлер не заподозрит угрозы, исходящей от нас, им ничего не угрожает! Допросить их можно будет и позже, а теперь это только насторожит Гитлера и заставит его избавляться от свидетелей – а нам это ни к чему! Так что спешить нам – и вам! – совершенно некуда. Это дело всплывет тогда, когда будет нужно: когда придет момент избавляться от Гитлера. Но пусть до этого он для нас очистит Германию от красного сброда, а заодно – от еврейского засилья!

Пауза.

Гюртнер:

– Вы видите, никто не собирается спасать эту мразь, этого убийцу от ответственности. Но он нужен нам сейчас – незапятнанным и дееспособным. Потом он не уйдет от возмездия. Готовы ли вы, Зауэр, действовать вместе с нами?

Зауэр молчит.

Гюртнер:

– Я понимаю, вам нелегко. Ваша совесть полицейского не позволяет вам покрывать убийцу. Но ведь это только временно! Верите вы мне?

Зауэр (с трудом):

– Да!

Гюртнер:

– Тогда – по рукам?

Они пожимают друг другу руки.

Зауэр:

– Что мы должны теперь делать?

Гюртнер:

– Это (указывает на бумаги) я оставляю у себя. Тела никто теперь не должен видеть. Вы возвращаетесь в морг и проследите за тем, чтобы тело было упаковано и прочно запаяно в свинцовый гроб. Так с ним ничего теперь не случится. Уверены ли вы в молчании своих подчиненных?

– Да, конечно. Они – люди надежные и верят мне. А что будет с гробом потом?

Гюртнер:

– Его похоронят на Центральном католическом кладбище в Вене.

Зауэр поражен. Гюртнер видит это, усмехается:

– Ничего, все будет в порядке!

Зауэр:

– А что будет с прессой?

Гюртнер:

– Думаю, что ничего. Какие-то слухи они, конечно, напечатают, но, если ваши люди никак не протекут, то никаких подробностей у прессы не будет. Впрочем, это выяснится только завтра: в субботние газеты ничего не успело попасть, а по воскресеньям газеты у нас, слава Богу, не выходят. Ну, за дело!

Они снова пожимают друг другу руки. Зауэр тяжелым шагом выходит из кабинета.

 

Утро понедельника, 21 сентября 1931 года.

Местечко Санкт-Квентин на Тегернзее. Вилла Адольфа Мюллера – владельца типографии, где печатается нацистская газета «Фолькише Беобахтер». Гитлер один на террасе в домашней одежде.

Входит Ганс Франк (31 год), ведущий юрист НСДАП. У него в руках – пачка газет. Франк крайне озабочен.

Гитлер (с любопытством):

– Ну, что там?

Франк:

– Во всех газетах на все лады – о самоубийстве. Вот, например, «Мюнхенер Нойсте Нахрихтен» (читает): «Самоубийства: в квартире в Богенхаузене женщина 23 лет, студентка, совершила самоубийство. Несчастная девушка – Ангела Раубаль – была дочерью сводной сестры Адольфа Гитлера... Причины самоубийства не выяснены. Согласно одной версии, фройлен Раубаль познакомилась в Вене с одним певцом, но дядя запретил ей ездить в Вену. Другие предполагают, что девушка наложила на себя руки, потому что она хотела стать певицей, но чувствовала, что ей не хватает таланта».

Гитлер (взбешен):

– Это все Грегор Штрассер – это он запустил сплетню о самоубийстве! Никогда ему этого не прощу!.. А теперь эти грязные писаки выуживают сведения по всем подворотням от всех знакомых и незнакомых!.. Меня, конечно, постарались ко всему этому приплести!..

Франк:

– Погодите, это еще что! Вот что пишут наши замечательные социал-демократы в «Мюнхенер Пост» (читает): «В пятницу, 18 сентября, вновь произошла сильная ссора между господином Гитлером и его племянницей. Какова была причина этой ссоры? Жизнерадостная девушка 23 лет, занимавшаяся музыкой, хотела поехать в Вену. Она хотела обручиться. Гитлер был категорически против этого. Они сильно повздорили. После ссоры Гитлер покинул квартиру... Нос погибшей девушки был сломан... на теле было обнаружено множество тяжелых телесных повреждений... Господа из Коричневого дома обсудили между собой, что говорить представителям власти и прессы о мотиве смерти Гели Раубаль. Они пришли к выводу, что смерть Гели следует представить как результат краха артистических надежд». 

 Гитлер (в полном бешенстве):

– Вот это подкоп! Но ведь это кто-то из близких, а скорее всего – из полиции! Позвоните к этому прохвосту Гюртнеру: он же обещал, что все будет шито-крыто!

 

То же утро. Мрачный Зауэр в своем служебном кабинете в полицейском управлении Мюнхена. На столе перед ним – пачка газет. Зауэр размышляет, с отвращением поглядывая на телефон.

Телефонный звонок. Зауэр поднимает трубку:

– Зауэр! (Короткая пауза). Здравствуйте, господин министр.

Пауза подлиннее. Зауэр еще сильнее мрачнеет. Говорит:

– Да, я, конечно, в курсе. Конечно, это моя недоработка, целиком беру на себя. Я найду утечку. Думается, все не так безнадежно: пресса больше никакой пищи не получит – это я вам гарантирую, а из того, что уже вышло – многого не выжать. Я как раз сейчас с этим разбираюсь, как закончу – доложу. Думается, не позже, чем через 2-3 часа. (Снова пауза) Благодарю вас, всего хорошего.

Вешает трубку, поднимает ее заново, набирает номер, слышит ответ, говорит:

– Это Зауэр. Госпожа Фишбауэр, с нетерпением жду вас в моем кабинете!

Вешает трубку.

 

Снова вилла Адольфа Мюллера на Тегернзее. Франк и заметно успокоившийся Гитлер.

Франк:

– Так или иначе, нужно писать опровержение.

Франк садится за пишущую машинку. Гитлер вдохновляется:

– Сейчас продиктую!

Ходит по комнате – сначала молча. Потом решительно диктует, все более возбуждаясь. Франк профессионально стучит на машинке:

«1. Это неправда, что я „поспорил“ либо „сильно поссорился“ с моей племянницей Ангеликой Раубаль в пятницу 18 сентября 1931 года или до того.

2. Это неправда, что я „был решительно против того“, чтобы моя племянница поехала в Вену. Правда в том, что я никогда не был против запланированной поездки моей племянницы в Вену.

3. Это неправда, что моя племянница собиралась обручиться в Вене, или что я имел что-то против помолвки моей племянницы. Правда в том, что моя племянница, которую беспокоило то, что она еще не готова к тому, чтобы выступать на публике, хотела поехать в Вену, чтобы проконсультироваться с одним педагогом по поводу возможностей ее голоса.

4. Это неправда, что 18 сентября 1931 года я покинул свою квартиру „после сильной ссоры“. Правда в том, что не было никакой ссоры, не было нервозности, когда в тот день я уходил из квартиры».

 

Кабинет Зауэра. Входит Мария Фишбауэр. Сухо приветствуют друг друга, но заметно, что они близкие друзья.

Зауэр спрашивает, тыча пальцем в газету:

– Твоя работа?

Фишбауэр (агрессивно):

– С чего ты взял?

– С того, что про нос и, главное, про травмы на теле знали только ты и доктор Мюллер. Ты укладывала эту Раубаль в гроб в субботу, ты и ассистировала Мюллеру при вскрытии, ты и упаковывала ее в свинцовый гроб в воскресенье.

– Во-первых, когда я была одна, то я не все время была одна – мне помогали и другие сотрудники; одной, как ты знаешь, со всем этим не управиться. Во-вторых: а почему не Мюллер?

– Потому что он никогда в недержании языка не уличался!

– А я, значит, уличалась?

Зауэр:

– Знаешь, когда я тебя вызывал, у меня еще были сомнения. Но теперь, когда я вижу, как ты отбрехиваешься, я все сомнения утратил! Давай, сознавайся!

Пауза.

Фишбауэр (сдается):

– Прости, ты прав. Но тут такая странная история приключилась... Не знаю, как и рассказать...

Зауэр (гораздо мягче):

– Расскажи, как получится!

Фишбауэр:

– Ладно... Только ты тогда в субботу ушел из квартиры Гитлера, звонок в дверь – и является эдакое чудо: брюнеточка с рыженкой, 18-ти лет, смущенная, нахальная и бесстыжая – я как бы увидела себя сто лет назад. Ева Браун, ассистентка фотографа Гоффмана, который как раз с Гитлером ездил. Эта ведьма Винтер пускать ее не хочет, Гесс по-другому держится, но тоже бы не пустил. А она говорит: пришла чем-нибудь помочь. Я и впустила ее: чувствую, что-то не так, и мне по-женски захотелось узнать – что же. Я ее пригласила – и они не осмелились возразить. Гесс прямо тут же, во избежание дальнейших свар, выставил почти всех слуг из квартиры. Ну, а девчоночка мне действительно помогла, повозились мы вместе с полчаса, я одна так бы легко не управилась...

Зауэр:

– Я же тебе велел одной работать, чтобы лишних глаз не было!..

Фишбауэр:

– Виновата, но так уж получилось! Зато и я из нее все вытрясла. Она себя считает подружкой этого Гитлера – еще с октября двадцать девятого. Представляешь, ей сейчас восемнадцать, а тогда – всего шестнадцать было!.. Да этого Гитлера просто за растление малолетних нужно посадить! И вот, что-то у них, как она считает, неладно шло. Как она думала, из-за соперницы – этой самой Гели. И когда та застрелилась, как ей рассказали, – слухи-то быстро разбежались по всему этому нацистскому муравейнику! – то она и не выдержала: прибежала своими глазами убедиться. Так что и нос, и травма на боку – это она своими глазами видела. Я ее, конечно, предупредила, чтобы не трепалась, но до нее явно не дошло. Тут я, конечно, сильно маху дала: понадеяться на разум такого ребенка! Надо было ее сразу тебе заложить – ты бы на нее впечатление произвел, тебя бы она послушалась. А так, что теперь с этой девчонкой будет – нацисты-то ее не помилуют?

Зауэр:

– Ты бы лучше позаботилась о том, чтобы тебя помиловали!.. Объясни к тому же, откуда эти подробности о ссоре Гитлера с племянницей и о шишках из Коричневого дома? Это ведь только во время моих допросов и обсуждалось, и наблюдалось воочию, а ни тебя, ни этой Евы тогда не было.

Фишбауэр:

– Ну это-то просто. Когда мы эту работенку закончили, то вижу: ребенку совсем плохо. Я – к единственной оставшейся служанке, моей тезке Рейхерт. Она нас на кухне кофе с ликером и отпоила – больше ликера, чем кофе. А этой Рейхерт тоже страсть как потрепаться с кем-то хотелось, а кроме нас уже никого и не было. Вот она все эти подробности и выложила. А потом Ева ушла – Гитлера еще не было. Да я и сама его не видела, хотя уже говорили, что он приехал.

Зауэр:

– Все ясно. Девчонку под подозрения может подвести Гесс, но он, похоже, джентльмен – и этого не сделает. Рейхерт ее не выдаст – самой придется в трепливости сознаваться. Винтер – может, но она толком почти ничего об этой Еве сказать не сможет, да и вряд ли рискнет: все-таки пассия шефа! Самая большая опасность для Евы в том, что она сама трепаться не перестанет. Но тут ты права – и я сам ею займусь. Нам этот треп – ни к чему, да и ей здоровее будет! А сейчас мы составим и твое заявление, и заявления твоих коллег из морга о том, что ничего, кроме огнестрельной раны, все вы не видели. И доктор Мюллер побольше напишет подробностей и про нос, и про прочее, отвергающее все эти якобы инсинуации. Сейчас захватим доктора Мюллера, заедем в морг и все устроим, а сразу потом я этой Евой займусь. Выйди пока, мне еще позвонить нужно.

Фишбауэр выходит. Зауэр набирает телефонный номер:

– Господин министр! Я во всем разобрался. Утечку обнаружил. Это не со зла и не сознательно получилось. Один ассистент что-то видел или слышал, а потом с подружкой поделился своими фантазиями. А та еще и с репортером из «Пост» спит. Репортер свой источник не выдаст и свою информацию подтвердить не сможет, а с этой стороны я канал прочно прикрыл, да по нему ничего и не может больше поступить. Прочие сведения – это уже наверняка из Коричневого дома; пусть Гитлер сам там порядок наводит, так и скажите ему или его людям. Мы немедленно составим заявления от каждого из медиков, имевших прямое или косвенное отношение к трупу: никто из них не видел ничего, кроме огнестрельной раны, а сплющенный нос – это от долгого лежания на полу. Все это завтра будет в газетах. Ничего больше газетчики не получат – и заткнутся. (Пауза) Да, я тоже надеюсь. В ближайшую пару дней все это прояснится, но я уверен, что все теперь под контролем. (Пауза). Еще раз спасибо! Всего наилучшего! 

 

Еще через три дня, четверг 24 сентября 1931 года.

Центральное кладбище в Вене. Погода плохая, моросит дождь. Публики на кладбище почти нет.

Закрытый свинцовый гроб у могилы, разрытой для погребения. Рядом родственники в трауре: мать покойной Ангела Раубаль, ее сын – Лео (около 25 лет), младшая дочь Эльфрида (21 год), младшая сестра Гитлера Паула (35 лет); особняком стоят представители Гитлера – тоже в траурном штатском – Эрнст Рем (43 года) и Генрих Гиммлер (около 31 года).

Пожилой католический священник, пастор Йоганн Пант, читает заупокойную молитву.

 

Тот же день. Пивная в Мюнхене. Посетители пьют пиво и слушают радиоприемник, установленный в зале: идет трансляция митинга из Гамбурга, выступает Гитлер.

В дальнем углу, подальше от приемника, сидит Зауэр, пьет из кружки пиво. Вся последующая беседа проходит за этим столиком; поэтому содержание речи Гитлера не слышно, слышен лишь его голос с характерной манерой выступления. Посетители пивной эпизодически выкрикивают вопли одобрения – как и публика, присутствующая на самом митинге; иногда стучат ногами по полу или кружками по столу.

К столу Зауэра подходит Генрих Мюллер (31 год), секретарь политического отдела Мюнхенского полицейского управления. Зауэр вежливо приподнимается, они здороваются рукопожатием, Мюллер снимает пальто и шляпу, вешает на вешалку у стола, присаживается. Зауэр знаком руки распоряжается принести пива пришедшему.

– Вы меня пригласили, чтобы обсудить это убийство в запертой комнате? – спрашивает Мюллер.

– Почти угадали, – говорит Зауэр. – только какая же она запертая, если ее и открыли отверткой, и так же могли и закрыть?

– Вот как? – удивляется Мюллер. – А подробнее?

– Чего уж тут подробнее – про отвертку я все сказал.

– Но кто же ею воспользовался?

– А, обычный призрак.

– ???

– Ну, конечно, не совсем обычный. В тот день, в пятницу, вы наверное в курсе, Гитлер с утра поссорился с племянницей – это было и в газетах (Мюллер кивает головой), Гитлер днем уехал, а после его отъезда в квартире оставались племянница и слуги – посторонних в квартире не было. На следующий день ее нашли застреленной – и тут обычные версии: убийство, самоубийство, несчастный случай. Выстрела никто не слышал, что и не удивительно: пистолет был плотно прижат к телу, а карманный «Вальтер» и так негромко хлопает; что-то, конечно, слышали, но за выстрел не приняли – бывает. Если это самоубийство или несчастный случай – то такое могло произойти в тот вечер когда угодно. Самоубийство не очень вытанцовывается: нет обычной предсмертной записки, хотя покойная перед смертью как раз писала; на столе – недописанное письмо к подруге в Вену. Причем покойница написала, что скоро тоже приедет туда. Все это довольно странно, но с девицами, которым давно пора замуж, бывает и не такое.

Кельнер приносит кружку пива Мюллеру. Мюллер:

– А что со временем смерти?

Зауэр:

– Врач поставил время смерти между 17 и 18-ю часами пятницы, но ведь это было сделано порядка через 17-18 часов после смерти. Кстати, у меня как раз тогда возникло желание побеседовать с вами по этому делу. Знаете, почему? (Мюллер смотрит вопросительно). Потому что в тот день дежурным врачем был как раз ваш однофамилец – Мюллер. Очень много вас, Мюллеров, в наше время развелось! (Мюллер усмехается). Но вот если это было убийство, то оно могло произойти только до отъезда Гитлера: после, повторяю, посторонних в доме не было, а все эти слуги в убийцы не годятся – я к ним постарался внимательно приглядеться, а мой опыт в этом отношении – вы знаете какой! Хотя они и не ангелы, конечно. Особенно эта стерва – экономка Винтер: врет с полоборота!

Пьют пиво. Позднее несколько раз, без излишних церемоний, пустые кружки на этом столике заменяются на заполненные. Зауэр продолжает:

– Так вот, о призраке. Он возник следующим образом. Последними из отъезжающих из квартиры вышли, как считается, Гитлер и Гоффман – фотограф Гитлера; вы, наверное, его знаете? (Мюллер кивает). Вот он, я думаю, врет: говорит, что и племянница их проводила. Я на этом заостряться не стал – даже Гитлера об этом не спросил. Потому что, похоже, тут-то и возник призрак. Слуги слышали – Винтер даже и видела, но она это-то точно врет! – что когда эти двое хлопнули дверью, якобы выходя, то сразу затем от этой двери чьи-то шаги прошли в кабинет Гитлера, что-то там сделалось, затем шаги прошли к комнате племянницы, дверь к ней распахнулась, а потом заперлась, потом там что-то на пол упало, потом шаги опять по коридору к выходной двери – и та в последний раз захлопнулась. Понятно, что слуги думали, что это племянница – больше некому, да и шаги, похоже, по звуку подходили – вот это, конечно, очень интересно! Но вот когда наутро она обнаружилась в своей комнате мертвой, то тут, понятно, возникли сомнения: если накануне это была она и вышла из квартиры, то когда же она вернулась? Тут-то они все и завертелись – и четкого ответа, что она выходила из квартиры, я не получил. К тому же их инструктировал до моего допроса этот тип – Шварц, знаете его? (Мюллер кивает). Так что, вполне возможно, вовсе не она шагала по квартире. А тут еще шофер и адъютант – они тогда ждали внизу – мнутся: не хотят говорить, вышел ли Гоффман вместе с Гитлером или они выходили порознь. Так что картина для меня стала ясной: никто в квартире призрака не видел – только слышали, и все думали, что это – племянница. Но у призрака, конечно, никакой гарантии не было, что его никто не увидит – могли и увидеть. И кого бы при этом увидели? Понятно – Адольфа Гитлера! Только он один и мог перемещаться по своей квартире так, что это ни у кого не вызвало бы подозрений, если бы увидели. Подумаешь – хозяин еще немного задержался! Только показания при этом были бы несколько другие.

Мюллер:

– Но это может только доказать, что Гитлер был последним, кто видел племянницу живой – больше ничего!

Кельнер заменяет кружки пива. Зауэр:

– Да, вы правы – на этом обвинение в убийстве не построишь. Разве только скандал в прессе. Но тут уже другие вещи заиграли. Точнее, они сразу заиграли – это я потом до призрака додумался. А загвоздка вот в чем: если он ее убил, то почему это так легко у него получилось: зашел к ней, убил, она даже не сопротивлялась, и никто ничего не слышал? А ведь она была девка здоровенная, спортсменка. Перед возвращением в Мюнхен она со своим братом целую неделю по горам лазила – так мне уже ее мать рассказала.

Мюллер:

– Ну, это не трудно понять – сыграл эффект внезапности. Ведь непохоже, судя по всему, что она ждала нападения с его стороны, тем более – убийства. Это ведь удивительное дело, и я теперь понимаю, почему вам захотелось обсудить это со мной. Но она, даже после ссоры с ним, не должна была удивиться и испугаться, если он зашел попрощаться – тут-то он и напал! Вот мне кельнер только что кружку поменял, а я даже и не обернулся в его сторону. Он вполне мог меня застрелить!

Зауэр:

– Да, он мог вас застрелить – и вы напрасно так кельнерам доверяетесь! Но он не смог бы вас так просто задушить – вы бы с ним при этом все кружки на столе перебили бы!

Мюллер:

– А!!!

Зауэр:

– Вот то-то! Девочка была не застрелена, девочка была задушена – вот так! – и Зауэр обхватил своими руками свой нос и рот.

Зауэр продолжает:

– И мы, я и коллеги, это увидели сразу – очень характерные пятна на ее лице! Застрелиться-то она могла, а вот так задушиться – никогда!

Мюллер:

– А другое происхождение пятен возможно? Падая, например, ударилась лицом об пол?

Зауэр:

– Нет, рисунок пятен очень характерен. Но, интересно, что такое впечатление хотели создать: кончик носа расплющен – убийца пытался деформировать рисунок пятен, прижав голову лицом к полу!

Мюллер:

– Лихой парень!.. Ну тут тогда еще возможен несчастный случай: девочка била себя пистолетом по лицу, а он нечаянно и выстрелил!..

Зауэр:

– Я всегда говорил, что ценю ваш юмор, Мюллер! Ну, а теперь всерьез, и тот же кельнер для примера сгодится – он и застрелись вас не смог бы так, чтобы это сошло за самоубийство. Если он выстрелит с расстояния – это услышат вокруг. Если он прижмет к вам дуло плотно – то при этом вы, скорее всего, будете сопротивляться.  И в том, и в другом случае, если направление ствола не будет полностью соответствовать версии самоубийства, то это – провал всего замысла. Да и вообще с первого выстрела можно и не застрелить насмерть – тем более свободно движущегося человека, даже сидящего на стуле. Абсолютно безошибочный единственный выстрел можно сделать только в труп или в еще живого человека, но чем-то или кем-то полностью обездвиженного. Тут стреляли в труп, что тоже было видно сразу на месте – крови почти не вылилось. Сердце уже не работало, когда произошел выстрел. Ведь пуля не задела сердца – это врач и без вскрытия определил: по направлению от входного пулевого отверстия, на груди, до бедра, где пуля застряла почти под кожей – и легко прощупывалась. Не совсем было ясно, задета ли аорта, но и при пробитой аорте дело не могло бы ограничиться внутренним кровотечением, если бы сердце работало. Тело бы лежало в луже крови, а этого не было – в том-то все и дело!

Зауэр и Мюллер с чувством отхлебнули пива.

Мюллер:

– Я правильно понял, что это еще не все? Что у этого удушения еще один секрет – так просто оно бы не получилось?

Зауэр:

– Ценю вас, Мюллер! Вы уже все поняли: чтобы так легко задушить, почти без сопротивления, нужно было еще и другое. Я сам сначала даже подумывал, что одному человеку с такой работенкой не справиться – и душили вдвоем: Гоффман с Гитлером или, если хотите, Гитлер со своим домоправителем Винтером. Но потом сообразил, что это невозможно: грохоту все равно не избежать, вдвоем – тем более. Да и о призраке я тоже сообразил: он мог действовать только в одиночку, а иначе это не призрак, а целая банда убийц, издающая соответствующий шум! А после такого шума все слуги не вели бы себя так спокойненько – до самого утра. Конечно, одному с этим удушением не справиться – если не применить хлороформ. Помните, не так давно большевики в Париже так своего генерала Кутепова уворовали прямо на улице?

Мюллер:

– Да, конечно. И хлороформ легко бы обнаружился при вскрытии. Потом бы вы приперли всех слуг обвинением в убийстве – и они бы раскололись как миленькие, призрак был бы точно вычислен! Но откуда здесь взялся хлороформ – вы не проверяли?

Зауэр:

– Нет, но это и неважно – тут возможностей хватало: и адъютант Гитлера Шауб в прошлой жизни торговал медицинскими препаратами и оборудованием и сохранил, конечно, свои профессиональные связи и навыки. И зять этого Гоффмана – практикующий врач. И с Гоффманом, и с Шаубом Гитлер как раз и встречался в пятницу до полудня – непосредственно перед тем, как внезапно решил уехать из Мюнхена. Так что тут возможности очевидны – и при подробном следствии они непременно вылезли бы наружу.

Мюллер:

– Но вы же все-таки не стали проводить такого подробного следствия? Почему?

Зауэр:

– А вот это-то и есть то, для чего я вас и пригласил на разговор. С убийствами-то в запертой, как вы изволили выразиться, комнате я и сам привык разбираться – вы уж извините старика! А вот о том, что происходило вне этой комнаты, я и хотел посоветоваться с вами. Ведь политика – это по вашей части.

Пауза. Пьют пиво. Кельнер заменяет кружки.

Зауэр:

– Сейчас расскажу, с чего для меня началось это дело. Звонит мне Франц Гюртнер – наш обожаемый баварский министр юстиции – и говорит, что ему только что позвонили, а мне, в полицию, позвонят через несколько минут: Гитлер в отъезде, а в его квартире застрелилась молодая племянница. Обстановка скандальная: у Гитлера много врагов, и могут раздуть все, что угодно. Очень, говорит, это нежелательно. Поэтому, говорит, если все там очевидно, то вы, пожалуйста, постарайтесь все это официально поглаже представить. Но в любом случае хочу – это он хочет! – получить, говорит, от вас подробный личный доклад. Я и рассказал ему потом примерно то же, что и вам. Вот Гюртнер-то и объяснил мне, что сейчас этого Гитлера крайне невыгодно выводить на чистую воду: нужно использовать силу нацистов, чтобы подавить красных и поприжать евреев. Поэтому уговаривал меня оставить все шито-крыто, а потом, говорит, с Гитлером посчитаемся. Признаться, я не очень-то в это поверил: подумалось, что уж чересчур хитрая получается комбинация. А может, это только предлог – чтобы мне зубы заговорить, а на самом деле просто хотят этого прохвоста от ответственности отмазать – мало ли почему, хотя бы за взятку? Я даже в воскресенье подумывал: а не наплевать ли мне на этого Гюртнера и не продолжить ли дело самостоятельно: черт с ней, с карьерой, ежели что – все равно мне скоро на пенсию. Да и этот сопляк-фюрер, извиняюсь, задел меня за живое: будет теперь воображать, что смог обдурить такого матерого волка, как я! Но потом я сдрейфил. А теперь вот решил у вас об этом проконсультироваться: ведь и нацисты, и коммунисты – это же по вашей части. Что скажете?

Мюллер (задумавшись):

– Вопрос непростой. Гюртнер у нас министром юстиции с двадцать второго года, путч двадцать третьего был при нем. Та же «Мюнхенер Пост» как раз в двадцать третьем большой скандал учинила: опубликовали, что Рем – второе лицо у нацистов! – гомосексуалист. Вот была потеха! А после путча это именно Гюртнер распорядился судить Гитлера в Мюнхене, а не в Лейпциге, что, как тогда предлагали, было бы объективнее. Но в Лейпциге обстановка для подсудимых была бы явно похуже, да и по тамошним местным законам Гитлеру за антигосударственный путч грозила смертная казнь. Поговаривали, что Гюртнер тогда не за Гитлера радел, а старался прикрыть от расследования баварские верхи, которые стояли за Гитлером. Но факт остается фактом – Гюртнер и прочие респектабельные политики уже давно стоят горой за Гитлера... Так что нового тут ничего нет. И похоже, что Гюртнер с вами не лукавил.

Пьют пиво.

Мюллер:

– Но вы не пояснили, что вас так испугало в воскресенье? Такое ваше заявление довольно странно прозвучало: вы ведь совсем не трус – говорю это вам не как комплимент!..

Зауэр:

– Ладно, скажу и это. Насчет своей трусости – я же перед вами не кокетничаю. Знаю хорошо, что вы правильно поймете: вы ведь еще мальчишкой военным героем были, так что должны знать, что такое настоящий страх. (Мюллер понимающе кивает головой). Кстати, Мюллер, а почему это вы свои Железные кресты никогда не таскаете? (Мюллер корчит кислую рожу). Ладно, дело ваше, да и не о вас теперь речь. А испугался я тогда, когда труп уложили в свинцовый гроб, чтобы отвезти в Вену – и Гюртнер сообщил, что эту мнимую самоубийцу похоронят на католическом кладбище! Это ведь не Гюртнер распорядился! Вы же сами католик, Мюллер, и прекрасно понимаете, что церковные похороны самоубийцы – великий грех. Среди священников, между нами, тоже хватает преступников: то кто-нибудь монашку в углу прижмет, то кто-то запустит руку в церковную кассу!.. Конечно, преступников там поменьше, чем в полиции. Но ведь никакой преступник-полицейский не будет помогать грабителям средь бела дня выносить мешки с деньгами из банка! Не будет и католический пастор хоронить человека, о котором прописано во всех газетах, что он самоубийца – и никакой Гюртнер здесь не поможет, тем более – в Вене, а не в Мюнхене. У меня какие-то сомнения еще до понедельника оставались, но потом-то все мюнхенские газеты прямо о самоубийстве завопили. Я и сам после этой «Мюнхенер Пост» должен был опубликовать аргументы против версии убийства. Это же все в Вене не могли не читать! (Мюллер кивает). Я в эти дни следил за ситуацией, и знаю, что это не самодеятельность: похороны в Вене обсуждались и с австрийским консульством, и разрешение на приезд Гитлера давалось в самой Вене – и с немалым скрипом. Вмешательство в это дело произошло с очень высокого верха! Тут я уже совсем испугался: стало ясно, что это я не Гюртнеру собирался бросить вызов, а кое-кому посильнее, и тут уже уходом на пенсию не очень-то отделаешься!.. Да, но вот только сам Гитлер в Вену не поехал!

Мюллер:

– Как так?

– А вот так: похороны в Вене сегодня (Зауэр смотрит на часы), вот – уже наверняка завершились, а Гитлер – вон он, в Гамбурге! – указывает рукой в сторону радиоприемника.

Зауэр продолжает:

– И решение о похоронах не мог принять какой-нибудь венский настоятель кладбища – при таких газетах-то! Кто и почему принял такое решение?

Мюллер:

– Кто принял решение – не скажу вам, потому что не знаю, а почему – понять нетрудно: вы же сами объяснили Гюртнеру, что эта Гели убита! И вам, и Гюртнеру решили поверить – разве вы этого не заслуживаете?..

Пауза, заполненная пивом. Кельнер снова меняет кружки. Зауэр:

– Значит, если все так сильно схвачено, то это они нам с вами всерьез готовят? – и Зауэр снова указал рукой на радиоприемник, из которого продолжает изрыгаться речь Гитлера.

– Похоже на то, – отвечает Мюллер.

– Бррр... Этого убийцу!..

Они снова сосредоточенно пьют.

– А почему, вы думаете, Гитлер в Вену не поехал? – спрашивает Мюллер.

– Он туда приедет послезавтра – и маршрут, и время согласованы с австрийским правительством: ведь Гитлер там – нежелательный иностранец. Формально не сегодня, а именно послезавтра – из-за этого митинга (Зауэр снова указывает на радиоприемник). Митинг был уже давно назначен и почему-то оказался очень важен.

Мюллер кивает и говорит:

– Ходят слухи, что теперь состоится встреча Гитлера с Гинденбургом. Речь идет о рейхсканцлерском кресле для Гитлера.

– Даже так?

Мюллер:

– Так, но, как мне кажется, старый господин еще до этого не дозрел: вряд ли ему с первого взгляда понравится этот Гитлер!.. Впрочем, поживем – увидим!

Пьют пиво.

Мюллер:

– А почему же Гитлер не поехал на похороны? Ведь и их можно было отложить на послезавтра? Ведь эта племянница теперь в таком гробу, что никак не протухнет!

Зауэр:

– Вот это – очень интересный вопрос, Мюллер. И я вам на него попробую ответить, а потом задам вам другой. По-моему, Гитлер просто не может встретиться со своей сестрой – матерью этой Гели, и оттягивает это дело со дня на день. Ведь вечером в субботу он укатил с Гоффманом на Тегернзее, тоже, кстати, к вашему однофамильцу, Адольфу Мюллеру, который их газету печатает. С Тегернзее – прямо в Гамбург, и так до сих пор и не виделся с матерью убитой. Я вам скажу, Мюллер: я внимательно разглядывал этого типа, думал о нем, собирал о нем сведения: ему, похоже, совсем не легко совершать убийства. Я видел его в субботу – и он вполне владел собой, совсем заправский головорез! А вот мне передали недавно, что в первые два дня после открывшейся смерти племянницы он вообще ничего не ел. Его все случившееся все-таки очень проняло, а готовиться к убийству тоже, наверняка, было непросто. Он-то, может быть, даже и на войне никого не убил. Он ведь, по всему заметно, не трусливый парень, но поначалу ему пришлось быть санитаром – вот он и насмотрелся на кровь. Потом, когда он уже сделался ветераном и мог в значительной степени влиять на свой служебный профиль, он стал посыльным при штабе. Кстати неясно: а почему он не поступил в офицерскую школу – его же сразу должны были бы принять – при его-то регалиях после первого года войны. Не знаете? (Мюллер пожимает плечами). Его нередко посылали в пекло и, похоже, он недаром заработал два Железных креста – как и вы. Но он, повторяю, возможно никого не убивал. Ведь на войне так бывает, не так ли?

Мюллер кивает:

– Я-то, как раз, поубивал немало – я ведь пилотировал бомбардировщик, но я не видел в лицо никого из мною убитых – и не думаю, чтобы это доставило мне удовольствие. Вот потом, на нашей с вами службе, крови я нагляделся!

Зауэр:

– Вот я и хочу сказать: у этого Гитлера вовсе не крепкие нервы, но очень богатое воображение – наверняка он много фантазирует. Ведь это убийство – вовсе не на почве любовной страсти? (Мюллер пожимает плечами). Скажите, а он не импотент? Этим-то вы давно должны были поинтересоваться!

Мюллер:

– Трудно сказать, но тут определенно не без странностей. Со взрослыми женщинами он явно не поддерживает интимных отношений, по крайней мере – регулярных. Да и в нерегулярных он не замечен: поговаривают, что заметно побаивается венерических болезней. Но около него почти всегда вертятся совсем молоденькие девочки, почти – подростки. А потом он с ними легко расстается, хотя они это нередко переживают. Еще до Гели была такая Мицци или Мими. Сейчас она замужем, и представляете: как раз три недели тому назад она ворвалась в квартиру Гитлера, слуги ее не хотели пускать – они и растрепали об этом! – провела с Гитлером ночь, потом они ездили на воскресенье на Тегернзее, но что-то у них опять не сложилось – и она снова пропала, но вполне живая – это я проверял. А сейчас у него сверх того уже второй год новая подружка – Ева Браун, ассистентка этого Гоффмана, тоже, я думаю, долго не продержится... (Всматривается в лицо Зауэра). Что, я что-то не то сказал? (Зауэр молчит). Ну, я вижу, вы теперь в окружении Гитлера прочные корни пустили!.. Так или иначе, но с этой Гели, по всем канонам Гитлера, сюжет уже исчерпался. Да и она, вроде бы, уже была не склонна это переживать, а лишь рвалась на свободу.

Зауэр:

– Вот-вот. И при таких обстоятельствах его борьба за племянницу, даже если он в нее тайно влюблен, не имела ни перспектив, ни смысла, и вообще не вписывается в его стиль поведения. И все же он ее убивает, причем в обстановке, когда ему, и не только ему, а всем этим Гюртнеру и иже с ним, нужно беречь моральную чистоту и репутацию Гитлера как зеницу ока – ведь примитивных убийц в рейхсканцлеры не назначают! Это же ведь серьезно – вы же это сами авторитетно подтвердили! А он – убивает! Почему? Вот в чем мой вам вопрос!

Мюллер:

– Знаете, по-моему на этот вопрос не смогла бы ответить и сама племянница – потому и допустила, что ее убили. Притом никто ничего вокруг совсем не понимает: если убили, то почему? Я и сам шел на встречу с вами и тоже гадал, о чем же пойдет речь – об убийстве всерьез и не думалось! И газеты обо всем этом заткнулись – в сегодняшних почти ни полслова. И дело тут, как теперь понимаю, не в опубликованных опровержениях и разъяснениях: просто никто ничего понять не может, а потому и все фактики, какие всплыли, ни к какому делу не подошьешь!

Зауэр кивает головой.

Пьют пиво. Мюллер продолжает:

– Я же скажу теперь об этом так: если мы имеем дело с настоящим преступником, а это, похоже, так и есть (Зауэр кивает головой), то это убийство очень смахивает по смыслу на то, что убрали свидетеля. А свидетелей, как вы знаете, убивают иногда притом, что они сами даже не подозревают, свидетелями чего же они являются (Зауэр снова кивает головой). Похоже, что все дело в несостоявшемся замужестве этой девочки: ведь такие ничего не скрывают от мужей – при счастливых-то браках, а вот что именно она расскажет про своего дядюшку и как это покажется совершенно постороннему человеку – вот в чем вопрос. Ведь Гитлер однажды уже расстроил ее брак – с его шофером Эмилем Морисом, казалось бы совсем близким и доверенным лицом – ан нет! И другие близкие друзья Гитлера, насколько мне известно, знают очень мало о его прошлом, о прошлом его семьи. И его автобиография, эта «Майн Кампф», написана невероятно скупо: там нет имен даже его отца и матери, даже сестер, теперь хорошо известных, вообще нет ничего о родственниках, о друзьях детства и юности, даже о фронтовых товарищах, хотя всякие подробности рассыпаны там в изобилии! Так что на самом деле вполне может оказаться, например, что дед Гитлера был пиратом, а мать – скупщицей краденого или содержательницей борделя!

Зауэр:

– Неужто вы читали эту галиматью?

Мюллер:

– Читал, и вам тоже советую. В «Майн Кампф», например, написано, что Гитлер переехал из Вены в Мюнхен летом 1912 года – и это притом, что Гитлер, как говорят, ничего не забывает!

– А на самом деле?

– На самом деле – я проверял по полицейским данным – он приехал из Вены не в 1912 году, а 26 мая 1913 года. Неплохо?

Зауэр:

– Совсем неплохо! Классическое ложное алиби! Что-то этот молодец там в Вене натворил!

Мюллер:

– Вот видите? А эта девочка угрожала, сама, наверное, этого не понимая, увезти какие-то сведения о дядюшке, и не куда-нибудь, а в ту же Вену! Она же несколько последних лет крутилась в самом его ближайшем окружении, да и от своей матери многое могла слышать. А он же карьерист, каких не часто встретишь! И вот теперь, именно в связи с той напряженнейшей обстановкой, какая сложилась вокруг Гитлера, и могло ему померещиться, что больший риск для его карьеры состоит не в том, чтобы убить ее – с опасностью разоблачения, а в том, чтобы отпустить ее на полную свободу!.. Вот это-то, очевидно, и оказалось той задачей, которую он принудил себя решать!

Пауза. Оба напряжены настолько, что оставили кружки с пивом.

Мюллер продолжает:

– Причем в одном варианте опасность ему грозила только гипотетическая: девчонка если и могла его предать, то вряд ли знала, как и чем это сделать! И узнала бы позже – большой вопрос! Но, возможно, могла предать, даже и не желая этого – просто выдав какой-то его секрет, всей важности которого она не понимала. А в другом варианте у него был очевидный проигрыш: он шел на ее убийство, а ведь он, наверное, все-таки любил ее, или, во всяком случае, очень хорошо к ней относился – этому есть масса свидетельств. Вот он и решал, вот он и решил!

Зауэр:

– И при этом, как вы тоже теперь понимаете, он заведомо-таки проиграл, хотя, наверное, еще и не подозревает об этом!

Мюллер молчит с сомнением. Потом говорит:

– Но рано или поздно он это узнает. Притом едва ли его решение оказалось правильным – с его же точки зрения!..

Зауэр:

– Но что же может скрываться в его прошлом?

Мюллер:

– Вот этого мы сейчас не знаем. Но даст Бог – узнаем или сами догадаемся. Поживем, как я уже говорил, – и увидим!..

Допивают пиво.

Зауэр:

– Ну ладно, на сегодня все ясно, пора по домам. Я вас пригласил, я и плачу за пиво. Мюллер, я рад, что не ошибся, решившись на нашу встречу! Вы далеко пойдете!

Мюллер (усмехаясь):

– При одном условии: если все, о чем мы говорим, остается между нами!

Зауэр:

– О чем говорить? А станет о чем – еще поговорим!

Мюллер:

– Спасибо!

Они пожимают друг другу руки.

Из радиоприемника продолжает раздаваться речь Гитлера.

 

Еще через два дня. Суббота, 26 сентября 1931 года, Вена.

К Центральному кладбищу подъезжает машина Гитлера. В отдалении внимательно приглядывает за происходящим группа австрийских полицейских.

Гитлер с букетом цветов в руках выходит из машины и входит на кладбище.

Уставший Шрек откидывается на спинку сиденья и тут же засыпает. Гоффман и Шауб также не выходят из машины.

На кладбище пустынно. Гитлер в полном одиночестве подходит к свежей могиле, где похоронена Гели, над могилой – временный деревянный крест. Вокруг – шикарные фамильные склепы. Гитлер присоединят свой букет к прочим цветам, возложенным к могиле.

Стоит несколько минут, погруженный в раздумье. Собирается уходить – и видит невдалеке священника, Йоганна Панта, наблюдающего за ним.

Гитлер подходит, здоровается вежливым поклоном. Священник осеняет его крестным знамением. Затем говорит:

– Так уж случайно получилось, сын мой, что именно я оказался теперь настоятелем этого кладбища.

– Да, мне сообщили об этом, – говорит Гитлер.

– Это повлияло на твое решение похоронить племянницу здесь?

Гитлер (довольно с вызовом):

– Вы же знаете, что это решали другие!

Пауза.

Священник:

– Давно мы не виделись.

Гитлер:

– Да, уже почти двадцать лет.

Священник:

– Ты был в Вене в двадцатом году, но ко мне не зашел.

Гитлер молчит.

Священник:

– Давно ли ты был на исповеди?

– Не был с тех пор, как мы с вами не видались! Да и в чем мне исповедываться? – Гитлер криво усмехается.

На этот раз молчит священник.

Гитлер круто поворачивается и уходит.

Священник крестит его вослед.

 

10 октября 1931 года, Берлин. Приемная рейхспрезидента фельдмаршала Пауля фон Гитденбурга.

За столом двое напротив друг друга: Гинденбург (84 года) и Гитлер. Напряженно смотрят в лицо друг другу.

Гинденбург завершает паузу:

– Ну ладно, благодарю за ваш визит, всего хорошего!

Гитлер встает, его лицо растерянно. Пытается как-то попрощаться, но Гинденбург даже не приподнимается и не подает руки. Гитлер отвешивает неловкий поклон, поворачивается и уходит, споткнувшись на выходе об край ковра и потеряв из-за этого равновесие. Дверь за ним закрывается.

Гинденбург тяжело смотрит ему вослед, затем сам с трудом набирает номер и говорит в трубку:

– И не присылайте ко мне больше этого богемского ефрейтора! Что вы вообще в нем нашли?

Слушает ответ. Говорит с иронией:

– Ах не богемский, а австрийский! Ну, это – совсем другое дело!

Завершает решительно:

– Но и при этом я едва ли переменю свое мнение о нем!

Вешает трубку.

 

Через несколько дней. Гитлер в своем кабинете в Мюнхене. Сидит в полной прострации с отрешенным выражением лица.

Слышен звонок в квартирную дверь. Затем дверь в кабинет приоткрывается, кто-то просительно заглядывает. Гитлер делает вялый приглашающий жест рукой. Входит пресс-атташе Гитлера Эрнст Ханфштангль (44 года), у него в руках пачка газет.

Ханфштангль:

– Здравствуйте, господин Гитлер!

Гитлер кивает в ответ.

Ханфштангль, сочувственно:

– Все переживаете? Ничего: в первый раз не получилось, в следующий получится!

Продолжает после паузы, с долей насмешки:

– А вот я сейчас могу вас повеселить: у вас в Англии племянничек обнаружился! Что же вы мне о том никогда сами не говорили?

Гитлер, мгновенно встрепенувшись:

– Как так?

Ханфштангль:

 – А вот так! Смерть вашей племянницы (делает скорбную сочувственную мину) растревожила-таки весь этот международный журналистский курятник. Кто-то из англичан тоже подсуетился – вот они племянничка и отыскали. Пишут, что это сын вашего старшего брата, который как будто еще в 1895 или 1896 году бежал из дому – от вашего отца и вашей матушки. В 1909 году он оказался в Ирландии – там и женился, на англичанке. Вот вам и племянничек: натуральный англичанин Уильям Патрик Гитлер! Он теперь и раздает интервью о своем знаменитом дядюшке – о вас, значит! Да и его папаша ныне здравствует – не то в Гамбурге, не то в Берлине!

Гитлер (в крайнем беспокойстве):

– И что же он рассказывает?

Ханфштангль:

– Племянник? А что он может рассказывать? Он же ничего не знает: с вами никогда не знался, да и своего папашу невесть когда видел!

Пауза.

Гитлер задумывается, затем говорит с нетерпением:

– Спасибо вам, Ханфштангль. Вы меня действительно взбодрили. А у меня срочные дела: нужно готовить новые речи.

Гитлер встает, они прощаются рукопожатием.

Ханфштангль выходит из кабинета и из квартиры.

Гитлер, дождавшись чтобы за Ханфштанглем захлопнулась дверь, набирает телефонный номер:

– Привет, Гесс! Пожалуйста, немедленно ко мне!

 

Гесс стоит в кабинете Гитлера, а тот бегает по комнате и кричит во гневе:

– С какой осторожностью я постоянно скрывал свои личные дела от прессы! Эти люди не имеют права знать, кто я такой. Они не должны знать, откуда я и из какой семьи происхожу... Даже в своей книге я не позволил себе ни слова об этом, и тут вдруг они случайно находят моего племянника. Начинается вынюхивание, подсылаются ищейки, которые выискивают следы моего прошлого!..

Пауза.

Гитлер несколько успокаивается. Останавливается, говорит:

– Рудольф! Немедленно организуй доставку сюда этого племянничка. Пригласи вежливенько от моего имени, сорганизуй деньги на дорогу, пообещай еще – только пусть он сразу же едет! Нечего ему там торчать, распинаться перед англичанами!.. Заодно разыщи и моего братца – Алоиза Гитлера. Его тоже поскорее сюда доставь!

 

Примерно через неделю.

В кабинете Гитлера: сам Адольф Гитлер, Гесс, Алоиз Гитлер (49 лет) и Патрик Гитлер (около 21 года). Все, кроме Адольфа Гитлера, стоят; Адольф прохаживается по комнате. Алоиз Гитлер крайне напряжен и сосредоточен. Патрик Гитлер расслаблен; ситуация явно доставляет ему удовольствие.

Адольф Гитлер (обращаясь к Алоизу):

– ... и ты прекрасно знаешь, что ты не брат мне: мой отец женился на твоей матери, потом родилась законная дочь – Ангела, вот она-то моя сестра. А тебя он усыновил, уже женившись, а от кого ты родился – не известно!

Алоиз молчит, заметно оскорбленный. Патрик говорит с иронической усмешкой:

– Дядя, вы же знаете, что это не так! Документов и свидетельств у меня нет, но я охотно поищу их в Вене, Линце и где понадобится. И зачем вам от родни отказываться?

Гитлер остолбенел от неожиданности, затем задумался, вглядываясь в лицо племянника. Чувствуется, что этот молодой человек ему понравился.

Гитлер (со зловещей интонацией):

– Поищешь, говоришь?

Пауза. Патрик улыбается.

Гитлер (неожиданно весело):

– Ну, что же, поищи!

Удивленное лицо Алоиза Гитлера.

Адольф Гитлер завершает абсолютно серьезным тоном:

– Но только помни, что никому не принесет пользы то, что он носит фамилию Гитлер!

 

18 сентября уже 1932 года, воскресенье.

В прежней пивной в Мюнхене за тем же столиком сидят Зауэр и Генрих Мюллер.

Радиотрансляции на этот раз нет, прочая публика просто шумно веселится, в оживленных разговорах поглощая пиво.

Зауэр:

– Я вас пригласил отметить годовщину смерти этой несчастной, Гели Раубаль.

Мюллер:

– Да, теперь можно сделать уже некоторые выводы: дело выглядит существенно яснее.

Зауэр:

– Ваш прогноз, что Гитлер не будет канцлером, пока оправдывается.

Мюллер:

– Да, и получается, что вся суета Гюртнера зазря пропала, и вы безвозвратно упустили возможность уличить убийцу, не так ли?.. (Зауэр выразительно молчит). А, понимаю: это вы только нацистам и газетчикам сообщили, что вскрытия не было, а на самом-то деле?.. Вот теперь и я понимаю, почему понадобилось тело в свинцовый гроб помещать – не только для того, чтобы в Вену увозить!.. Ведь вы же еще говорили, что беседовали с Гюртнером в воскресенье 20 сентября – через два дня после убийства. Значит, все успели сделать до того момента!.. (Зауэр молчит). Понимаю, оставим это... Но теперь-то еще понятнее, почему и акции Гюртнера продолжают подниматься: ведь он у нас теперь имперский, общегерманский министр юстиции! Я-то думал, что это только во Франце фон Папене дело: как стал он канцлером, так и Гюртнера к себе в правительство перетащил.

Зауэр:

– А что связывает Гюртнера с Папеном?

Мюллер:

– Ну как же! Оба они в семнадцатом-восемнадцатом воевали в Германском экспедиционном корпусе в Палестине – Гюртнер был и тогда под началом фон Папена.

Зауэр:

– А, вот откуда у них еще эта тяга к еврейскому вопросу!

Мюллер:

– Да, в этом-то они явно еще раньше Гитлера навострились – тот только в девятнадцатом против евреев начал разворачиваться! А Гитлер у них теперь в качестве решающего резерва – они вместе с вами его по-прежнему за горло держат!

Зауэр молча кивает. Мюллер продолжает:

– Ну, а что у нас теперь с убийством этой племянницы вытанцовывается?

Зауэр:

– Вот это я и хочу с вами обсудить! Причем вы лучше меня должны быть теперь в курсе!

Мюллер:

– Да, наверное. Ну, расскажу, что узнал и вычислил.

Пауза. Пьют пиво.

Мюллер рассказывает:

– Вскоре после того, как Гинденбург фюрера от канцлерства отшил, у того возникла новая неприятность: племянничек отыскался в Англии. Слышали, наверное? (Зауэр кивает). И если мы с вами были правы, то племянничек этот для Гитлера не меньшую угрозу должен теперь представлять, чем покойная племянница. На его месте я бы подальше от дядюшки стал держаться, а он вот смело явился прямо в Мюнхен – и ничего! Почему – понятно?

Зауэр кивает головой и говорит:

– Конечно, понятно! Если теперь этот племянничек ненароком покончит самоубийством или еще что-то с ним приключится, то это перевернет и все дело о минувшей смерти племянницы – многие прозреют.

Мюллер:

– Да! И в первую очередь сестра Гитлера – мать этой Гели. До нее сразу бы дошло, что же для Гитлера главную опасность составляло и за знание чего же поплатилась ее дочь.

Зауэр:

– И что же это именно?

Мюллер:

– А то самое, что в этом году и обнаружилось: что отец Гитлера когда-то, еще до его рождения, сменил фамилию: стал не Шикльгрубером, а Гитлером – это-то и открылось после приезда племянника.

Зауэр:

– Ну, и что же? Ведь никакого скандала из этого не возникло! Журналисты поострили, что, если бы не это, то теперь вместо «Хайль, Гитлер!» приходилось бы кричать: «Хайль, Шикльгрубер!» – а это мало у кого складно выходило бы! Неужто Шикльгрубер действительно имел еврейские корни?

Мюллер:

– Нет, не в этом дело. Хотя и на этот счет всяческие изыски предпринимались, но ничего не нашлось – сплошной треп! Дело тут в ином: Гитлеру новую ситуацию наверняка пришлось разрешать совсем по-другому. Похоже, что в прошлом, 1931-м году, фамилия Шикльгрубер была под секретом, а в этом, 1932-м, уже никакого секрета нет! Нам-то с вами это понятно, почему?

Зауэр, задумавшись:

– Я, кажется, догадываюсь. Год назад Гитлер решил племянницу убить – и спрятать концы в воду. А с племянником так невозможно стало. И пришлось ему самому идти на поклон к тем же, кого мы с вами не знаем, но о ком догадываемся: к тем же, кто смог самоубийцу на католическом кладбище в Вене похоронить. Не так ли?

Мюллер:

– Конечно! И эти «кто-то» наверняка пошуровали в архивах Вены и что-то там уничтожили, точнее – тоже к своим рукам пригребли. И фамилия Шикльгрубер, которую Гитлер всеми силами до нынешнего года скрывал, никакого вреда для него уже не представляет: она теперь не является ключом к его темному прошлому!.. Журналисты теперь могут на этот счет только время тратить!..

Зауэр:

– Ну, а в чем же это темное прошлое состоит?

Мюллер:

– А вот это-то по-прежнему неизвестно, но очень похоже, что дело в том, что у этих-то именно Шикльгруберов что-то там такое нечисто! А вот что именно – это, дай Боже или не дай Боже, нам еще предстоит узнать!.. Не исключено, конечно, что это еврейское происхождение, но, думается, что что-то там было все-таки посущественней – ведь если не канцлеры, то министры-то у нас уже бывали из евреев!.. Правда, такому антисемиту как Гитлер оказаться евреем – это, конечно, нечто!.. Но это-то могло бы взволновать лишь его головорезов-соратничков, а не всех этих аристократов, которые его наверх тянут!..

Пауза. Пьют пиво. Кельнер заменяет кружки.

Зауэр:

– Но зато теперь-то и с этой Гели все становится яснее: понапрасну дядюшка ее укокошил, можно было бы еще в прошлом году решить так, как решилось сейчас – и никого бы убивать не пришлось. А теперь он уже точно знает, что зазря ее порешил – вот и казнится!

Мюллер:

– И как казнится?

Зауэр:

– Да вот так: так он со дня ее смерти и не стал мяса есть – совсем вегетарианцем сделался. И не пьет спиртного, хотя раньше неслабо по пиву ударял. Переживает, скотина!..

Мюллер:

– Да, похоже что он за собственную ошибку казнит себя – он-то ведь все без ошибок старается делать! Вон какое хитрое убийство учинил, а оказалось – все зазря! И долго, возможно, будет еще себя за это казнить!.. Да если бы только себя одного!.. И кто знает, кому и как придется расплачиваться за это... Но уже сейчас, если ваши сведения верны – я имею в виду внезапное вегетарианство, то он вовсю ощущает это!..

Пауза. Пьют пиво.

Мюллер:

– А что он сегодня, в юбилей?

Зауэр:

– На этот раз он точно выдержал срок: снова получил разрешение, и теперь уже он там, в Вене. Разрешение выбивали снова через австрийское правительство.

 

Тот же вечер, Вена. Центральное католическое кладбище.

Гитлер совершенно один у могилы племянницы – со все тем же временным деревянным крестом. Кладет цветы. Молча стоит. Уходит.

 

Заключительные титры:

 

18 сентября 1932 года Гитлер в последний раз был на могиле своей племянницы в Вене.

С 1936 года, когда истек первоначальный пятилетний срок оплаты могильного места на кладбище, никто уже не вносил такую плату, хотя Австрия с 1938 года входила в состав Рейха и подчинялась Гитлеру. После войны эта могила была уничтожена – наряду с другими бесхозными.

 

30 января 1933 года рейхспрезидент фон Гинденбург по предложению фон Папена назначил Гитлера рейхсканцлером. Фон Папен стал у Гитлера вице-канцлером, а Франц Гюртнер – министром юстиции.

Но фон Папен был смещен со своего поста в июне 1934 года, а Гюртнер продолжал оставаться министром. Именно Гюртнер издал основные расистские законы Третьего Рейха. В 1937 году Гюртнер вступил в НСДАП.

Его скоропостижная смерть 29 января 1941 года породила волну слухов о его убийстве, поскольку этот юрист старой школы якобы не соответствовал новейшим нацистским планам.

Теперь, однако, понятно, что компрометирующие материалы, полученные Гюртнером на Гитлера в 1931 году, со временем теряли свою ценность, одновременно увеличивая опасность для их владельца.

 

Ева Браун оставалась подругой Гитлера до 1945 года, а 29 апреля 1945 года состоялась их свадьба.

Согласно официальной версии, супруги Гитлер покончили самоубийством на следующий день – 30 апреля 1945 года в Берлине.

Согласно другой версии, они благополучно бежали в Южную Америку и жили там на нелегальном положении еще долгие годы.

 

Генрих Мюллер продолжал служить в политической полиции.

В 1934 году он вступил в СС, а в 1939 году – в НСДАП. С 1939 года и до конца войны возглавлял ГЕСТАПО.

Согласно официальной версии, он погиб в последние дни боев в Берлине. Согласно другой версии, прожил еще долгую жизнь: его якобы видели в Советском Союзе, Швейцарии, Соединенных Штатах Америки, Аргентине, Чехословакии, снова в Советском Союзе, снова в Соединенных Штатах Америки.

Предполагается, что различные спецслужбы числили его своим агентом, но он остается неразоблаченным потому, что руководству этих организаций невозможно сознаваться в сотрудничестве с бывшим шефом ГЕСТАПО.

 

Дальнейшая судьба старшего комиссара полиции Зауэра нам не известна.

 

 

Многочисленные исторические сведения и свидетельства, накопленные в самые последние годы, позволяют ныне осуществить совершенно объективную реконструкцию жизни и деятельности Гитлера и восстановить правду о его предках.

 

 

О ТОМ, ЧТО СКРЫВАЛОСЬ В ПРОШЛОМ ПРЕДКОВ ГИТЛЕРА, РАССКАЗЫВАЕТСЯ В НАШИХ ПОСЛЕДУЮЩИХ СЕРИЯХ

   

 

Декабрь 2007, Frankfurt-am-Main