Фауст

Мне скучно, бес.

Мефистофель

Что делать, Фауст?

Сцена из Фауста. А. С. Пушкин

***

В выси бьются стайки голубей.

По лугам шумит цветенье мая.

Небо в мае стало голубей,

а душа по-прежнему немая.

Тополиный пух парит, стеная

о сокрытых в вечности веках.

В них шумела истина святая…

Кое-что ещё живёт в стихах.

Отразить шум времени в словах –

всё равно, что слиться с вольным небом.

Дух свободен разве что во снах, –

наяву покой ему неведом.

Воспарить бы в синь, за пухом следом…

Память обернётся шумным слухом,

хворост слов – костром под гулким ветром.

И сама земля взметнётся пухом.

***

Царственна красная роза

в саване белой печали.

Высверки в майские грозы

нас на страданье венчали.

Ял от причала отчалил,

тает в туманной дали.

Меркнет закат мрачно-алый,

взоры крылом опалив.

Пламя чуть живо в крови.

Краски тускнеют в мазке.

Миг страсти неуловим.

Роза завянет в тоске.

Вечно жива лишь печаль,

терпкая, будто вино.

Горести полон Грааль, –

той, что испить не дано.

***

Мечты о чутких вечерах.

Игра. Фигуры. Вечный шах.

Куда не скройся, под ударом.

Дашь слабину, – удавят даром.

Ночь. Кофе. Виски. Сигарета.

Притихло за гардиной лето.

Бездымно догорают звёзды.

Рассвет мочой обрызгал воздух.

Без суеты луны обмылок

намылил облаку затылок.

И ускользнул куда-то вбок.

Быть может, Богу под сапог.

Мерцают зыбкие мгновенья.

Король пал жертвой невезенья.

Вязь слов на кончике пера.

Всё зря. Закончена игра.

***

Богом ли мир обесточен…

Маски застыли на лицах.

Вырваться прочь нету мочи.

Вольному воля лишь снится.

Время течёт из проточин.

Звёзды роятся во тьме

проблесками червоточин –

пьянкой в небесной корчме.

Дорог душе каждый звук,

каждый цветок или почка…

Счастью предаться без мук –

жизни заветная точка.

Но отчего так непрочен

радостный миг Бытия!..

Ночь темнотой грянет в очи.

Канем в неё ты и я.

***

Холод. Темень. Мчит облака

властный ветер – небес взалкал.

Поступь Времени так вертка, –

будто в скалах бурлит река.

Где найти эти берега…

Скорбь от пола до потолка.

Рвётся боли ком с языка.

Беспощадно грызёт тоска.

Голод долог. Жизнь коротка.

В пламя – свиток: крепка рука…

Слово вечно. Перо хрупко.

Осень. Вечер. Вихрь туч. Крупка.

***

Забыть ли несносные дрязги.

Забиться ль в глубины норы…

Зима навострила салазки.

И катит лавиной с горы.

Казнь завтра неостановима…

Откроешь глаза, – всюду мгла.

Несутся мгновения мимо.

Засажена в сердце игла.

Не вылезти тьме из угла.

Сковали пространство морозы.

Струна лиры слишком туга.

Чуть тронешь, – и катятся слёзы.

Не вырвать из сердца занозы.

Зима зачастила со снегом.

Разводит огонь папиросы

с мгновением, часом и веком.

***

"Пора в поход!" – горланят трубы.

Бьют бодро барабаны: "В бой!".

Объятия небрежно грубы

в миг расставания с тобой.

Миг встречи с горестной судьбой.

Прощайте, зыбкие надежды.

Роятся облака гурьбой, –

готовят белые одежды.

Идущие на смерть подсудны

лишь веку. Взоры вслед летят.

Ещё теплы и горды губы.

Подёрнут поволокой взгляд.

Тебе всё ясно и самой.

Промчат в молитве дни, года.

Но не воротится домой

никто, нигде и никогда.

***

Найди меня, небесный гений,

среди гробов.

Я нынче уподоблен тени

из мрачных снов.

Прикрыты безудержно вежды.

И нем язык.

Но в пепле теплится надежда,

что жив мой стих.

И он не стих. И бьётся флагом

на всех ветрах.

Жалеть ли, что над вечным мраком

развеян прах.

***

Ужель не вырваться из плена.

Ужель иссякли дни и силы.

Волна прилива – только пена:

кипение неугасимо.

Наводят лёд морозы в зимы.

Зря ль проливают слёзы свечи.

Закаты так невыносимы…

Ложится грузом ночь на плечи.

Весенний сумрак в долгий вечер

вселяет зыбкие надежды.

Взбодрить себя поэту нечем,

пока открыты к миру вежды.

Зной лета сбросит с плеч одежды.

Но осень вновь набросит плащ.

Захочешь быть, – обдумай прежде,

иль радость обратится в плач.

Грядущий час – всегда палач.

Увы, но выбор неизбежен.

Кто был здесь до, надгрыз калач…

Вдрызг исковеркал строки песен.

Ты ль не заметил, как мир тесен.

Как суетно погряз во лжи…

Ты ль – Царь? – спросили. Он был честен.

И жизнь во имя положил.

А ты ли – жил… А ты ли – был.

Свидетелей сыскать не выйдет.

Незримо кровь из тёплых жил

сочится в бездну звёздной выси.

***

Нежданный дождь в ночь шастает по крышам.

Прочь тучи сумрачно ползут над головой.

Забиться в щель. Единственная ниша,

где можно быть не кем-то, а собой.

О чём помыслишь в гулкой тишине,

не рассказать ни Богу, ни жене.

Желаний нет. Так выжжено пространство

лесным пожаром в летнюю жару.

Сиротства дух воротится из странствий

и навсегда придётся ко двору.

С ним оставаться вечно визави –

и есть судьба, кого ни призови.

Взовьётся ветер. И разгонит тучи.

И, может быть, во тьме блеснёт звезда.

Но не тебе… И зрячим быть иль лучше

сойти во тьму, не вызнать никогда.

Возносит взор молитву в тишине

дождю и тучам, Богу и жене.

***

Всласть ветер мчит по белу свету

и гонит стайки туч к поэту.

И бьёт дождями в гордый лоб:

давай, не спи, – ведь завтра в гроб!..

Поэт и рад нежданной встрече,

и мрачен – путь его намечен…

И всё ж берётся за перо, –

чтоб ветром тучки унесло

куда-то вдаль, за горизонт,

где гулок погребальный звон, –

он и покоен, и тревожен…

На время ветра бег стреножен.

***

Зов любви не признать, если не бросит в дрожь от эмоций.

На забытых страницах – руины оставленных слов.

Если долго брести, можно встретить бродягу Га-Ноцри.

И узнать от него, что сокрыто в основе основ.

Если в полдень вздремнуть под ветвями тенистой оливы,

приоткроется взору таённый ход вечных часов.

Мы рождаемся и умираем чисты и наивны.

Мир бессвязно кроится без нас из обрывочных снов.

Обрести ль озарение без нестерпимых мучений…

Век бесстрастен, а кажется, что беспощадно суров.

Если сердцем отдаться на волю вселенских течений,

воспаришь над собой, как над бездной усталых миров.

***

Ветер. Тучки. Грозы в май.

В кронах грай пернатых стай.

Жар желаний. Гибкий стан.

Грома гулкий барабан.

Молний блеск. Испуг в очах.

Поцелуй. И где он, страх.

Трепет ласки. Нежность рук.

Всё – и смех, и слёзы – вдруг.

Шум листвы. Смятенье чувств.

И горячность чутких уст.

Миг прощания. И грусть.

В белом флёре майский куст.

Взор вослед. Туманна даль.

И разлука. Навсегда ль…

Осень. Сумрачна печаль

одиночества. Свеча

в плаче. Шум дождя, что речь, –

шепоток нежданных встреч.

Пламя пылко. Строки – в печь.

Лет излёт в изгибах плеч.

Ветер. Гол излом ветвей.

Мука дум. И все – о ней.

***

Дано ль добраться до причины

внезапной творческой кончины

и осознать упадок сил,

что жалкий гений подкосил

и немо опрокинул навзничь, –

незримый взор уставлен в ночь.

Из тьмы безмолвья не подняться,

будь трижды венчанным на царство,

не разомкнуть иссохших уст

ни для любви, ни для искусств,

ни для прощанья, ни для вздоха,

ни для прощенья, ни для Бога.

И там, где трепетали крылья,

вздымает ветер только пыль. Я

сам впадал у муз в немилость, –

сиротства горесть не избылась.

Я сам ждал с неизбежным встречи

без пламени, без сна, без речи.

Но дивным чудом оживал, –

в небесной мгле скрипел штурвал.

За ним неведомый мне ангел

надежды бриг незримо правил

куда-то вдаль, сквозь облака,

вдруг обронив: "Блажи пока!..".

***

К чему сокрушаться о миге,

как о недочитанной книге.

К чему сокрушаться о вечном,

как Времени скоротечном.

К чему предаваться печали,

как чувству, что лишь в начале.

К чему предаваться любви,

как боли, что бьёт внутри.

К чему подчиняться словам,

как шуму, что дан головам.

К чему подчиняться молчанью,

как сну, что влечёт к отчаянью.

К чему взметать пыль в суете,

как ветер в сухом ручье.

К чему взметать искры в очи,

как пламя в кромешной ночи.

К чему сожалеть о жизни,

как о неизбежности тризны.

К чему сожалеть о сиротстве,

как с Богом своём родстве.

К чему пробуждать мечты

за шаг до последней черты.

К чему трепетать листвой

в паденье над пустотой.

***

Прощайте, зыбкие надежды.

Угасли истые мечты.

Её манеры так небрежны,

но очи чёрны и чисты.

И, может быть, туманной мглою

однажды в них проснётся страсть.

Простонет: "Я больна тобою…

И отдаюсь тебе во власть!.."

Той встрече не бывать, конечно.

Бесстрастны милые черты.

Угасли истые надежды.

Прощайте, зыбкие мечты.

***

Поэт, зачем ты так невесел,

зачем глядишь, как мрачный грач!

Не ты ль дарил нам ночи песен,

с плеча откинув чёрный плащ.

Не ты ль пьянил нас звонкой речью,

ввергая в радость или грусть,

и, даром гения отмечен,

мёд истин изливал из уст…

Не ты ли в нас вселял надежды –

тумана сладостный обман.

Не ты ль взывал: откройте вежды, –

судьба готовит саван нам…

Не ты ль вздымал с игристым кубок

во славу удали отцов

и отдавал дань пляске юбок

среди уставленных столов…

Не ты ли вдруг почуял ветер,

что полон сырости могил.

И вмиг умолк, в печали светел, –

затих средь гомона без сил.

Не ты ль в огонь спровадил свитки,

не ты ль их пепел взворошил.

Не ты ль исчез… Лишь скрип калитки

в ночи напомнит, что ты жил!..

***

Никем не услышан, никем не любим,

Тобою одним я под небом храним.

Тебе одному, если спросишь, отвечу.

С Тобою одним жду заветную встречу, –

пусть буду привечен и в дом приглашён

иль в пепел безропотный, в прах обращён.

Что было, то было. Где будем, там будем.

Тебе одному слог мой служит, не людям.

Тебя одного допускаю в свой круг.

Тебя одного превозносит мой дух.

***

Нет и не будет ничего.

Снега нагрянули нежданно.

В пустыне видели Его,

но одного, что очень странно.

Снегирь щебечет непрестанно.

Ему, наверно, одиноко.

Куда ни глянь, расстелен саван, –

хоть выдави и выкинь око.

Быть милосердным так жестоко

на фоне прочих. Отличим

один из тьмы. Мерцанье окон

в закат – жар сумеречных зим.

Ему ли путь искать в пустыне.

Снегирь умолк. Взяла печаль.

Смирись с судьбой, усталый Сыне.

Бессилен я. Поверь, мне жаль.

С полотен вмиг спадёт поталь,

когда взор вычленит Его…

Но что с того. Прости, мне жаль.

Нет и не будет ничего.

***

Освободиться от иллюзий.

Вглядись вглубь зеркала, – в нём лузер.

И не спасёт горячий кофе.

В рассвет восшествие к Голгофе

и на неё неотвратимо:

как ни крути, не выйдет – мимо…

И с мигом надо расставаться.

В зарю сползает радость с граций.

И ветер шепчет в тишине:

успей сказать: "Прости!.." – жене

и прошлому, где гром оваций

затих… Есть многое, Горацио,

что и не снилось. Зря ли грёзы

желанны нам: в них смех и слёзы,

благоговение и ярость,

опустошение и страсть…

Зря ль страх толкает к катастрофе.

Вся жизнь – восшествие к Голгофе

и на неё… Всё сопричастно

страданию. И всё напрасно.

***

Век живу в позабытом мире.

Здесь никто не придёт на помощь,

хоть весь день броди по квартире,

хоть лежи, как на грядке овощ.

Здесь никто не издаст ни звука,

кроме горестных половиц.

Стоны их – неземная мука,

что дарована без границ.

Здесь не дышится даже в утро, –

под нежданный весенний гром.

А в осеннюю ночь так муторно,

будто нежить вселилась в дом.

Здесь час от часу всё печальнее,

будто жертвенник воскурили…

Здесь всласть царствует лишь отчаяние, –

в позабытом навеки мире.

***

Прощайте, призрачные тени

недужных дружб, схождений близких.

Я обращал к вам сонм сомнений

и помыслов высоких, низких…

И ожидал ответной речи,

как отражения зеркал.

Винцо лилось, мерцали свечи.

Но взор напрасно взор искал…

И уходили дни и годы.

Душа пускалась в путь по тропам

сквозь недоверие, невзгоды.

Но приходила лишь к гробам.

Вдруг пламя вспыхивало яро

и замирало пылким жаром.

И тут же меркло без следа –

зола надежд была седа…

Судьба взимала дань нещадно.

Струились строки, но нескладно.

И мёртвой стынью полнил грудь

в ночи извечный Млечный путь.

Его безмолвием излечен,

зачем искал с Тобой я встречи.

И ничего не находил,

затянут в бездну, будто в ил…

***

Есть только боль. Она никчёмна.

Она как будто ни о чём.

Пронзает насквозь ночкой тёмной.

И не стихает будним днём.

Она как будто и не боль.

Как будто и неощутима.

Но неизбывна, как любовь.

И озаряет миг незримо.

Она, как будто ни о ком,

живёт сквозь годы и столетья.

Её зовут прекрасным сном, –

билетом в гордое бессмертье.

***

Грёзы – бегство из-под влияния

иллюзорного расстояния

между прожитым и грядущим,

что тревоги и страха пуще…

Но не вырваться из отчаяния,

из уз ужаса и молчания,

одинокого ожидания

неизбежного расставания

с тем, что дорого, с тем, что дёшево,

с тем, что нажито или брошено,

с тем, что принято иль отринуто,

из себя Богу в ухо вынуто,

с тем, что выплакано средь тризн,

с тем, что выжгла калёным жизнь…

К свету выбиться не дано.

Я и – бездна, и – её дно.

***

Проститься с будущим, как с прошлым.

И эхом кануть в неизвестность.

Алмаз огранкою раскрошен

до бликов, что презрели резкость.

Быть равным Богу – это дерзость.

А не быть равным – просто дурость.

Взгляни в глаза прохожим, – трезвость

отнюдь не означает мудрость.

Созреет винограда гроздь, –

кисть ягод выложат на блюде.

Простись с грядущим, – и отбрось.

Винцо вкусят живые люди.

Беда не ведает прелюдий.

Вернуть ли бег ручья к истоку…

Смерть избавляет от иллюзий,

едва приблизится к порогу.

В таком прозрении нет проку.

Прекрасное предстанет пошлым.

Жить в счастье не дано пророку.

Простись и с будущим, и с прошлым.

***

Невесомо тонка ткань сплетённых мгновений.

Чуть пригрезится жизнь, как пора на покой.

И уже не узнать, ты никто или гений, –

в разговоре ли с Богом иль споре с собой.

Звук владеет струной, а река – блеском солнца.

Ветер кроет свой лик пеленой облаков.

Заметает метель в стынь жилище чухонца.

Но весна вырывает миры из оков.

Всего несколько слов, – парус мчит к мысу истин.

Замирает душа. Мглиста бездна высот.

Чуть вспорхнёшь мотыльком над течением мысли,

как уже беспощадно забит глиной рот.

***

В веках утрачены скрижали.

И выпь в ночи стенает мнимо.

Наточены средь искр кинжалы.

Вонзятся неостановимо.

Когда в кармане ни сантима,

трактирщик не подаст вина.

И в красном платье роза мимо

скользнёт, в подонка влюблена.

Куда ни ткнись, кругом стена.

Подбитые бездушьем лица.

Судьбой назначена цена –

ждёт в подворотне расплатиться.

Изгибы Эйфелевой спицы –

давно привычное уродство.

В ночь кто-то с юркостью синицы

вонзит кинжал в моё несходство

во всём со всеми. И родство

прервёт с надзвёздным безыскусно.

И Поль Верлен с Рембо за стол

меня подсадят к Музе грустной.

***

Здравствуй, мой мир!.. И прощай.

Я ли очнулся некстати,

ты ли всплеснулся… Но рай

зря малевал я в тетради.

Зря тайно чёркал стихи.

Зря возносил взоры к небу.

Взмахи крыл смерти тихи.

Крошки скучают по хлебу.

Души скучают по Богу.

Губы скучают по ласке.

Спички скучают по стогу.

Лица истёрты до маски.

В прах изгорели мечты.

В пепел истлели надежды.

Смяты любимых черты.

Сорваны с кожей одежды.

Гулко звенит тишина.

Эхо гуляет привольно.

Жизнь никому не важна.

Сердцу быть мёртвым не больно.

В поле встаёт колосок.

Ветер гнёт кроны нещадно.

Время пьёт кровь, будто сок, –

бесчеловечно и жадно.

***

Я – бес себя. И без себя

себя не мыслю в сгустке тьмы,

где звёздный высверк серебра –

немой маяк средь кутерьмы

земной тщеты. Твои ль черты,

о Господи, вдруг брезжат мне

в бездонной бездне черноты,

клубящейся во мне ль, вовне ль…

Себя в себе с собой сведя,

я – бес, я – бог, я – раб смиренный…

Я – тьма себя. Я – свет себя.

Я – голос гибнущей Вселенной.

***

Я два года "тянул" за свободу слова.

Выходил на свободу, а слово – нет.

Говорят, что исконно слово было сурово.

Нынче слово – что в мякиш раскисший хлеб.

Говорят, что исконно мир был неплох.

И в его основании билось слово.

Это слово, как будто бы, было "Бог"…

От Времён тех осталась одна полова.

Кто познал темень бездны, стремится ввысь.

Опалённые крылья взнесут на миг

в пустоту, где, как солнце, сияет мысль…

Но никто не увидит, как ты погиб.

Прочно заперт судьбой в суете, будто в клетке,

снова бьюсь за свободу, презрев закон.

В ночь, исчёркав, как лезвием, в кровь заметки,

знаю, – слово свободно во мне самом.

***

Земля моя, прости!..

Ты – мать. Ты – пыль в горсти.

Ты – жизнь. Ты – миг. Ты – век.

Ты – бренный человек.

Ты – подо мной и в хлебе.

Ты – вольный ветер в небе.

Ты – твердь, мысль и простор.

Ты – вглубь Вселенной взор.

***

Божественная жизнь.

Божественная смерть.

Таинственная синь.

Воинственная твердь.

Мятежный человек.

Неукротимый дух.

Несчётность чёрных вех.

И радость мысли вдруг!..

Copyright © 2025 Степанов С.