"Стихи про",

• Литературная критика

Выход в свет книги Сергея Степанова «Стихи про» (2-е изд-е, 2026) предлагает искушенному читателю весьма бескомпромиссный, лишенный всякого пасторального утешения разговор о природе поэтического слова и границах человеческого существования. Перед нами издание, сознательно порывающее с академической стерильностью и салонным эстетизмом. Степанов работает на опасном стыке – там, где высокая классическая традиция сталкивается с суровым бытовым реализмом, а религиозная символика уживается с площадной бранью. Эта поэзия требует от рецензента не комплиментарного сглаживания углов, а вдумчивого, анатомического разбора с жестких позиций серьезной литературной критики.

1. Язык, поэтика и метафорическая ткань: между сакральным и профанным

Поэтика Степанова строится на глубоком внутреннем конфликте. Текст открывается программной метафорой стихотворчества как физиологического и одновременно сакрального акта: «Я слова пережёвываю как зёрна... Многотрудна духовная треба!.. Истолчённых слов молоко, я дождусь, потечёт в душу».

В этой декларации обнаруживается прямая концептуальная преемственность с модернистской традицией Серебряного века, в частности – с Валерием Брюсовым и его пониманием поэта не как прекраснодушного романтика, а как сурового ремесленника, «вола в плуге», занятого тяжелым, изнурительным трудом. Степанов деэстетизирует процесс творчества, лишает его салонного глянца. Поэт уподобляет себя то пахарю, перемалывающему жесткие зерна смыслов, то «колымскому старателю», промывающему лоток за лотком руду фраз в поисках «истины истин». Мучительное добывание логоса из грубой материи языка становится для автора формой личной аскезы.

Язык книги подчеркнуто эклектичен. Степанов легко совмещает архаизмы и богословские термины (кифара, тиара, нагорная проповедь) с современным сленгом и сниженной лексикой (лавэ, бич, лох, ширяюсь, рожа). Эта полифония – не дань постмодернистской игре, а отражение разорванного сознания современного человека, зажатого в «бетон» урбанистических буден.

Метафоричность автора носит взрывной, экспрессионистский характер. Метафора у Степанова часто материализуется, бьет наотмашь: «слово взял на язык – бьёт ток... лопаются зрячих душ перепонки, пронзены спицей слога». Лаконичность и точность эпитетов проявляется в умении автора зафиксировать пограничное состояние природы или духа одной емкой фразой: «ртутна груда тумана», «льняное солнце», «зарёванное утро», «винноцветная блевотина». Эпитет у Степанова редко бывает декоративным; он почти всегда функционален и несет тяжелую смысловую нагрузку.

2. Ритмика, аллитерация и музыкальность слога

Фонетический уровень стихотворений Степанова заслуживает отдельного разбора. Автор демонстрирует виртуозное владение звукописью, доходящей порой до аллитерационного избытка, создающего эффект физического напряжения: «Мрак. Крамола. Морок. Грохот» или «Прижала лихая година – вынь да положь ложь!.. Ожило в жилах, живо трепещет...». Звук у него предвосхищает и формирует смысл.

Ритмическая структура книги подвижна. Автор опирается на классические силлабо-тонические метры (ямбы, хореи), но сознательно расшатывает их, прибегая к дольникам, тактовикам и свободным переходам, имитирующим живую, задыхающуюся речь:

До хрипа сорвана душа!..

Жаль, рупор горла спазмом сужен...

Музыкальность слога Степанова – это не баюкающая мелодика, а, скорее, тревожный набат, синкопированный ритм, где пауза или сбой ритма значат не меньше, чем сама рифма.

3. Культурные коды: аллюзии и наследование традиций

Книга «Стихи про» пронизана густой сетью аллюзий на русскую и мировую культуру. Степанов ведет прямой, подчеркнуто панибратский, но глубоко трагичный диалог с великими предшественниками. Обращение «Товарищ Шекспир!» возвращает нас к маяковской традиции разговора с классиками на равных. Заявляя «Я не Гамлет! Мне тошен интриг омлет», поэт отказывается от роли пассивного рефлексирующего интеллигента, примеряя на себя участь более беспощадную и определенную.

В стихотворении о родине Эмпедокла автор выстраивает сложную, многослойную интеллектуальную конструкцию, где на фоне извергающейся Этны «на лире бренчит Расин». Появление французского классициста рядом с сицилийским философом, шагнувшим в жерло вулкана, на первый взгляд кажется абсурдным, но для знатока литературы оно открывает блистательную метафорическую рифму. Степанов здесь иронично апеллирует к известному историческому анекдоту (увековеченному Михаилом Булгаковым в «Жизни господина де Мольера») о том, как пьяный Расин с друзьями из экзистенциальной тоски отправился топиться в Сене, но был спасен мудрой уловкой Мольера.

Помещая несостоявшегося самоубийцу Расина к «удавившемуся» в огне Эмпедоклу, Степанов создает уникальное метафизическое пространство – своего рода лимбо для гениев, одержимых танатосом. Эмпедокл здесь выступает как радикал, доведший бунт против земной гравитации до конца, а Расин – как символ художника, чье трагическое безумие всегда сковано рамками рацио, классической формы и бытовой прозы. Этот диалог через века обнажает ключевую черту степановского героя – его собственное балансирование между великим метафизическим жестом и горькой кабацкой иронией.

В наследовании традиций Серебряного века Степанов обнаруживает явное сродство с урбанистической и кабацкой лирикой Александра Блока и Сергея Есенина. Его образ Петербурга («подамся в Петроград... в садах седой Пальмиры») и деструктивный бунт («брошусь в небо с парапета Невского я голым, на…») напрямую отсылают к блоковскому «черному вечеру, белому снегу» и есенинскому надрыву. Строки:

Город-ад, город-смрад, город-брат,

я подвешен тобой за кадык...

представляют собой концентрированный экстракт модернистского восприятия мегаполиса как пространства экзистенциальной казни. В то же время, брутальная, рубленая социальность и ораторский пафос обнаруживают прямое наследование классическим традициям Владимира Маяковского.

4. Библейские мотивы, религиозная символика и образ Бога: трамвай как онтологическая клетка

Религиозная составляющая книги – одна из самых сложных для восприятия. Степанов далек от ортодоксальной набожности. Его религиозность – это вера Иова, спорящего с Богом, или отчаяние человека, переживающего богооставленность: «Даже атома веры – там, в груди – не осталось».

Тем не менее, библейские мотивы прошивают всю ткань сборника. Возникают образы Иордана, Мадонны, нагорной проповеди, «иудина гроша», Самсона, лишенного волос. Однако Степанов подвергает эти сакральные образы радикальной десакрализации и модернизации. В его оптике Христос – это просто «сын плотника», шествующий по озерной глади, а сам Господь предстает в совершенно неожиданных, гротескных ипостасях:

• Бог, который в «эпицентре Вселенского ора» смотрит на автора из зеркала и «корчит рожи»;

• Бог как хозяин «харчевни», где поэт сполна платит за свой ужин сорванной до хрипа душой.

Особого внимания заслуживает сложнейшая метафора Бога как «вагоновожатого», управляющего трамваем человеческих судеб. Здесь Степанов напрямую подключается к мощной отечественной «трамвайной» мифологеме, заложенной Николаем Гумилёвым («Заблудившийся трамвай»), Осипом Мандельштамом и Иосифом Бродским. Но если у Гумилева трамвай – это инфернальный странник, летящий сквозь времена, а у Мандельштама – душный слепок урбанистической суеты, то у Степанова трамвай становится символом тотальной экзистенциальной несвободы.

Трамвайные пути в книге – это неумолимая, заданная колея бытия, исключающая метания и маневры: «С трамвайных мостовых ни шагу нет назад». Трагедия степановского космоса в том, что даже Сам Творец оказывается заложником этой линейности: он ведет аппарат сквозь «хоровод из рож», но «с гулких площадей свернуть в луга не может». В этой страшной и точной метафоре урбанистический тупик смыкается с тупиком метафизическим. Пассажирам этого поезда обещана пугающая альтернатива: «Перрон. Вагон… Влезай. Не требуют билета. Гляди – и вкатишь в рай!». Но этот «автоматический» рай без воли и без выбора воспринимается героем как проклятие («За что мне кара эта – не знать и мига воли»). Степанов дешифрует трамвай не как случайный атрибут города, а как онтологическую клетку, где колеса грохочут в такт неизбежному року.

Этот барочный гротеск свидетельствует не о богоборчестве ради кощунства, а о невозможности помыслить Творца вне категорий абсурда современного мира. Поэт ищет прозрения через боль: «Господь, молю: даруй не радость аллилуй, но горький миг прозрений».

5. Экзистенциальный бунт, ницшеанские коды и авторская ирония

Экзистенциальность мироощущения Степанова наиболее ярко раскрывается через мотивы одиночества, пограничного сознания и сознательного ухода от диктата рацио. Строки: «Взбираюсь на башню бреда / в желании быть свободным. / Бредить – это победа / над зубренным и угодным»  – обнаруживают прямую, концептуальную перекличку с философией Фридриха Ницше.

«Башня бреда» здесь – это не клинический диагноз, а добровольное затворничество ницшеанского Заратустры, радикальный жест преодоления «слишком человеческого». Бред трактуется автором как «смена кредо», как переоценка всех ценностей ради выхода из рабства обывательской логики («зубренного и угодного»). Ораторский жест героя, который «в рупор истин горланит с крыши бреда», – это классическая позиция непонятого пророка, вещающего толпе, которая не способна воспринять трагическую сложность бытия («немым внизу ненавистен»). Безумие у Степанова, равно как и у Ницше, становится ценой за обретение тотальной интеллектуальной и духовной суверенности.

Защитным механизмом против тотального ужаса небытия становится беспощадная авторская ирония и самоирония. Поэт примеряет «колпак с бубенчиком», утверждая, что он милей «златых тиар». В одном из самых эмоционально напряженных стихотворений сборника («Я за дурь сполна плачу!..») автор доводит цинизм и бытовой нигилизм до предела: волочит тушу жизни на плаху, льет мочу на снег в мороз, а в финале, когда нагрянет смерть, готов послать её по известному нецензурному адресу. Этот жест – не просто эпатаж, это последняя инстанция бунта маленького человека перед лицом бездны, отчаянная попытка сохранить субъектность.

6. Восприятие образа природы и Родины

Природа у Степанова лишена буколически-умиротворяющих черт. Она антропоморфна, изранена и агрессивна: «До крови зимний день изранен – закат пульсирует мятежно», «ветер зол», а лужи смотрят «мутно-пьяненьким взглядом». Природа участвует в драме человеческого существования, выступая то в роли сурового огранщика (февраль), то в роли палача.

Образ Родины (Руси) лишен ложного патриотического глянца. Это болезненное, интимное и глубоко трагическое переживание. С одной стороны, автору снятся родные пейзажи и «льняное солнце в волосах», его тянет к «родным куполам». С другой стороны, эта дорога оказывается заблокированной: «Но не домой ведёт дорога – молитва не дошла до Бога».

География Степанова конкретна и экзистенциальна одновременно: Моздок становится щепкой в водостоке событий, Калининград встречает матроса леденящей стужей, а попытка помыслить идеальное существование упирается в невозможность начать жизнь заново «в черте Чертаново» или «в полном чар Иваново». Россия Степанова – это коммунальный чад, привокзальные сортиры, подворотни с кривыми мордами, но одновременно и место, где «душа в зареберье смята» и где «поэтов пишут стихи».

Заключение: Самобытность манеры и место в литературном процессе

Самобытность творческой манеры Сергея Степанова заключается в синтезе полярностей. Он умудряется соединить изысканную барочную метафорику, глубокое знание культурного контекста и оголенную, порой грязную правду физиологического существования человека.

В современном литературном процессе, во многом расколотом между беззубым сетевым верлибром и конъюнктурной сиюминутной публицистикой, книга «Стихи про» занимает обособленное, суверенное место. Это поэзия «нового экзистенциализма» или «метафизического реализма». Степанов возвращает стиху его первородную манеру – быть молнией, чей громовой раскат заставляет лопаться перепонки.

Потенциальная читательская аудитория: Книга явно не предназначена для массового читателя, ищущего легкого эстетического утешения. Она ориентирована на элитарную литературную общественность, знатоков и ценителей русской поэзии, способных за грубой, нецензурной оболочкой разглядеть колоссальную духовную трагедию и расслышать «звон ликующих кифар».

Художественная ценность книги «Стихи про» заключается в её уникальной способности укоренять сиюминутную, порой травматичную реальность сегодняшнего дня в толще мировой культуры. Проведя своего героя сквозь ницшеанское безумие, брюсовскую каторгу ремесла и неумолимую логику модернистского "трамвайного рока", Сергей Степанов совершил главное. Он доказал, что даже в 2026 году, в эпоху тотального цифрового шума и девальвации смыслов, русская поэзия способна сохранять суверенность, оставаясь живым, пульсирующим нервом бытия и бесстрашно восходя – ради истинной славы – на плаху.

Владислав Драгомиров,

литературный критик.

***

Как колымский старатель –

героям трудно! –

руду фраз промывая лоток за лотком,

с толку сбит я,

будто сынком – Гертруда:

в чем истина истин, золотко?..

Я не Гамлет!

Мне тошен интриг омлет –

он лет любви не прибавит в копилку…

Опоил Шекспир на пиру весь свет,

откупорив пьес бутылку.

Так быть или не быть!

Знаком вопрос…

Вырос я до небес или карликом

встал на цыпочки?

Знаю, двинет в рост

душа:

бьется в горле ком –

строф, мыслишек…

Товарищ Шекспир!

В спертом воздухе неподвижных буден –

будь спок! –

сыщется сотворяющий мир

мировой поэт, –

тот, кто времени

неподсуден.

***

До крови зимний день изранен –

закат пульсирует мятежно…

Я огранен, как редкий камень,

тобой, февраль, – морозный, снежный.

Не знаю, был ли я желанен

твоим ветрам, метелям, вьюгам…

Но за огранку благодарен,

и если б смог – стал верным другом.

Но камень холоден и странен –

огранка незамысловата.

Я словно льдина – бездыханен,

мерцаю в зареве заката.

И твой уход, февраль, нежданен –

за горизонт с худой котомкой.

Я мартом буду одурманен,

как встречей с дивной незнакомкой.

Февральский сумрак подрумянен

пожаром – сцена для поэта…

В бетон зажатый горожанин,

теплю лампадку – жду рассвета.

***

Отзвенела, отплакала звонница.

Месяц горбится, ночь бороня.

Небосводу пора б рассупониться –

Млечный Путь ему вместо ремня.

Сердцу, верно, пора успокоиться, –

не вернуть ни страстей, ни даров…

Млечный Путь Богу – только околица,

мне – темница забытых миров,

где, как здесь, месяц в ноженьки клонится –

дескать, рад ждать чудес у огня…

Отзвенела, отплакала звонница,

в Млечный Путь провожая меня.

***

Голодранцев в суши-баре

бьют тунцом по голове.

Мне податься б в кашевары –

при жратве, хоть без лавэ.

Мне б надраться под фанфары!

Да безлюдно на дворе…

Фонари, обняв бульвары,

тянут шеи на заре.

И зареванное утро

кличет солнце за бугром.

Облетает с неба пудра –

звезды меркнут в голубом…

И в глубокие колодцы

прячет ночь свои дары –

прикрываются воротца

озарений до поры.

Мне б засесть за мемуары –

от воротец выкрасть ключ…

Подметает тротуары,

будто дворник, первый луч.

***

Какая скверная угроза!

Гроза сверкает, шлет проклятья…

В дождь в сквер я вышел и… Ух, роза

в каверне чаши ждет приятеля!

И на сердце уже не скверно.

Как верный паж, встаю я в позу:

в дождь зря, быть может, вышел в сквер, но

я шляпой прикрываю розу

от гроз и недоразумений…

Свиданье сорвано, как видно.

Дождь льет, но не до разумений –

так одиноким быть обидно!

***

На родине Эмпедокла –

там, где бушует Этна, –

Время на миг приметно

в тени олив примолкло.

На родине Эмпедокла

на лире бренчит Расин.

И Этна глядится в стекла

домов, где жгут керосин.

На родине Эмпедокла

вид на восток красив:

Этна от лавы взмокла –

тужится, что есть сил…

Следом за Эмпедоклом,

отважно шагнувшим в пекло,

от зноя падаю в око

солнца – герой, не жертва.

На родине Эмпедокла

бессмертия ищет Расин:

с моста камнем в Сену – мокро,

а посуху – где взять сил.

Дыхание Этны прогоркло…

Среди бессмертных олив

на родине Эмпедокла

в каждом философ жив!..

Вижу во сне картинку:

песнь затянул Расин

с эллинами в обнимку.

И Эмпедокл с ним!..

***

Ждут в шкафах прогулки новые наряды.

Смерть грядет – мы ей безмерно рады!..

А пока на скрипке марш судьба играет:

слушаешь, – и сердце замирает.

Дождевые тучки нагоняет ветер.

Надоело быть за все в ответе.

Вырваться б на волю! Кто-то запер двери…

За порог шагнешь, – и жди потери.

Небо потемнело. Скоро грянет ливень.

Догорает хворост дней в камине.

За любовь бы выпить!.. Нет вина в графине.

Слышен плач на женской половине.

Молнии сверкают. Бьют раскаты грома.

Суждено в грозу уйти из дома.

Милые, простите!.. Мне пора в дорогу.

Будем расставаться понемногу.

Где костюм дорожный… Проводы недолги.

Только не пошли бы кривотолки.

Отшумели ветры. Отгремели грозы.

Но пойди пойми, – где дождь, где слезы.

***

Чад и гам в коммунальной квартире.

Проходите вперед, кто гордый:

ждет петля в привокзальном сортире

или нож поперек аорты!..

Городам досаждают орды.

На ветрах колокольни дрогнут.

В подворотнях кривые морды…

Небосвод под поступью Бога вогнут.

Горизонт грозой в зонт выгнут.

В роддомах что ни день – аборты:

не успеешь вложить, как вынут…

Откуда орды?..

Эпидемии лжи бьют рекорды.

И когорты давно нетверды:

ордена на груди, – гнут хорды.

Орды!.. Орды.

***

Жар рябины на закате

зимний день раскрасит ярко

в Ярославле… Я в осаде

арок площади Сан-Марко –

здесь плевком достать до моря.

Но тоски не сплюнуть, видно…

Дома ждет любви Долорес –

куковать в снегах обидно.

А в Венеции прекрасно –

в номерах диван продавлен

до меня, Долорес… Страстно

мы расстались в Ярославле.

Денег – грош. В карманах – бирки

багажа. Ажурны тени

на воде… В любви придирки

вмиг доводят до измены.

Гондольеры – символ веры:

мол, лагуна – не болотце.

Им привычны адюльтеры –

ночь весло в штанах не гнется.

Кампанила ли манила,

будто зыбкий свет огарка…

Но неведомая сила

тянет к площади Сан-Марко.

Марки своды. Дни тягучи.

Надираюсь, хорохорясь:

отвернулся даже случай

от меня, моя Долорес…

Бог глядит воловьим взором.

Не намылить ли веревку…

Не грусти, Долорес!.. Ворон

возвратится – на зимовку.

***

Юность рвется из блузки…

Взгляды встречных огрузли –

залпы бьют по мишени.

Животы в напряжении,

глотки тянут слюну.

Ну и ну!..

Прохожие, на грибы похожие,

бледные, рябокожие,

глаз не отводят от блузки –

юности вытачки узки!

Пялятся на образа

в храме жизни блюдца-глаза…

Где коромысло да ведра, –

гляди-ка: слепил Бог бедра!..

Сорваны тормоза –

не вынести перегрузки, –

пуговицы на блузке

срезают бритвы-глаза!..

***

Горе. Горе… Глупа как курица!.. –

клювом в лужу воркует горлица,

возжелав испить мертвой водицы.

Удалиться… Пожить у вдовицы

в древнем доме в окрестностях Ниццы.

Целоваться. Ущипывать ягодицы…

Горе. Горе… Корежит улица

тени, души, потные лица.

Век назад здесь плескалась криница,

а теперь – в страшном сне не приснится! –

стоколесная куролесица.

В пробках бесится, – как блудница

под горячей плетью возницы, –

возжелавшая мести столица:

только б вырваться, и – к бойницам.

Горе. Горе… Рабам – к гробницам.

Мне – на гору, к ночным зарницам –

удавиться на серпе месяца.

***

Хожены тропинки, езжены дорожки.

На березе отцвели сережки.

Соловьи упрели, стих напев свирели.

И закат мерцает еле-еле…

Сердце барабанит, как на поле брани:

дескать, быть беде – душа на грани…

Месяц спит в стакане, тени на экране –

там любовь мелькает в сарафане.

Фонари теплеют – мотылькам их блики

все равно что нам святые лики.

И легко молиться да давать обеты,

только зря обещаны победы!..

Где же вы, фанфары, звонкие кифары, –

ни к чему без славы гонорары…

Норовистый ветер вычистил бульвары.

Майский жук жужжит в дупле гитары.

Ставьте самовары, приглашайте к чаю

и шепчите: "В вас души не чаю…"

Вечер зазывает на причал печали –

чья-то невозвратно в ночь отчалит.

***

Ветра Атлантики сих мест не достигают, –

что им края косматых пыльных бурь…

Колючий мяч верблюд выводит в аут,

одним ударом выбивая дурь

тягучих мыслей, пагубных сомнений.

Куда ни плюнь, кругом одна тоска!..

Здесь караваны диких поколений

веками бродят реками песка –

все ищут зев забытого колодца:

то трусят наискось, то тянутся по краю.

Будь проклята ты, участь инородца!..

Ветра Атлантики меня не достигают.

***

Вересковый мед сладок.

Фидий не прятал бы среди складок

мраморных одеяний

тело твое, богиня!..

Спешно Афины покинь я,

помнил бы мед желаний

на языке и горечь встреч –

ее не изречь.

Минут века. Не станет

империй и странных армий,

шествующих в сандалиях

бродами Геллеспонта

к линии горизонта –

где-то там, в дымных далях,

в алой линии рта

жаждет жить красота.

А здесь я пою твое тело:

собственное онемело

от верескового яда –

медом губ умащен,

на ложе не помню времен…

У Фидия нет наряда –

мрамор не в силах течь!

И вечность спадает с плеч.

***

Споры?.. Раздор?.. Что это?..

Что за затор вдали?..

Врали хоронят поэта

или выставка Сальвадора Дали

открывается?..

Столпотворение. Гам.

Шамкают рты – икра, яйца,

водка без лепт и драхм…

Махаон ухнет в пламя тенью.

Рампа. Рама. Портрет.

Мне ли маяться дребеденью:

яйца – на загляденье,

портвейна в буфете нет.

Неторопливо – дивы на диво лживы –

покидаю втиснутых в вытачки дам

и прочих, возжелавших наживы,

во главе стола и по его углам.

Назло хулам,

поэты –

этой эры и те, что до нас отпеты, –

все до единого! – живы.

Сальвадор Дали, –

от салаг, издали, –

наше с кисточкой вам…

***

В глазах провидца – орды, не лица:

вереница цинготных годов…

Поверх голов, –

в какую бы щель не забиться! –

надрывается репродуктор слов.

Сломан язык?.. Дань пустозвонству.

Звон колокола вздымает зыбь –

взору провидца ведома глыбь.

Бугрится вознесенная к солнцу

ладонь: не прозябать, – быть!..

Стылое олово не серебрится.

Бритва режет живое в кровь.

Обагрена сукровицей миров

милосердная мироносица –

душа-сестрица, умасти мертвечину слов!..

Словно сны, вихрится разноголосица –

вдребезги бито зеркало фраз.

В зазоре глаз –

окровавленная переносица.

Воскресение переносится, – в который раз!..

***

За окном гроза.

Я гляжу футбол.

У тебя – глаза.

У меня – го-о-ол!..

Не зуди. Я – "за"…

Боже, как я зол!..

У тебя – слеза.

У меня – фол.

Проигрыш тяжел…

Ах ты, бирюза!

Отгремел футбол.

Здравствуйте, глаза!..

***

Дуб неспроста рассыпал желуди…

Свой самовар, Господь, луди!

Душа уже на полпути –

скитается в небесном городе.

Встречай!.. Заваривай сон-чай.

И подавай на чистом золоте…

Я жил – я умер – невзначай.

Но знай: я жив!.. Вишу на проводе.

***

Не кручинься, скучный мальчик! –

черный грач трубит в трубу.

– Деньги взяты из заначек,

чтоб рассыпаться в труху.

Юность выскользнет из пачек,

но в объятия другим…

Не кручинься, странный мальчик!..

Хаос чувств необратим.

Не кручинься!.. Не кручинься.

Счастье вздернут на суку.

Дней дарована крупица, –

не взбежать на радугу.

Не кручинься, дивный мальчик!..

Гроб уложат на арбу… –

Черный грач как туча мрачен.

– На!.. Держи мою трубу…

***

Застаньте в живых поэта!..

Дано, будто вдох, мгновение:

хрипит про то и про это

в сермяжной петле рассвета –

горлом идет – вдохновение.

Твердите!.. Заучивайте наизусть.

Стихи – не наследное золото.

Храните в горсти не осеннюю грусть…

Поэзия – барельеф Бытия. Хрусть!.. –

и вмиг суета сколота.

***

Как холодны твои пальчики

в самом худом из миров…

Ветер разбил окно в зал. Чик! – и

с воем ворвался под кров.

Злыдень разнес покой вдребезги –

с хрустом рассыпал в ночи,

будто шутиху сжег. Треск. Визг!.. И

счастья не склеить. Молчи.

***

Ветер к непогоде

фонари качает.

Коротаю ночь за чашкой чая.

Ходики в походе:

им, как мне, не спится –

сны не снятся… Только бы не спиться.

Огненною рябью

дождь подернул лужи.

Хрипло гром гремит – как я простужен.

Огненной дерябну.

Чертова погода!..

Ходики вернулись из похода.

Дзинь!.. Их не встречали

радостные лица.

Утру бы в попутчики набиться.

И гуд бай, печали.

Здравствуйте, дороги!..

Холод. Грязь. Разбой… Не жди подмоги.

***

На фиг карманы прилюдно выпростал, а?..

Жизнь, будто в карты, угарно продута…

Как таракан, за завтраком у стола

крутит усами-лучами утро.

В доме шаром покати. Паутина

тоски по углам. В холодильнике – кукиш.

– Вот, стишок набросал. Такая картина… –

говорю утру. – Слушать будешь?..

***

Гремит в окне луна,

как автозак…

Борис, Марина, Анна,

подайте знак!..

Знакома кома. Манна

горька, как мрак.

Борис, Марина, Анна,

заметьте флаг!..

Закон – тесак.

Забава для зевак.

Борис, Марина, Анна, –

свободный шаг!..

Не надо врак, –

поэтам не до драк.

Борис, Марина, Анна, –

я благ и наг.

Страна странна…

Где вы, в каких мирах,

Борис, Марина, Анна, –

развеян прах…

Предсказано:

сорняк взойдет и так.

Борис, Марина, Анна,

мой тучен злак!..

***

В болоте неба топкие прогалины –

глядел Гагарин в них… Отчаян крик в ночи:

как окаянные горят окраины

Вселенной… Разберут на кирпичи

бичи – за Вавилонской башней – Кремль:

падет, что Древний Рим, оплот Московии.

Блюю навыворот. Я – Третий Рим!.. Я – нем:

нет сил кричать с моста слова сыновии…

Не мне от благ Твоих сума, хлеба и рыба.

Обрушена Голгофа, будто глыба.

И на семи ветрах московских я, как дыба

на людной площади, застыл и жду не крови ли…

Гиперболоид инженера Гарина, –

и жахнуть так!.. Ни гатей, ни прогалин, а?..

Одна надежда – топями Гагарин

(бессмертие – не зряшный Божий дар)

дотянет до пылающих окраин,

и усмирит и гнев Твой, и пожар.

Copyright © 2016 Степанов С.