Жили или не жили

сказки для взрослых

О КНИГЕ

Сатирические сказки для взрослых. Знакомые, старые сказки с сегодняшними героями, неожиданным финалом, но все тем же «намеком». И грустно, и смешно — времена меняются, а люди все те же.

Мнение читателя:

Я несколько сказок из этого цикла прочла в пролом году. Очень понравились. Сейчас, когда книгу читала, увидела в знакомых сказках новый смысл. Лично меня удивляет в них иногда совершенно неожиданный поворот сюжета. Прекрасное чувство юмора у автора. Иллюстрации, стилизованные под карикатуры и в то же время детский рисунок, очень удачные.

Бычок смоляной бочок

Жили-были бабушка и дедушка. Была у них внучка Танюшка. Сидели они как-то раз у своего дома, а мимо пастух стадо коров гонит. Коровы всякие: и рыжие, и пестрые, и черные, и белые. А рядом с одной бежал бычок — черненький, маленький. Где припрыгнет, где прискачет. Хорошенький такой бычок.

Бабушка и говорит:

— Вот бы нам такого теленочка. Мы б его вырастили, продали, а на вырученные деньги Танюшке приданное купили.

— Да разве ж сейчас на такие деньги приданое купишь, — возразила Танюшка.

— Пошто нет? За мясо, за шкуру, за рога и копыта — вон сколь получится, — не уступала бабуля.

— Современным женихам, им квартиру или машину подавай в приданое, стадо бычков надо продать, чтобы такие деньжищи выручить, — не унималась внучка.

А дедушка ничего не сказал, но про себя подумал: «Кабы не такая страшненькая была, да вреднючая, глядишь, и без приданого бы взяли. А то уж перестарок, а женихи наш дом десятой дорогой обходят. Сколь мы её еще кормить будем?».

Мамаша-то привезла её на лето к родителям погостить лет двадцать пять назад, да забрать забыла, а сама исчезла, будто и не было. Отца Таниного и сама родительница не могла вспомнить. Вздохнул дедушка, и чай пить пошел. А сам все думу думает. Думал — думал и придумал.

Вот настала ночь. Бабка легла спать, Танюшка легла спать, кошка легла спать, собака легла спать, куры легли спать, только дедушка не лег. Собрался потихоньку, пошел в лес. Пришел в лес, наковырял с елок смолы, набрал полное ведро и вернулся домой.

Бабка спит, Танюшка спит, кошка спит, собака спит, куры тоже уснули, один дедушка не спит — смолой забор мажет. Посмотрел дедушка — хорошо получилось, но чего-то не хватает. Нарвал пучок травы посочнее, шлепнул на забор, она и приклеилась. Подергал, держится — вот теперь отлично получилось. Отер руки скипидаром, да и спать пошел.

Шло мимо дедова забора на утренней зорьке деревенское стадо. Все коровы на травяной пучок оглядывались: и рыжие, и белые, и цветные, но пастух их кнутом подгонял, чтобы не задерживались. А маленький, черненький бычок отстал от мамки, пастух не заметил. Подбежал бычок к зеленой душистой приманке, как припрыгнет, как прискачет от радости, как ухватит побольше клочок, да как прилипнет к смоляному забору. Мычать бы, мамку звать, да губы слиплись, рожками упираться — рожки прилипли, ножками оттолкнуться — и ногами влип.

Встали утром Танюшка с бабушкой, вышли во двор, а у забора бычок, черный бочок, весь в смоле увяз.

— Ой, батюшки! — запричитала старуха. — Откуда у нас чудо такое? Чей же ты будешь?

— На нашем заборе висит, значит, наш, — оборвала её внучка.

— Да, как же, Танюша, заблудился он, от матери отбился, искать его станут, заберут, отымут.

— Пусть попробуют, — зло пробурчала девица, и глаз так нехорошо сощурила, прямо вылитая утерянная мамаша.

Пока сыр-бор был, не заметили женщины, подошедшего к забору парня деревенского, Анчутку. Он уж опохмелился и на работу, на скотный двор шел.

— А чего это вы тут делаете? А что это тут у вас за бычок такой, смоляной бочок? — пьяненько захихикал он. — Чей это телок к вам приблудился?

— Наш это, — отрезала Татьяна.

— Ага, ваш! У вас скотины никой уже сто лет нету. Вот я его сейчас освобожу, да на скотный двор сведу, глядишь, хозяин сыщется.

Не успела девка его облаять, а бабушка запричитать, как Анчутка ухватился за бычка, а ногами о забор оперся, ну, и прилип, конечно. Дедушка полночи не зря старался, хорошо забор смазал. Парень подергал ноги и решил руками себе помочь, бычка отпустил, за забор ухватился.

Когда дед вышел на его призывный мат, тот висел на заборе рядом с бычком и только губами мог шевелить.

— Што, болезный, Анчутка непутевый, ругаешься? Пошто это ты мой забор ломаешь, да скотину мою пугаешь?

— Пусти, дед, иначе отлипну — убью! — Взвыл пленник.

— А, так ты ишо и лаешься! Так и отлипай сам. А вы што, бабы, встали, завтракать пора, брысь в дом. Пущай, как хочет, так и освобождается.

И, не обращая внимания на вопли почти отрезвевшего соседа, ушел. Ближе к вечеру дедушка бычка скипидарчиком от забора отклеил, в сараюшку спрятал, накормил, напоил. А парня вроде, как и нету, не замечает. Скоро уж стадо обратно пойдет, увидят люди, засмеют, да и замаялся он на заборе-то висеть. Вот и взмолился:

— Отпусти, старик, я тебе бутыль первача подарю и про бычка никому не скажу.

— А на что мне твой самогон? Я свою печень ишо лет десять назад на самогон поменял, а тебе он самому пригодится, на свадьбу, да и мясо тоже будет кстати.

— На какую свадьбу? — насторожился парень.

— А ты разве за Танюшкой не ухаживашь? Вон, как тебя к ей влекет, аж к забору прилип, — засмеялся дедок.

— Я?! Да, ни за что! Меня ж вся деревня засмеет!

— А как на заборе-то увидят, не засмеют? — подколол старик. — Ишо скажу, что ты к Таньке по ночам шастал, вот я забор-то и намазал, чтобы, значит, тебя имать, вот и споймал. Да, не убивайся ты так! Мы вам избу свою отдадим, сами во времянку со старухой переселимся.

Парень заплакал остатками утренней опохмелки, а может, и впрямь проняло:

— Страшная она очень, да злая, как собака цепная, что ж я с ней делать — то стану?

— А ничо, — утешил дед, — ночью темно, не видно, а днем на работу, да на рыбалку. Мы с ей больше двадцати годов живем, и ничо, выжили. Ну, и ты как-нибудь. Согласен, али как? А то вон, стадо уж пылит по дороге.

Парень обреченно кивнул головой.

— Ну, вот, давно бы так. Зачем цельный день, почитай, маялся. Я счас тебя быстренько отклею, водочки налью, в баньку мы с тобой сходим, дорогой зятек, не печалуйся, — приговаривал старичок.

А Танька со счастливым лицом из-за сарайки выглядывала, даже похорошела вроде.

Вот под вечер сели дедушка, да бабушка, да внучка Танюшка, да зять их Анчутка на крылечке — сели, запели после баньки, после чаю, да после стопочки:

— Ой, да не вечер, да не вечер…

2016 г.

Жили — были Лиса и Заяц.

Каждый в своей избушке жили. Заяц в скромненькой, лубяной, а Лиса в шикарной, ледяной. Лиса Зайке нравилась, не за терем, конечно, а сама по себе, красавица. Но Лисице, зачем такой куцехвостый нищеброд, у неё один хвост чего стоит. Она его внимания стыдилась и при каждом удобном случае «ставила на место». «Как избенку никчемную, лубяную, пройдешь, сразу мой терем увидишь», — громко на всю опушку толковала она в телефон, а сама косила хитрым зеленым глазом, слышит ли Заяц, а еще лучше, другие соседи, волки да медведи. Приходили разные, хитровыделанные, когти веером, хвост трубой, выли любовные песни, аж, шерсть у Зайки дыбом вставала. От света до света шум — гам над лисьим хрустальным домом, ну, и видно разное, дом-то прозрачный. Слышно, само-собой, окна настежь, с пылу-жару любовного или нарочно, чтоб соседу досадить. «Ты, что совсем косой, как сосед мой, лузер, из лубяной избушки? Понаставили сараюшек, понаехали, лапотники, не пройти, не проехать!» Зайка молча страдал, плакал даже в подушку и сеном из неё заедал грусть — тоску свою.

Так зима и прошла. Отощал Заяц переживамши, или, может, припасы все подъел. От подушки с сеном одна наволочка осталась, даже углы лубяные кое-где подгрыз в избенке с голодухи. Но солнышко пригрело, снежок подтаял, травка зазеленела, и вышел зайка на лужайку перед домом позавтракать свеженьким. Глядь, что такое, где хоромы соседские, куда подевались? Только сугроб чернеет ноздреватый. Растаяли! А хозяйка где — ж?

А хозяйка со вчерашнего вечера, как драгоценный хвост подмок, да подмерз, по вечернему холодку отправилась к обожателям на постой проситься. У первой двери держалась королевой, мол, я вам одолжение делаю сюрпризом — явлением своим. Радуйтесь, ноги промокшие мойте, воду пейте, салом кормите, на кровать кладите. Ан, нет, любовники покушение на свою жилплощадь в штыки приняли. Кто вежливо, а кто и откровенно попер кумушку вон. У самого места мало, сало нынче дорого, а на кровати моложе вашего место заняли. Так что, сделав круг по лесу, принесли усталые ноги Лису к луже, бывшей некогда её хоромами. Влезла она на пенек, где посуше, свернулась клубком и мерзла до утра. Тут её, потрепанную, мокрую, попахивавшую псиной, Зайка и нашел.

— Соседушка, что с тобой такое случилось, — на свою беду спросил простодырый Заяц.

— Ах! Не видишь разве, потаялица я. Все, как есть потаяло. В голоде, да холоде, гибну, несчастная! Так-то, милый Зайчик!

«Милый зайчик» как услыхал такие слова, прослезился и стал Лису в дом к себе звать, спасать, значит, защищать. А она скромненько отнекивалась.

— Что ты? Неудобно! Ну, разве только погреться. Да и приедут скоро за мной, задержались что-то, «пробки», наверное.

А сама боком-боком, все ближе к избушке — лубянушке. Дальше вы все знаете, пересказывать смысла нет. Остался Зайка без жилплощади еще до конца отопительного сезона. И волк — участковый приходил, и медведь из управы, даже собаки из собеса брехали с опушки (ближе подойти не решились, слава о крутом лисьем нраве далеко разнеслась), только все зря. Посылала их Лиса куда подальше, а они шли. Кто боялся, как бы бывшая подруга не ославила рассказами об оргиях совместных, кто на лапу взял, а кому и вовсе не особо надо было. Был, правда, один настырный Петух. Грозился, ругался, но вдруг пропал. Ходят слухи, что новая хозяйка лубяной избушки впустила его вечерком, пристукнула, зажарила и съела. Подробности жуткие шепотом передают друг — другу, про крики петушиные придушенные, запах курятины жареной на пол-леса. Не знаю, правда или нет, но только оформила Лиса на себя домишко и живет — поживает, добра наживает. И не домишко это уже вовсе, а целый терем лубяной. Пристроила, надстроила, евроремонт в качестве компенсации за моральный ущерб ухажеры старые сделали.

А что же Заяц? Пропал, забомжевал, помер? Ни-ни! Вырыл нору скромную на другом конце леса, к зиме сена натаскал, подушку да перину набил про запас. А прописку сейчас даже на кладбище дают. Да, и что ему, Зайцу, сделается. Не съели, и ладно.

2016 г.