Сергей Степанов – все книги онлайн

Статья

• Литературная критика

Современный литературный процесс, зачастую распадающийся на герметичные сетевые сообщества или кратковременные медийные вспышки, редко предлагает читателю дистанцию эпического масштаба. Тем примечательнее феномен Сергея Степанова – автора более шестидесяти книг, чей издательский марафон 2025 года вылился в публикацию сразу семи значимых сборников: «Странствия в себе», «Лов слов», «Венок строк», «Наперекор распаду», «Зори роз», «Я – бес себя» и «Нити наитий». Перед нами не ординарный массив текстов, а продуманная септология, где каждая книга служит инструментом исследования определённого пласта бытия – от строгой архитектуры классических форм до безбилетного странствия по закоулкам рефлектирующего «Я».

Архитектура и звук: Между «Венком…» и «Ловом…»

Творческий метод Степанова базируется на глубоком доверии к звуку как к первооснове смысла. В книгах «Лов слов» и «Зори роз» аллитерация перестаёт быть декоративным приёмом, превращаясь в несущий каркас стиха. Автор работает с палиндромическими структурами и паронимами («лов – слов», «снов – основ», «остров – остов», «голов – голосов"...), создавая эффект магической зацикленности, замкнутого философского пространства.

Особое место занимает «Венок строк». Каждая строка в книге – не случайный гость, а звено в цепи. Степанов выступает как продолжатель «академического» символизма в духе Валерия Брюсова. Выбор сложной формы стихосложения или закольцованного нарратива свидетельствует о попытке противопоставить хаосу современности («распаду») предельную дисциплину духа. «Закольцовывание» создаёт ощущение фатальности, герметичного мира, из которого нет выхода, кроме как через повторение.

На страницах отчётливо слышны аллюзии на терновый венец и венец славы. Степанов рассматривает процесс письма как сакральное ремесло, что созвучно эстетике Брюсова с его культом «поэта-ремесленника».

Экзистенциальное восхождение: «Странствия в себе»

Переход к книге «Странствия в себе» знаменует смену регистра: от демонстрации мастерства к предельной исповедальности, бесконечной смене ролей в театре собственного «Я». Степанов вступает в прямой диалог с Борисом Пастернаком, переосмысляя его знаменитый образ «перстня в футляре». Но если у классика это символ смиренного финала, то у Степанова – призыв к манифестации: «О, вынь же перстень из ларца / и в мир яви, небесный Царь!».

Программным для понимания вектора автора становится отказ от традиционной топографии духа: 

«Молиться Богу. / И понемногу / нести свой крест / …не на Голгофу, – / на Эверест».

Степанов переосмысливает христианский архетип пути. Совершает важный этический сдвиг. Голгофа – это место искупления через страдание и смерть, точка соприкосновения с человечеством. Эверест – это символ ледяного одиночества, сверхчеловеческого напряжения на пути к вершине, где Бог – это немота высоты. Замена Голгофы Эверестом переводит страдание из этической плоскости в плоскость героического одиночества. В нём поэт – это восходитель, ищущий «алмазный высверк» в разреженном воздухе самопознания, где «Я» остаётся один на один с абсолютом.

Голос на разломе эпох: «Затеплить слов лампаду»

Книга «Наперекор распаду» в названии содержит манифест. Степанов подхватывает посылы русского символизма и акмеизма, пытаясь «словом остановить хаос». В текстах часто мелькают библейские мотивы, но они не цитируются в лоб, а растворяются в лирическом «Я». Это манифест созидания, старание удержать мир от разрушения через точность поэтического слова. Философски глубокий диалог с вечностью в стремлении обрести опору в мире, где «жизнь бита вдребезги», а душа балансирует на грани между озарением и отчаянием.

Лирический герой Степанова – это современный человек, остро чувствующий трагизм бытия. Он гений и «несуразный дурачок», странник, ищущий свой путь «между адом и раем». Его душа жаждет «ни вина, ни хлеба», а «озарения небом». В стихах постоянно звучит тема противостояния – дьяволу, распаду, суете, внутренней тьме. Эпиграф из Послания Иакова («…противостаньте дьяволу, и он убежит от вас») задаёт ключевой вектор всей книге: даже в самые беспросветные моменты автор ищет и находит силы для сопротивления. И в предельной точке, «на грани», происходит самое важное – рождается поэзия, способная «затеплить слов лампаду».

Отличие Степанова от предшественников – в невероятной скорости фиксации мысли. Если Пастернак «снимал с дерева» плод, то Степанов фиксирует сам рост дерева, лист за листом, реализуя свой манифест сохранения смыслов в эпоху энтропии. И провозглашает, что гармония является единственным заслоном перед лицом всеобщего распада.

Палиндром бездны: «Я – бес себя»

Квинтэссенцией цикла становится книга «Я – бес себя», само название которой является идеальным палиндромом, где в самом центре – «ЯБЕССЕБЯ» – в стыке двух «С» ещё и укрыты инициалы автора. Визуальное решение обложки – экспрессионистский ворон в ореоле брызг туши – подчёркивает тему двойничества и внутреннего раскола.

В стихах проступают не только отголоски метафизики Фёдора Тютчева и мистицизма Александра Блока. Степанов наследует блоковской традиции «двойничества», но идёт дальше. Его «бес» – это не внешняя сила, а само «Я», доведённое до предела отчуждения. Игра слов «бес/без» создаёт уникальное смысловое поле, где одержимость собой тождественна потере себя. Метафора «бес себя» – это своего рода «анти-акмеизм»: если Николай Гумилёв воспевал крепость духа и плоти, то Степанов фиксирует момент их катастрофического распада.

Подобная игра с приставками и корнями («бес/без») была визитной карточкой Велимира Хлебникова и Алексея Кручёных. Однако Степанов, в отличие от футуристов, не разрушает синтаксис. Он оставляет оболочку классического стиха («золотую клетку»), внутри которой бьётся «бес» современного сознания. Это создаёт мощный эффект напряжения между строгой формой и деструктивным содержанием.

Ироничный канон: «Нити наитий»

В сборнике «Нити наитий» метафизический пафос внезапно разбавляется живой, ироничной нотой. Появление Александра Блока в «мансарде» автора – «Ко мне во сне нагрянул Блок... А ну-ка, предъяви свой слог!..» – служит важным клапаном самоиронии. В полноценной драматургической сцене поэт десакрализует образ «рыцаря Прекрасной Дамы», превращая его в строгого, ворчливого, но дельного литературного наставника. Степанов устами Блока сам выносит себе приговор, опережая критиков: «Фу, эка гадость, – плебсу в радость» или «слащаво, неправдиво». Это приём самоотстранения, позволяющий автору взглянуть на своё творчество со стороны. Степанов не боится показаться учеником, признавая вескость классического наследия. Встреча с гением – это не только честь, но и изнурительный экзамен, от которого порой хочется «уволочь ноги» – сбежать в собственное «несовершенство».

Интересно, как поэт работает с пространством. Возникает аллюзия не только на лестницу Иакова (как символ связи земли и неба), но и на Откровение Иоанна Богослова: «Сиял всласть Иерусалим, / сходящий от Бога с неба». Поэт не отстранённо созерцает небесный град, он просит дозволения «взойти» в него, превращая библейский символ в конечную точку личного маршрута. При этом в текстах сохраняется высокая вертикаль: образ «нового Иерусалима» рифмуется с повседневной «осенней стынью», связывая вечность с моментом «здесь и сейчас». Жизнь для Степанова – это не монолит, а хрупкая вибрация. Автор проявляет «оптимистический пессимизм»: мир обречён, но сама нить бытия неуничтожима («Но где-то жизнь, видна едва ль, / вновь вскинется на тонкой нити»). В этом слышится голос Георгия Иванова с его «сиянием из чёрной дыры», но у Степанова больше волевого начала.

Место в процессе и аудитория

Творчество Сергея Степанова – это сознательный консерватизм, работающий на территории модернизма. В эпоху верлибра он остаётся верен строгой рифме, доказывая её жизнеспособность для описания неврозов XXI века.

Рекомендательная аудитория:

• Ценители классической преемственности, ищущие в поэзии аллюзии на библейскую мифологию и серебряный век.

• Интеллектуалы, увлечённые лингвистическими играми, палиндромами и сложной архитектоникой стиха.

• Читатели, тяготеющие к философской лирике «высокого напряжения».

Итог: Семь книг 2025 года образуют герметичную систему – своего рода «неделю» поэтического творения, где каждый сборник отвечает за определённый этап восхождения человеческого духа от хаоса к логосу. И являют нам автора, который не расхожим образом «пишет стихи», но умело строит из отдельных сборников единое здание смыслов – персональную Вселенную. В ней строгая форма стиха становится последним оплотом против хаоса современности, а слово – инструментом метафизического выживания. Перед нами – поэтический дневник философа, где важна не одна только удачная метафора, а общая плотность мысли. Несмотря на риск некоторой избыточности, Степанову удаётся главное – удержать «тонкую нить» между мастерством ремесленника и озарением пророка. «Из всех трагедий та в цене, / где Гамлет в роли», – пишет поэт. Его Гамлет знает свою роль, и эта роль исполнена с бесстрашием перед лицом наступающей бездны.

Климент Кудринский,

литературный критик.