Усть-Черное, часть 1

Родословная

Родился я в семье бедных родителей, которые из-за сложившихся обстоятельств занимались крестьянским трудом. Об обстоятельствах побудивших их заниматься этим делом, я расскажу немного позднее.

В семье я был пятым ребёнком, появившимся на белый свет против желания своих родителей, 22 августа 1924 года. Сам я, разумеется, не помню, но по воспоминаниям моей матери, свою жизнь я начинал как очень беспокойный ребенок.

К моменту моего рождения моей матери шёл 35-ый год. Она была городская женщина, и поэтому крестьянский труд для неё был абсолютно незнаком, и в начале принёс ей много страданий.

Родилась она в городе Смоленске 8 ноября 1890 года, в семье служащего и была первым ребёнком. Через три года её родители переехали на жительство в Петербург, где мама жила до 1918 года, то есть до переезда в деревню Усть-Чёрное Гдовской волости (уезда).

По рассказам моей матери, Матрёны Филаретовны Павловой (с 1922 года после замужества Волховицкой), она рано лишилась своей матери, и на её плечи 15-16-ти летней девочки легли заботы по уходу за младшими братьями и сестрой.

Старший из её братьев Иван был немного моложе матери. Второй брат, Николай, умер в молодом возрасте от менингита. Третий брат, Павел, изучил счётное дело и работал, как и его отец, то есть мой дедушка, бухгалтером.

Младшая сестра моей матери, Мария, была моложе матери лет на десять. Так что когда умерла их мать, то тёте Марии было лет пять, и моей матери пришлось заменить ей их умершую мать. Тётя Мария в молодом возрасте поступила на ниточную фабрику Шнайдера, туда, где работала с 16-летнего возраста моя мама.

Отец моей матери, мой дедушка, Филарет Павлов жил в Ленинграде и умер перед Великой Отечественной войной в возрасте 88-89 лет.

Когда я появился на свет, отцу Тихону Филипповичу шёл 38 год. Родился он в 1887 году в семье крестьянина деревни Усть-Чёрное Гдовской волости (уезда). Все предки отца по мужской линии были выходцами из этой деревни.

Пожилые люди утверждали, что деревня была основана одной пришлой семьей, чей дом был выстроен в полукилометре от будущей деревни, на берегу речушки Черновки, являющейся притоком реки Плюсса. Плюсса же в свою очередь впадает в реку Нарова в 5-6-ти километрах от города Нарвы в правобережье недалеко от Кренгольмской Мануфактуры.

Ко времени моего рождения в деревне насчитывалось 38 домов. Посреди деревни стоял наш пятистенный дом с мансардой и балконом. В 1939 году дом был перестроен отцом и стал уже без мансарды и балкона. В таком виде он был позднее собран в Ивангороде на улице Надежденская 9, где стоит и в настоящее время.

С юго-восточной стороны деревню окружали болота, в 7 км в сторону Нарвы река Пята, которая впадала в Плюссу, а в самой деревне устье реки Черновки. Короче, наша деревня была окружена или водой, или болотом.

С 1957 года местность, где стояла наша деревня, находится под водой Нарвского водохранилища и сейчас все реки, то есть Нарова, Плюсса, Пята и Черновка каждая в отдельности впадают в это водохранилище.

Моя бабушка, по отцовой линии, Мария Фёдоровна была родом из деревни Чёрное, которая находилась в 10-12 километрах от Усть-Черное. Умерла она в 1940 году в 95-летнем возрасте.

Дедушка — Филипп Илларионович, кроме крестьянского дела, занимался извозом в городе Нарве. Имел свой выезд, был извозчиком. Он и построил в деревне наш дом с мансардой и балконом. Это был единственный в деревне дом с балконом. Дом был как бы пополам, пятистенок и они хотели делать второй этаж, даже материал уже был завезен. Но дедушка умер довольно рано в возрасте 64 лет от рака желудка.

Детей у бабушки с дедушкой было шестеро. Три дочери и столько же сыновей.

Старшая — моя тётя Надежда вышла замуж в деревню Заречье, которая находилась в 5 км от Ивангорода и в сторону города Кингисеппа Ленинградской области. Умерла в престарелом возрасте, где-то около 100 лет от воспаления легких.

Вторая дочь — Дуня была замужем в деревне Захонье, которая находится в 3 км от Ивангорода в той же стороне, что и деревня Заречье.

Третья дочь — Дарья (Боброва) жила тоже в деревне Усть-Чёрное в большом доме из красного кирпича, который стоял на другой стороне улицы напротив нашего дома. Её муж, мой дядя, умер от несчастного случая при строительстве собственного дома. У них было 2 сына. Старший — Григорий в начале 30-х годов ушёл в Россию и вернулся домой только после Отечественной войны, т. е. в конце сороковых годов. Младший — Арсений, о его судьбе будет рассказано позднее.

Второй сын — Егор (Георгий Щеберов), жил в деревне Усть-Чёрное и был довольно зажиточным крестьянином. Кроме крестьянствования, он занимался кузнечным делом, имел собственную кузницу. У него было два сына — Михаил и Алексей. И когда сыновья подросли, то стали помогать отцу в выполнении кузнечных заказов. Во второй половине 30-х годов Алексей ушел работать в город Нарву, где присоединился к революционному движению, вступив в коммунистическую партию. Во время войны работал под руководством видного партийного руководителя Каротамма, который с 1944 года по 1950 г. был первым секретарем коммунистической партийной организации Эстонии. Старший сын, Михаил, во время войны проходил службу в Эстонском стрелковом корпусе, будучи артиллеристом.

Следующий третий сын — Конон, во время революции в 1917 году состоял в партии большевиков. После установления в 1920 году границы между Эстонией и Россией не захотел жить в Эстонии, а остался в России в деревне Чёрное, откуда была родом его мать и моя бабушка — Мария Фёдоровна. Он переписывался с нами и из-за этого в 37-м году его арестовали со всей семьей и выслали в Среднюю Азию, а затем куда-то к китайской границе и дальнейшая его судьба нам неизвестна. Он писал незадолго до это, что «наступают страшные времена ...». А он большевик был, самый настоящий простой человек, даже малограмотный, чему он мог в деревне выучиться. В 1956 году его сын Иван и дочь Тамара были реабилитированы и поселились в Нарве.

Шестым и самым младшим был мой отец — Тихон. В 13-летнем возрасте был отдан в Нарву в ученики столяра, а затем жил и работал в Петербурге.

Во время первой мировой войны в 1914 году был призван в действующую армию. В Галиции был тяжело ранен и после излечения в лазарете города Киева был комиссован, как не пригодный для дальнейшего прохождения военной службы и вернулся в Петроград. Во время Первой Мировой войны Петербург был переименован в Петроград.

Семья

Отец еще до призыва резервистов в армию познакомился с моей будущей матерью Павловой Матрёной Филаретовной. В 1916 г. они поженились, а когда началась революция и кушать там было нечего, особенно в Петрограде, они приехали в деревню на временное проживание к матери отца, т. е. на родину отца в деревню Усть-Чёрное с мыслью, что когда в Петрограде нормализуется жизнь, вернутся туда. Однако возвратиться в Петроград им было не суждено.

В 1919 году, когда армия генерала Юденича наступала на Петроград, у моих родителей появился на свет первенец. Назвали его Дмитрием. Бои проходили с переменным успехом, деревня переходила из рук в руки, от белых к красным и наоборот. Матери приходилось частенько сидеть с грудным младенцем в подполе, в результате чего ребёнок простудился и умер. А в наш дом попал снаряд, который впился в стену, и потом дно снаряда так и осталось — не вытащить было.

В 1920 году была установлена граница между Россией и Эстонией. Местность, где находилась наша деревня осталась на стороне эстонской республики. Граница с Россией на юго-восток от нашей деревне проходила в 3 километрах. Позднее в деревне был установлен пограничный кордон. Тем самым моим родителям ничего не оставалось как продолжать жить в деревне. Это и стало тем обстоятельством, побудившим моих родителей заняться крестьянством.

К тому времени в хозяйстве матери моего отца, Марии Фёдоровны, произошел раздел. Было выделена доля для Егора, у которого к тому времени было уже двое сыновей, поэтому при разделе земли он получил 4 надела (подушный налог). Отцу же досталось 2 надела, на две души, плюс доля матери отца со всем инвентарем и живностью.

В связи с тем, что моя мать с крестьянским дело не была знакома, свекровь частенько давала ей словесную взбучку. К тому же свекрови не понравилось, что отец женился на городской. Ему она приглядела жену из местных. И, разумеется, это обстоятельство очень влияло на их взаимоотношения. Моя мать воспринимала это очень болезненно; вплоть до того, что убегала из дома в надежде перейти границу, но каждый раз была остановлена и возвращена. Отец в свою очередь защищал свою жену, и на этой почве у него были словесные стычки со своей матерью. В конце-концов бабушка со своей долей земли, а также инвентарем, коровами и лошадью, перешла на жительство к старшему сыну Егору, сразу же сделав его зажиточным крестьянином. Родители, лишенные коров и лошади, должны были начинать практически с нуля.

В 1920 году 28 декабря у них родилась дочь, которую назвали Ниной. После чего посыпались дети, как из рога изобилия. 1 апреля 1922 г. родилась моя сестра Мария, а 21 июля 1923 года появился на свет брат Павел. Тем самым комплект был полным, и можно было прекратить рождаемость. Однако, вопреки желаниям и чаяниям родителей, 22 августа 1924 года появился на свет я, и только после этого рождаемость была навсегда остановлена.

В 1922 году в Эстонии стали давать фамилии, и отец взял фамилию Волховицкий. Почему он взял такую фамилию? Потому что во время войны он был ранен под городом Волковыск. Он говорил: «есть Александр Невский, а меня там ранили, я остался жив и на память возьму это слово». А написали вместо «к» — «х». Так и получилось Волховицкий ... Жили крайне бедно, до тех пор пока мы подрастали. По мере нашего созревания каждый из детей стал вносить в хозяйство определённую посильную лепту и жизнь начала налаживаться. В результате к концу 30-х годов мы стали жить вполне удовлетворительно.

Земли было очень мало, и часть её была неиспользуемой, то есть болотистая и поэтому для нас ограничивалась возможность содержания домашнего скота. Так как главным и, я бы сказал единственным кормом для коров, было сено, для заготовки которого требовалось наличие сенокосных угодий. Да и летом нужно было иметь площадь для выпаса. У отца была земля, где сеяли рожь, сажали картошку, но этого было недостаточно, всё-таки было четверо детей.

В хозяйстве у нас была одна лошадь, и, как правило, две коровы и две-три овцы. Кур не держали, так как их тоже нужно кормить зерном или хлебом. Весной покупали поросёнка и осенью его резали. Пахотной земли был мало, и своего хлеба хватало примерно на полгода, иногда до весны, а в остальное время приходилось покупать муку. Картошки в основном хватало, поэтому основным питанием для нас были картофельные блюда.

Поскольку земли было мало, то отец работал периодами столяром в Нарве по найму или брал небольшие подряды, то есть за ранее обговоренную плату выполнял определенные подрядные работы. Иногда нанимал помощников и платил им по договорённости уже из своего кармана. Он работал в Нарве, а потом возвращался в деревню, когда надо было пахать или сеять. Ну, и каждую субботу приезжал домой.

Несмотря на все усилия родителей, жили мы бедно и, как говориться, перебивались с хлеба на квас. Иногда в ожидании приезда отца из города на ужин была только отварная картошка. Между прочим, картошку варили в основном в «мундире», так было экономнее.

По мере подрастания мы, то есть дети, стали приносить свою посильную долю в хозяйство. Мы с братом довольно рано начали пасти коров. Я с 6 лет, а он — с 7. В начале пасли своих, а затем вместе с коровами дяди Егора. Одно лето я пас коров в соседней деревне Низах, а брат там же стадо овец.

Сёстры же помогали в хозяйстве, обрабатывали лён, пряли, ткали и вязали. Когда подросли, то стали ходить на болото собирать клюкву. Болото к востоку от нашей деревни было очень большое, растянувшееся на несколько десятков квадратных километров и было богато ягодами - клюквой и морошкой. Клюква же была главным источником получения денег для большинства жителей нашей деревни.

Детство

В начале своего жизненного пути я был очень болезненным ребёнком. Страдал малокровием, что являлось причиной обмороков. Помню случай, когда мы, видимо, в выходной день, всей семьей завтракали. Я сидел около печки, у основания которой стоял утюг, острой частью вверх. Вдруг внезапно я потерял сознание и упал головою на острую часть утюга. В результате рассёк кожу на голове. След этой травмы можно обнаружить на голове и в настоящее время, то есть через 70 лет.

Когда пас коров, то ранней весной и осенью постоянно было холодно и сыро. Сапог не было и приходилось ходить в поршнях. Ноги поэтому были постоянно мокрыми, весною и осенью от воды, а летом от росы. В результате мясо между пальцами ног выпревало до костей. Остаётся удивляться, что у меня не было гангрены.

Весной частенько бывали довольно сильные заморозки, так что вода покрывалась льдом. Приходилось ходить по студеной воде, поскольку пастбище у нас было в лесу в виде кустарника, и местность была низменной.

Помню такой случай. Утром был сильный заморозок, трава покрылась толстым слоем инея, а вода льдом. Меня в поля с двумя коровами провожала мама до самого пастбища. Коровы пошли в лес, и мне пришлось идти за ними. Естественно, лёд под ногами проламывался, и ноги у меня сразу же промокли. Мама кричала мне: «Вася сыночек, прыгай по кочкам и стой на кочках». Я обернулся в её сторону и увидел, что она плачет.

В виду того обстоятельства, что я был младшим, то, придя в первый класс, я уже знал буквы и мог их складывать. Поэтому в школе я довольно быстро научился читать. В начале читал детскую литературу, сказки Андерсена, затем басни Крылова и другие книги.

Однажды подвернулась мне книжка про Александра Васильевича Суворова, великого русского полководца. В этой книге описывалась его жизнь, начиная с детства. В результате он стал для меня примером в части закаливания и развития организма. Я стал много бегать, работать на турнике, лазал по деревьям, прыгал и т. д.

Своего турника у нас не было, приходилось бегать к соседям — Лисецким. У них был установлен турник для взрослых; вот я на нем и работал. Забирался по стойке, а после занятий просто спрыгивал. Я частенько висел на турнике головой вниз, держась за перекладину только пальцами ног. Обычно, повисев таким образом, я подтягивался и брался руками за перекладину. А один раз решил не подтягиваться и опуститься на руки, но руки я не опустил вниз, а вытянул вперёд, ну и грохнулся головой об утрамбованную землю. Удар был сильным и когда я пришел в себя, то больше не хотел ничего делать и поплелся домой с болью в голове. Дома об этом я никому не сказал. Голова болела довольно долго. Скорее всего, получил сотрясение мозга.

В дождливую погоду, что осенью бывает довольно часто, приходилось целыми днями быть насквозь мокрым, так как укрыться от дождя было негде. Иногда бывало так холодно, что зуб на зуб не попадал, несмотря на предпринимаемые различные физические упражнения. В результате переохлаждения я заболел воспалением среднего уха. Врача у нас не было, а в Низах был фельдшер. Мы с мамой пошли к фельдшеру, и он прописал перекись водорода по 5 капель. Мама закапывала мне утром и вечером. От этих капель в ухе образовывалась пена. Я был самый младший, и брат и две сестры смотрели, смеялись и дразнились: «Ухо, ухо-золотухо» и называли меня золотушечным. Мне было больно и очень обидно, я мальчишкой был лет шести, наверное, еще в школу не ходил. Я забирался на кровать, закрывался одеялом и плакал. На улицу выходить мне не позволяли, и однажды как-то в доме я остался один. Родители пошли работать по хозяйству, брат и сестры ушли в школу, и я решил промыть ухо перекисью водорода, думая, что если я промою хорошенько, то оно гноиться больше не будет. Я думал, что, наверное, маме жалко, вот она только по 5 капель и капает. Забрался я на печку, взял эту мензурку, такую бутылочку маленькую и плюхнул в ухо. Пена, еще что-то вышло и я повторил процедуру. Мне потом врач уже, когда я был взрослый, сказал, что ты родился в рубашке. Ты же мог и мозги затронуть и всё, умереть сразу. В результате я сжёг барабанную перепонку. Так я остался глухой, только правое ухо работало хорошо. Позднее, проходя все возможные медицинские комиссии, как-то: при поступлении в офицерскую школу, при поступлении на шоферские курсы и т. п., умудрялся пользоваться одним здоровым ухом.

Сестры и брат

Старшая сестра была Нина, учась в начальной школе, не отличалась особенными способностями к науке, но на удивление была трудолюбивой девочкой. Совсем молоденькой девушкой, вернее подростком, она была отдана в услужение к архитектору города Нарвы Апацкому. Мама была против того, чтобы отдавать дочь кому-либо в служанки, и поэтому на этой почве у неё с отцом был большой конфликт, окончившийся тем, что вскоре Нина была возвращена домой.

В предвоенные годы она жила в Нарве, работала на какой-то фабрике. Во время немецкой оккупации жила то дома, помогая по хозяйству, то в городе Нарве. В 1945 г. вместе с другой сестрой поступила в Таллинскую юридическую школу, но в связи с недостаточными знаниями и способностями к учёбе, ей пришлось расстаться с мыслью быть юристом, и она поступила на курсы Осовиахима в Москве.

Вторая сестра — Мария, в детстве была прямой противоположностью старшей сестре. Учёба ей давалась без особого труда, но работа по дому её не привлекала. В 1947 году окончила Таллинскую юридическую школу, получив юридическое образование. В том же году вышла замуж за сокурсника Хельмута Кютсена.

Брат Павел, старше меня на один год и один месяц. В 1938 году его отдали в ученики столярному ремеслу в одну из небольших частных мастерских в Нарве, но что-то не получилось, и он ушел куда-то в другое место. Во время немецкой оккупации какое-то время работал в железнодорожном депо станции Нарва. Имел возможность получать дополнительное питание и тем самым подкармливал меня и Марию, когда мы с ней учились в Нарвской средней школе.

Начало жизненного пути

Первое моё восприятие мира сего было довольно нерадостным. А именно такой случай произошел зимним вечером, поскольку довольно часто отец вязал мётлы и продавал их в городе, зарабатывая деньги на жизнь.

Так вот однажды вечером вся семья была в сборе; старшие ребятишки занимались своими ребячьими делами. Я же спал на кровати в положении на спине и вдруг у меня побежала вверх струя, т. е. во сне стал оправляться. Отец будучи человеком с вспыльчивым характером, ударил меня метлой. Говорят, что струя сразу же исчезла. Удивительно, как после этого я не стал заикой. Вот так начиналась моя сознательная жизнь.

Вскоре, после того как немного подрос, начал помогать отцу в изготовлении мётел. Моей операцией была подготовка пучков, соответствующих метле. Отец же брал готовые пучки и посредством веревочной петли надевал ивовые кольца. Позднее отец доверил мне более ответственную операцию, а именно, изготовление ивовых колец. Самое худшее было тогда, когда нужно было идти за ивовыми прутьями для колец. И это нужно было делать, несмотря на мороз или пургу. Однажды я даже немного обморозился. Стояла очень морозная зима, температура воздуха доходила до минус 40 градусов. В один из таких морозных дней нужно было идти искать и резать ивовые прутья. Когда шел в лес, мне было очень холодно, особенно мерзли руки и лицо. Но когда уже шёл домой, а путь мой лежал на ярко светившее солнце, мне стало жарко. Я даже расстегнул пуговицы верхней одежды и развязал уши шапки-ушанки. Оказывается, я обморозил щеки. Дома мои щеки оттирали снегом и еще чем-то, я уже не помню. Одну щеку восстановили полностью, а на второй осталось пятно с 5-ти копеечную монету. Поскольку это случилось в детском возрасте, то через несколько лет, когда кожа на лице восстановилась, то никаких следов не осталось.

Из детства помниться мне случай, который мог закончиться трагически. Осенью река Плюсса замерзала не одновременно по всей поверхности, там, где были глубокие места, замерзала позднее. Однажды мы с Павлом катались по льду, и в одном месте лёд прогибался. Нам было очень интересно кататься именно в этом месте. В конце концов, лёд не выдержал, и Павел провалился в воду. Я не сообразил, что нужно предпринять. Подойти к нему и подать руку я не мог, так как провалился бы сам. Невдалеке у речки Черновки стояли женщины, но они Павла в воде видеть не могли, а я боялся позвать их на помощь. Утонуть ему было не суждено, он как-то выполз на лёд, и мы побежали домой. Дома у отца сидели какие-то мужики и они, разговаривая, на нас не обратили внимания и мы забрались на печку. Разумеется, вода с одежды потекла на пол, тем самым вскоре мы были разоблачены и были приняты меры, чтобы Павел не простудился.

Школьные годы

В 1932 году в 8-летнем возрасте я пошел в Низовскую 6-классную школу и с этого времени, можно сказать, началась другая, в ту пору малопонятная, но многообещающая жизнь. В школе учились дети двух деревень Низы и Усть-Черное, расположенных друг от друга в километре. Детишкам нашей деревни приходилось переправляться каждое утро по дороге в школу и обратно домой на лодках через довольно широкую реку Плюссу. Для нас же, т. е. сестрам, брату и мне ежедневная переправа была связана с дополнительными неудобствами, так как своей лодки у наших родителей не было, и мы должны были пристраиваться к другим детям, родители которых имели свои лодки.

Зимой переходили по льду. А когда межсезонье, тогда не ходили никуда, никак было нельзя перейти. Но это было обычно в течение одной недели, а потом лёд сходил. Ходили всё время, уже дырки были во льду и мы палкой проверяли, но всё равно переходили. Но примерно на неделю мы были отлучены от Низов. Там была церковь, это называлось уже село. Низы были примерно в 2 раза больше нашей деревни. У нас в деревне даже магазина своего не было, а в Низах дядя Петя торговал, там магазинчик был.

В школе все предметы, начиная с пения и ручного труда и до закона Божьего преподавал один человек, он же был и директором школы. Это был офицер «белой армии», осевший на жительство в Эстонии, Шмараков Михаил Ефимович, имевший довольно представительный вид в деревенском масштабе, и он всё-таки отличался от местных жителей. Он был достаточно грамотный человек, очень любил литературу. Он нас познакомил со всеми писателями, поэтами, а особенно с Пушкиным и Лермонтовым. И главное, что мне нравилось, он играл на скрипке. Когда у нас был урок пения, он всегда на ней играл. Мне так понравилась эта скрипка, до сих пор я чувствую любовь к звукам этого инструмента.

Вначале Шмараков был единственным учителем в школе. Он был и директор, и учитель от ручного труда до закона Божьего, в общем, всю программу он вёл. Первый класс, второй, третий, четвертый, пятый, шестой — один учитель и все находились в одном помещении. Это была не учёба! Когда после этого я пошел учиться в Нарву в гимназию, я был там совершенно дикий человек. Потому что, какое я получил образование? Особенно в алгебре я не мог разобрать ничего. Полтора года я мучился и только в 8-м классе более или менее освоил её. Потом, я уже был, наверное, в 5-м классе в школу в Низах дали учительницу, она преподавала географию и ещё что-то. Её фамилия Аус, её муж был в нашей деревне начальник пограничного кордона. Она хорошо по-русски говорила и он тоже. Преподавала она эстонский язык. А Шмараков как эстонскому мог учить, если он сам был рязанский мужик. Конечно, не знал языка толком, выучил как-то там более-менее. Если бы послушать на каком языке мы разговаривали! С каким акцентом он говорил — это ужас. Вот когда я учился в гимназии, я значительно лучше по-немецки говорил, чем по-эстонски. Потому что правильно начали учить сразу.

Шмараков в классе успевал всё, этакий виртуоз. Придёт — первый класс, скажет что-нибудь, занимайтесь то и то, читайте или что. А там такие были в первом классе, которые не умели еще читать буквы. А я уже читал свободно, басни Крылова читал, когда в первом классе учился. Я слушал, что там в 6-м классе говорят. В 5-м классе моя сестра училась, старше меня на 2 года учился брат. Я слушал, что там они говорят, мне уже 1-ый класс не интересно было. Вот такая была учёба.

Самодеятельность была, я стихи читал. Где-то во втором классе читал Пушкина — «Трусоват был Ваня бедный, как-то позднее порой, весь в поту от страха бледный, чрез кладбИще шёл домой ...». Вот это стихотворение до сих пор помню. Потом я играл в спектаклях всяких — «Гусь приклейка», и всё время участвовал в самодеятельности. Меня и потом тянуло на артистическую деятельность, но слух не позволил.

У учителя было два сына Евгений и Володя. Володя был мне ровесник, и мы вместе в одном классе учились. А младшая его дочь Тамара значительно младше нас была. И перед тем как Советской власти установиться, он уехал со всей семьей, я не знаю куда. А когда я пришёл, когда демобилизовался первый раз, был в Нарве и очень интересовался самодеятельностью. В Нарве театра не было после войны никакого, только самодеятельность в Пожарке. Стоял я как-то, вышел на улицу у Пожарки, смотрю идет Володька Шмараков, сын Михаила Ефимовича — мой друг. Он: «Вася, здорово!». Обнялись мы с ним. Я говорю: «Слушай, а куда вы делись?» Он говорит, «Вася, только не кому не говори — папа в Белоруссии, чтобы никто не знал». Он из нас сделал людей, а я буду об этом рассказывать всем подряд.

Из школьной жизни мне запомнились некоторые традиционные моменты, а именно, у учащихся старших классов, т. е. от 4-го до 6-го были заведены ежегодные драки низовских мальчишек с усть-черновскими. Что-то наподобие драк, описанных Оскаром Лутсом в книге «Весна». Разница заключалась лишь в том, что там дрались бедные с богатыми, а здесь без разбора сословий и имущественного положения, деревня на деревню. День для таких баталий выбирался по взаимному соглашению. Назначались старшие, т. е. организаторы, которые между собой обговаривали все вопросы. Назначался день, час и снаряжение. А уже в каждом лагере определяли тактику боя, и кто начинает. Короче говоря, к такому событию готовились тщательно. Одна такая драка запомнилась мне тем, что случайно я стал её жертвой. Мальчишки бегали друг за другом, нанося друг другу удары, а я стоял и заворожено смотрел, так как до этого никогда не приходилось видеть многолюдных драк. Сам же я в этой драке участия не принимал из-за малого возраста. Пробегая мимо меня, один из низовских, а именно Колька Филин, толкнул меня так сильно, что я летел через весь вестибюль и шмякнулся копчиком об пол. В результате такого удара у меня перехватило дыхание, и какое-то время я не мог сообразить, что произошло. Колька был старше меня на 4 года. Что касается меня, то я не помню случая, когда бы я начинал с кем-нибудь драку. Между тем, самому приходилось принимать участие в драках в целях самообороны.

Это было в самом начале школьного пути. Со мною одновременно в первый класс из нашей деревни пошли две девочки и один мальчик, а именно Клава Василькова, Тася Грудкина и Миша Шмидт. Однако Мише приходилось какой-то участок пути преодолевать одному, так как дом его отца находился на некотором отдалении от деревни, на хуторе. А мы, я и две девочки, ходили вместе и были довольно дружны. Видимо это обстоятельство повлияло на него негативно, и он относился ко мне очень недружелюбно, хотя и сидели мы с ним в классе за одной партой. Частенько он начинал со мной драку и в большинстве случаев бывал победителем. Причиной моего поражения были мои волосы. У нас в школе был заведен такой порядок, что в начале учебного года мальчишек младших классов стригли под нулёвку. Миша пришёл в школу уже без волос, поскольку у них в доме была машинка для стрижки волос. При драке мои руки были заняты его валением, он же своими руками впивался мне в волосы и в результате я был повержен. Это продолжалось до тех пор, пока мне в школе не остригли мои красивые с локонами волосы.

Как-то после уроков мы вчетвером возвращались домой. Настроение было хорошее и ничто не предвещало какого-либо конфликта. Дошли до развилки, где наши пути расходились. Миша пошёл прямо, а мы свернули к своей деревне. Немного пройдя, он ни с того ни с сего, начал дразниться, что меня, видимо, очень обидело. Я, оставив свой ранец с науками девочкам на хранение, побежал к своему обидчику; завязалась возня, и в результате я победителем вернулся к своим попутчицам, которые как мне помнится, одобрили мой поступок. С тех пор, у нас с Мишей завязалась настоящая дружба. Дружили мы с ним до 1940 года. Он уехал в Ленинград учиться в профессиональной школе. Иногда мы с ним переписывались. Последнее от него письмо я получил в начале июня 1941 года, в котором сообщал мне, что скоро мы увидимся, но увидеться нам не пришлось, так как он погиб во время блокады Ленинграда.

От школы метрах в 300, а может меньше, была церковь, и когда наступала пасхальная неделя, можно было звонить каждый день. Вот на переменах мы с Мишкой Шмидтом бегали звонить на колокольню. В церковь нас, конечно, заставляли ходить, но добровольно этого не хотели. Причастие было, когда грехи сдавать, тогда нельзя кушать, а мы кушали. Мать тоже не слушалась этого. Отец вообще в церковь не ходил. Ходил только единственный раз в год, это в Пасху. Ему очень нравилось там, как в театре. Крестный ход, там это всё. А мама иногда ходила, очень редко. И когда приходила, она пела в клиросе. Она и раньше в Петербурге ходила в клиросе петь. У неё хороший голос был, и когда она в церковь приходила в Низы, ей говорили: «Ой, Матрёша, Матрёша, иди петь!».

Хочу рассказать еще об одном событии из школьной жизни. Когда учился в пятом классе, т. е. в 1936 или 1937 году, видимо, школа получила задание организовать среди учащихся отряд скаутов. Шмараков стал агитировать моего отца, чтобы он разрешил мне быть скаутом. Отец долго сопротивлялся этому, но, в конце концов, Михаил Ефимович его уговорил. Наобещал, что форма скаута, куда входили: пилотка, гимнастёрка, штанишки, гольфы, ботинки и галстук, мне будут выданы бесплатно. И так мы с Мишей стали скаутами, к тому же единственными в деревне.

В 1938 году, в 20-ю годовщину независимости Эстонии, состоялось открытие памятника, погибшим в Освободительную войну. Открытие памятника было намечено на конец апреля в один из воскресных дней. Скаутов нашей школы обязали принять участие в этом мероприятие. Нам нужно было пройти пешком километров двенадцать до деревни Криуши, где находилось наше волостное правление и там на берегу реки Наровы был установлен этот памятник. Форма одежды летняя, т. е. короткие штаны и гимнастёрка. В начале холода не чувствовалось, так как в дороге согрелись. У меня в кармане было 15 центов и мы по прибытию на место, разумеется, набросились на мороженое. Я съел две порции, хорошая порция была, как трубочка. Порция стоила 5 центов, и еще купил одну сладкую булочку, стоимость которой тоже была 5 центов. Погода была прохладная и ветреная, и мы основательно замерзли. Бегали, прыгали, но всё равно было холодно. Съеденное мороженое, понятно, тепла не прибавило. И только где-то около двух часов, нас построили по обочинам дороги для встречи высоких гостей. Скауты были согнаны со всей волости. Мы тряслись от холода, но стояли. Вскоре подъехали на машинах офицеры эстонской армии. Возглавлял эту группу сам командующий эстонской армии генерал-лейтенант Юхан Лайдонер, который поприветствовал нас, прошел со своей свитой между нашими рядами и направился к памятнику, накрытому белой материей.

Мы тоже подошли к памятнику. Была снята материя, покрывавшая памятник, и перед нами стояло изображение солдата с ружьем, направленным на восток, в сторону России. Этот солдат-памятник стоял на высоком пьедестале. (В Криушах памятник открыли в мае 1936 года, и он представлял из себя орла с распростертыми крыльями на постаменте. Обращен был орёл в сторону реки, т.е. к Эстонии. Похожий по описанию памятник стоял в Нарва-Йыэсуу, но он был открыт значительно раньше. Однако, автор воспоминаний настаивал на правильности выше написанного). Лайдонер произнес короткую речь, а также некоторые из присутствующих говорили довольно кратко и на этом процедура открытия памятника закончилась, и мы стремглав бросились бежать домой.

Вот раньше наша фамилия была Филипповы. Прадед был Филипп и занимался извозом. Вот в то время, наверное, была барщина, но он на барщину не ходил. Самая популярная профессия была, кто извозом занимался, извозчик. Он работал в Питере.

Мой дед Егор был краснодеревщиком, он работал столяром в Зимнем дворце. Бабушка сама была с Рязани. Дед, когда был в Питере, там и познакомился с бабушкой. Она приехала из Рязани с матерью, и они поженились. Первым у них был сын Сергей, он умер от менингита, простыл, ему было 21 год. Потом второй был папа, затем дядя Лёша, потом была девочка Тоня. Она утонула в речке, ей было 5 лет. это благодаря двоюродному брату Арсеньке. И потом ещё была девочка, она в тифу умерла.

Папины братья все родились в Питере, они все питерские. Вот папа говорил так: «Вот когда мы жили в Питере, нас было трое ребятишек, Сергей, я и Лёша. Каждую субботу ездили в баню на пролётке. Бабушка наши носки не штопала, а каждый раз нам давали новые носки. Одевали и по апельсину давала». Бабка же была домохозяйка, один дед сто́лером работал. Как же плохо жили? Троих детей кормили, бабка дома была, ведь и квартиру снимали, каждую субботу на пролётке ездили в баню. Бабка носки новые покупала, что старые тогда выбрасывала, что ей некогда было штопать. И еще по апельсину покупали им.

Мне надо было своё время справку, когда нам землю возвращали, у нас же земли было много, 40 гектаров земли. И нужно было документы. Вот раньше же были такие деревенские книги, приходские и там были все фамилии записаны. Почему-то папа там не был записан. Вот мне пришлось хлопотать через архив, надо было писать в Питер в архив, чтоб дали справку, что он там родился.

А потом, когда началась революция, дед ещё там работал, но говорит уже такие дни начались. Случайно встретил какого-то матроса нашего деревенского, вот фамилия я уже не помню, хотя он говорил. Тот сказал: «Егор Филиппович, удирай отсюда! Потому что будет такое время, что надо уехать отсюда». И дед тогда уехал обратно в деревню со всей семьёй. Такое тяжёлое время было, гражданская война была. Они из Питера приехали, и, конечно, бедствовали, потому что гражданская война, тут, то белые, то красные были. Дед Филька и говорил: «Господи, не знаешь, кому и кланяться, то белые придут, то красные придут» – всё время менялись.

И как-то из плена, видно, возвращались, которые европейские жители были, поляки, чехи, все были. Ну, и вот зашёл к деду Егору один человек, поляком представился. Говорит: «Нельзя ли вот у вас как-то пожить, чтобы такое время. Я смотрю у тебя 3 сына, я сам по специальности кузнец, давай я тебя научу кузнечному делу». И вот он сколько там жил, и научил папу, тогда Сергей уже умер. Как дедушка рассказывал, у него, вот видно, менингит был. Они простудились, приехали после рыбалки. Тогда весна была, был ледоход, и они где-то остались ночевать, в какой-то избушке. Они вообще на полу спали, и вот, видно, Сергей получил менингит. Папа говорит, а я проснулся – холодно, и полез на печку. И вот два брата, папа Михаил и дядя Лёша, выучились кузнечному мастерству. И с тех пор вся деревня была у них в долгах. Поляк этот потом уехал.

Лисецкий вот он же тоже поляк. Женщина его приняла в семью заново. Он женился, у неё никак двое или трое детей было своих. Лисецкий – он наш деревенский.

Папа тогда научился и ковал лошадей на кордоне. Рядом был кордон пограничный. Там были ребята эстонцы. Вот папа там немножко и по-эстонски научился. Они на кордоне помогали ему тоже. Вот отец начал дом строить. Женился тогда, и как-то дедушка Егор не хотел, чтобы он уезжал, хотел, чтобы старший сын остался как бы в семье.

Дядя Лёша в 37 году уехал на фабрику, его там устроили по знакомству. В общем, тогда на фабрику было очень трудно устроиться, ведь такое время было, но он устроился. Папа остался, стал строить дом. И вот он не только ковал вот этим, но он научился делать ограды. Его ограды в Ивангороде на кладбище. Когда мы с ним ходили, когда ещё было открыто, он мне показывал их. Но главное, когда последний раз туда ходила, так у нас были медные таблички. У папы были сделаны медные таблички с фамилией, так только на одной осталась, по этой одной табличке я нашла могилу, остальные таблички были сорваны.

Платили очень хорошо, дед говорил, что получал, по-моему, 40 000 крон за ограду (наверно, всё-таки центов). Дед стал покупать землю, и вот у нас было 40 гектаров земли – это мы были третьи в деревне. Первые были Паромовы, Мировы и Щедоровы. Вот не успели нас туда отправить (в Сибирь), потому что началась война, а в списке уже были готовы. Это говорила Руфина Новикова, она работала в исполкоме.

Как помню, дом был, зайдёшь крыльцо такое было, открытое. Крыша была, стенки были закрытые, но без стекла, сени были большие. Прямо из сеней была холодная кладовка, там мука хранилась. Потом тут был туалет, туалет выходил на двор. Вот с коридора был туалет, и были крыльцы в большой двор. И там уже были отделения, было отделение для коров, было для овец. Потом было угловая, там было для лошадей, там две лошади стояли. У деда две лошади было, потом одна осталась, а одну забрали во время войны. Сюда навоз выкидывали, наверное, яма была. Громадный двор, наверху сеновал был громадный. Потом у нас было через пройдёшь, там сколько было, и большие ворота были. Значит у нас баня была. Дом-то был близко к реке, а бани туда дальше, что получилось туда вглубь была баня.

Потом, значит за баней, как раз около бани рассада была. Я помню, где капусту выращивали, капустиница была. Большой был громадный сарай был. Гумно было там, где молотили. И потом сушилка была, где сено сушили. Вот и тоже в одном месте сено держали. Сено ещё и в стогах было, ещё папа говорил как-то на пожни было. Уж если было 40 гектаров земли было, то действительно было много.

Амбар отдельно стоял. Я помню туда мы забирались, где снопы сушили.

У деда косилка была, помню, куплена. Грабилка и молотилка у нас стояли в гумне. У нас было очень большое гумно. Молотилка это была, как-то собрались несколько и сообща купили – это в складчину было. Вот эта молотилка, такая жёлтая какая-то, как деревом обшита – это такая громадная была. Она молотила, привод был какой-то на неё, она не лошадью. Папа говорил, что она очень дорого сто́ила.

Вот дед напрасно покупал, земли много было. Папа ругался, уже в Европе война шла, а наши покупали землю. Раньше говорят, что земля кормила, сено косили, покос, дрова. А нас река кормила. Ой, папа говорил, рыба так много было. Весной говорит, выезжала вся деревня на лодках. Вот сколько у нас там их было. Выходили лодки, и сколько они ловили! Полная лодка рыбы, и вот тогда сушили, солили. Кормила река, конечно.

У нас корова была такой породы. Ой, это вообще срамота была! Она была какая-то серая с зеленоватым. Я таких коров больше и не видела. Вот есть красная да с белой, чёрный с белым, а эта была, как трава такая пожухшая. Молока совсем не давала. Папа говорит: «Боже мой, а кто же нам эту корову продал?» Молока совсем мало давала. Сивка мы её звали. Поросята у папы все Васьки были: Вася, Вась и Вась.

Папа ходил в школу четыре года и то говорит: «Господи, како там было?». Начну уроки делать, а бабка Мариша, она дожила до 94 лет. Умерла она в Ущерном. Жила она у деда Егора́. И баба Мариша говорила: «Да неча керосин жечь!». И вот, говорит, я сажусь уроки делать, а бабка фук на лампу: «неча керасин жечь!». И всё пойду, говорит. А в школе на горох поставят. Ещё учитель такой был Шмараков. Про него рассказывал, что он, вместо того, чтоб на горох, у него перстень был, большой перстень, и он им щелбана давал. Вот говорит, за какую-нибудь малейшую провинность, как даст этим перстнем – бах! Сразу шишка и сразу доходило!

Дядя Лёша, потом уже ввели шестиклассное образование, и он уже шесть классов кончал, по-моему. Может тоже четыре, но потом доучивался.

Папа ковал лошадей. Когда закрыли границу, рядом был кордон, там стояли эстонцы. Папа с ними хорошую связь имел, он ковал им лошадей. И они ему помогали. Вот когда папа начал отделяться, он не захотел с дедом жить, он захотел отдельно дом строить. И с кордона помогали отцу. Рамы делали и это, а папа им всем ковал лошадей.

Папа ездил тоже по деревням тогда, когда работы уже было мало. Вот ездил, приглашали эстонцы на хуторах, которые держали скотину, что-то надо было на поилке делать или что. Вот такие работы тоже делал. Он на велосипеде ездил. А вот когда в деревне прекратились, он сказал, что многие уже и лошадей не держали, бедность, и платить было нечем. Я помню у него кузницу, у нас деревянная кузница. И двери такие распашные были, на дверях была написана фамилия того-то, то он должен столько крон. Долговая книга у него на дверях была. Так ему же тоже нечем было платить, потому что в деревне уже видно.

У нас было так, что дом и там у нас прямая дорога была, и кузница была, а чуть подальше заводь. Это была наша заводь. Так что близко было. Папа говорил, что держали гусей и уток, так они пойдут на заводь, наедятся, и мы их и не кормили.

Волховицкий, они с папой были двоюродными братьями. У него отец был – это моего дедушки был родной брат (разные фамилии они получили в 1922 году). Это «сказочник» был, его так и называли в деревне. Да, он мог придумать всё, что угодно на ходу. И очень не любил работать. Правда, конечно, выучился (Волховицкий-младший) и работал в обществе слепых. Он приезжал из Таллина, ну у нас иногда ночевал, останавливался. А дед Тихан был его отец. У дедушки было 2 брата и 4 сестры. Ой, дед Тиха́н — это был сказочник! Вот поедет в город, редёлку сена наберёт и поедет продавать. Придёт там к барыне, это кому он продавал, кто там держал, и начнёт прибедняться: «Что вот ребятишек много и бедность такая». И там ему давали тогда на бедность. Ой, хитрец был Тиха́н. Наша собака его как не любила. Папа поехал куда-то на лошади и говорит, ко мне привязалась собака, идёт за мной. Вот Таммик мы его звали. Таммик на цепи, и вот как дед Тихон только подходит к дому, Таммик рвётся степени невозможной. Страшно его не любил.

Паром у нас ходил, а после войны у деда был свой паром был маленький, сделанный. Папа приедет с города, и вот, чтобы его перевести, то надо было свистеть. И вот Таммик собака-то начинает лаять. Тогда дед паром перегоняет туда, папу перевезёт. А так большой паром у нас ходил, я помню, лошади тогда переправлялись на пароме.

Папа с Роговым дружили в деревне. В то время чего только они не творили. Я думаю, сейчас им точно приписали бы хулиганку. Какой-то старик со старухой жили, и у них была пасека, а, значит, мёд был. У нашего деда тоже была пасека, но немцы её сожгли. И вот они, перед тем как тот собирался выехать на лошади, чтобы в город ехать. Огромадный камень, валун какой-то к воротами подкатят – ему не выйти. Он: «Ну, как же, мне ведь не выйти?», – а они: «Дед, давай мёду, тогда мы откатим». Ой, что только не творили они. Кладбище находилось на горке, дорога проходила как раз рядом. Вот с танцев обратно возвращались, а они решили над ними подшутить. Оделись в простынь, папа, кто-то у него ещё был и Володя Рогов. И вот они завернулись в простыни, и по пригорку покатились. Напугали гармониста, это дядя Лёня, гармонистом был после этого. Это ночью ведь было, а танцы были в Низах. Ой, у них такое было, папа, как рассказывал про свою юность, как они безобразничали в деревне. А одному старику дровни подняли на крышу. Да старику надо было в город ехать. Вот эти дровеньки на крышу подняли. Ой, что только не было!

Был в Низах, как бы, народный дом, и на танцы туда надо было. И вот с танцев ведь кто лодку даст? Никто не даст. Вот ночью переплывали через Плюссу. Одежду наверху одной рукой держишь и через Плюссу домой.

Субботу и воскресенье было устраивали танцы дома по очереди. Вот у наших, у мамы их было три сестры, и надо было три воскресенья подряд держать эти танцы. Ой, это было безобразие на танцах. Большая комната, там пляшут, а бабушка стоит и печку держит круглую. Потому что, ну какие полы тогда, а кадриль плясали. Как папа говорил, 23 колена было кадриль. То есть три воскресенья надо было держать танцы – с ума сойти.

И безобразие было ещё. Чугуновы – были у нас такие озорные в деревне, и пьяницы были. Были такие, но в основном, в деревне так не пьющие. Самогонку не гнали.

И вот всегда Низы с нашими Ущерами были драки. Большие драки были. Это по поводу невест. Они всё дралися там. Что наши с Ущерна́ (именно так название деревни Усть-Черно произносится местными жителями) ходили в Низы, там ухаживали за девушками. В нашей деревне как-то больше парней было, там было больше девушек. Папа говорит, вот лампу керосиновую фукнут и драка.

Одна девушка переняла ножик, как папа говорил, заражение получилось и умерла. Ножом ударили, переняла нож и попал в руку и умерла.

Ну, вот приезжал Рацевич, постановки ставили. Или играли театр, такой народный был. Мама тоже участвовала. Она еще смеялась, Господи, — говорит, — такая постановка была и что-то сказали про сердце и бабка перепутала: вместо левой стороны направо показала.

Свои так и произносили Ущерно, Устье Черной реки, Усть-Черно. Всегда были ущерновские и низовские. Бабушкой с дедушкой, когда начинали друг на друга – вы такие, а вы-то. Всегда была ссора между деревнями.

Ведь раньше где собирались, был народный дом в Низах. Школа у нас была в Ущерна́. В каком доме? Вот это было туда. Надо было всю деревню пройти, и там эта Чёрная речка. Вот она такой изгиб как бы делала, и на пригорке такой жёлтый дом был. Это было построено как народный дом или как-то вот так было. И там у них спектакли ставили, приезжал с Нарвы Рацевич или кто-то и ставили спектакль. Вот у них интересно было. Кружок был, мама ходила в кружок кулинарии. Там обучали деревенских женщин. Ведь многие с деревни работали в Нарве прислугой, кухарками работали. Тоже немножко что-то получали.

А дед Егор настолько был компанейский такой человек, он добрый был. Даже цыган пускал. Ездили цыгане, нужно же им где-то на постой остановиться, зимой или что? Ну, по всей деревне проедут – никто не пустит. А дед Егор пускал, только говорил, как бы ведите себя хорошо. А то мальчишки, говорил, заберутся на печку, потом с печки слезут и давай кнутами биться. Ну, что вы, говорит, всё перебьёте, ведь и мебель, и посуду перебьёте. И вот дед пускал этих цыган. Говорил: «Ну, а что же?».

Папа тоже в Нарву уехал потом, а до Нарвы он успел ещё в Пюсси поработать. Заказы кончились, деревня обеднела. Он ограды ставил, когда ещё были деньги, а потом всё это прикрылось. И папа поехал в город, его устроили тоже на фабрику, по-моему, это была Иольская фабрика. И он туда устроился кузнецом. А мама устроилась в штопальную, мама в штопоре работала. Вот когда были тюки такие, надо было зашивать эти материалы. Им на Парусинке дали комнату. На Парусинке первые три казармы большие на той стороне. В первой казарме на первом этаже мы и жили. Я вот родилась в этой уже в казарме в 39-м. Я когда ходила туда на Парусинку, и каждый раз думала, вот тут это окошко в нашу квартиру. Папа работал на фабрике и хорошо платили. У нас был приёмник, который пришлось сдать в 41 году. Также были велосипеды и всё было в доме.

Папа говорил: «Я тогда работал, ведь и литовцы были, и поляки были, и эстонцы». Говорит: «На фабрике работали разные национальности, и все же дружно жили». Папа говорит: «Я там и эстонский выучил». Вот и в армии, говорит, выучил эстонский. А дядя Алексей тоже по-эстонски умел говорить. Так в школе их же учили.

Папа служил в эстонской армии. Он сказал, лейтенант был, он говорил с нами только по-эстонски. Он был спортсмен и так нас гонял. Сам в хромовых сапогах, а мы, говорит, со всем обмундированием. А у папы плоскостопие, ему так это тяжело было. Дьячков тоже был с ним. Говорит, что мы идём со стрельбищ, и всё это Дьячкову на грудь, там плакаты или что. А он, видно, бегом занимался, этот офицер. Вот Рогов дядя Володя и Дьячков были ещё где-то фотографии, вот они в эстонской форме.

И дядя Лёша тоже успел в эстонской армии послужить. Дядя Лёша на два года младше папы, значит папа у нас седьмого, а дяде Лёше — десятого (года рождения).

Ещё у нас, папа рассказывал, был медвежонок. Вот был кордон и, видно, его мать пристрелили, а этот остался. И его подобрали. Ну кому отдать? А у нас дед Егор, он такой был не отказный ни в чем. Да и взял этого медвежонка. У нас тогда баня была как-то на двоих построена. Отдельной бани не было, было на двоих. И вот как только суббота этот медвежонок, он, значит, берёт санки, и с нашей поленницы наложит дров и везёт к бане. Но дело в том, что дрова-то ведь возили пополам, должна была одну неделю та семья топить, а в другую неделю — эта. А он каждую неделю наши дрова всё возил. Дед говорит: «Господи, всё наши дрова только и таскает». Но потом он начал уже безобразить. Он по деревне стал больше ходить, уже и кур там цапать. Стал задирать, ходить по дворам. Там он уже и таскать стал там чего. Так что его тогда уже и выпроводили. Вот, видно, они как-то в Нарву ехали, договорились, и тогда его и так спровадили.

Мама была с Низов – это было рядом. У неё отец Ефим, фамилия Бойцовы. Бойцовых тут много было. Алан Бойцов, по-моему, его жена была Манефа Бойцова.

Дед Ефим тоже познакомился с бабушкой в Питере, а та была из деревне Жог (это Ленинградская область, получается Сланцевский район). Она тоже была в Питере. Ну, как в деревне: уезжали в Питер, чтобы работать. У неё был брат, купец, он держал свою лавку. И вот её, видно, с деревни брат брал, чтобы работу найти. И дед Ефим там познакомился с бабушкой Анной. Они потом построили дом в Низах и каждую субботу приезжали, ходил поезд до Нарвы. И ребятишки встречали отца каждую субботу – это он приезжал раз в неделю.

Дед Ефим работал кровельщиком. Потом во время революции, получилось так, что он заболел тифом и умер там в Питере. Бабушка последний раз поехала его проведать, уже дяде Коле было, он родился в 17 году, ему было несколько месяцев. Она поехала его проведывать, а он сказал, что мол уезжай обратно, я уже не жилец. И она как-то пробиралась через это, уже были белые, красные. Вот она добралась, пятерых детей вырастила, бабушка Анна поднимала пятерых детей. Дом уже успели построить, то есть ей дом как бы достался.

А Низы их заливало сильно. Дядя Лёня Акулов говорил, что были такие иногда ве́сны, что лодка была привязана к крыльцу. Половодье было, заливало, а наши были на той стороне дороги. А эти были на нижних, где около реки, так там всё заливало, Плюсса так разливалася. И там многие выращивали как раз на этой низине, очень хорошо рос лён. И я помню, когда я ездила к бабушке. Мне уже два с половиной года было, когда война началась, так я помню, что речка замёрзнет, и мы с мамой к бабушке тогда на «финках» ездили.

Раньше ходил пароход, все наши деревенские по Плюссе, в город ездили продавать творог, сметану. В деревне жить – это беднота была. Вот наши Низы и Ущерны, они держались на том, что ходили на болото за клюквой. Это мы удивлялись, как мама мешок носила 50 литров. Это надо было вынести из болота на дорогу, там на дороге, если ждали лошади. Это, например, если хозяин, муж или отец имел лошадь, значит подвозили, а так просили кого, чтобы подвезли. Тогда приезжали скупщики с города, и на эти деньги покупали муку, сахар, покупали, что нужно было. Вот этим деревня жила. Была в доме у бабушки небольшая комната, ну, как холодные такие были комнаты, туда они сгружали клюкву.

Вот когда началась война, папу взяли на фронт. Он родился 2 августа и в августе ушёл. Военкомат был в первой школе, оттуда они уходили.

На Плюссе был большой мост. И вот папа рассказывал, что когда его забрали, он нас перевёз в деревню. А ему уже надо было идти в военкомат. И говорит, я только дошёл до моста пешком шёл и смотрю, стоят уже советские солдаты. И говорят ему: «Немцев видел?». Папа говорит: «Нет, не видел». И говорит, я только перешёл мост, показались мотоциклисты оттуда, и солдаты мост взорвали. Вот отец и говорит, вот если бы только чуть бы опоздал, попал бы к немцам. А так он тогда дошёл до Нарвы, а они уже были на нашей территории.

Отец воевал в эстонском корпусе. Он говорил, что со мной воевали с Сибири, были сибиряки эстонцы. Говорил, что такие крепкие были, но зубы у всех железных были. Рыбы у них не было, наверное.

Папа говорил, какие большие бои были под Великими Луками. Я, говорит, приду ковать, наковальня, что заброшенная … Столько папиных друзей было с Принаровья, и у него там много друзей было, все погибли.

Он возил ветврача, а у него был денщик Гремов. У него была какая-то двухколёсная бричка. И вот куда там заеду, вот он наберёт посуду, сложит. Потом ещё куда-то заехали, где голуби были. Он голубей набрал, в ящик посадил и Гремову говорит, что ты каждый день мне голубя поджаришь. А Гремов такой был хитрый денщик. И голубей, говорит, им голову отворачиваю и говорю, что сдох ещё один. Мне, говорит, так неохота было щипать, говорит, и жарить.

Ветврач был капитан, а потом его лошадь убила. Как это получилось? У лошади под седло было очень натёрто. Папа говорит, чем бы ни мазали, ничего не помогало, не заживало И мы ему говорим, а попробуйте прижечь, и он прижёг. И когда в следующий раз он подошёл к лошади, она его копытом ударила. Прям в висок попала и всё. Говорит, что отомстила.

Чесотка тоже была у лошадей. Как загоняли в серные камеры, так надо было обязательно на морду мешок надевать, а иначе лошади слепли.

Папа рассказывал, как во время войны они стояли под Ржевом или где-то, и к ним приблудилась собака. Говорит: Шарик — такая хитрая собака была. Вот мы даём ему кусочек чего да и скажем: «Шарик, обеги вот там кругом». Он да и обежит, потом он всё меньше, меньше, меньше круги делал, потом на одном месте остановится – давайте ему. А когда подошли, говорит, к границе с Курляндией, не пошла собака с нами.

Шестой год (рождения) не демобилизовали, крестный мой Михаил Бойцов он не подлежали, вот Рогов – это были младшие. А папа был 7-го года, уже демобилизовали. Он в армии был инструктором лошадей. Пять лет был, война в мае кончилась, а он, по-моему, пришёл с фронта в августе. Ещё боялись, что отправят в Японию. Вот если бы отправили в Японию, то он бы не вернулся.

Дядя Алексей был по партийной линии. Он в начале был, по-моему, в партизанах, а потом как-то был переправлен в Москву. Потом последние годы войны, он был уже в Москве. Он был до войны в какой-то ячейке. Вот ещё у нас где-то книга была про это, про Кренгольмскую мануфактуру, и там было написано, что Щеберов состоял в революционном кружке. Тётю Дуню, его жену, отправили в эвакуацию.

Во время войны мы, конечно, с дедом жили. Папа нас перевёз с квартиры к деду. Дом у деда был самый крайний в Усть-Черно. Отец начал строить дом рядом — получается, самый крайний. Два дома рядом. Папа успел построить дом. Успел и уехал в Нарву, дом стоял, закрытый был.

Дед всё боялся, но хорошо, что у нас таких предателей не было в деревне. Все же отлично знали, что у него два сына: один на фронте, другой был как бы партизанах. Вот в деревне все знали, но не выдавали. У Володи Шахматова тоже кто-то, дядя был. Немцам какой-то сосед донёс, так что были тогда.

Я помню, как у нас посреди дороги была траншея, такой окоп и немцы ходили. Я с детской коляской и с куклой болталась тут около дома. Немец идёт, достанет из кармана грязный платок, тряпка такая и сахара кусок даст мне.

Ой, немцы были, многие стояли. Был один сапожник. Дедка рассказывал, что он всей деревне сапоги чинил и валенки. Такие вот немцы были! Показывал всё фотокарточку. Вот никак у него пять сыновей было дома. Всё показывал, что вот сыновья, а что вот Гитлер. Дедка говорил, потом их, наверное, надо было схоронить. Им приказ был, вот говорит, смотрим там и наш сапожник тоже лежит. Их заставляли, видно, на подводах, а лошадь у нас была. У нас до войны было две лошади, одну лошадь взяли в Советскую армию, а одна лошадь осталась. Одну лошадь звали Орлик, а как другого — я не знаю.

Немцы, конечно, грабили. Они грабили продукты, всё это вытаскивали. У нас как-то меньше было, потому что мы всё-таки как бы за рекой были. А они по проходной дороге, там же хорошая дорога шла. Вот наши родственники, бабушка, вот они очень пострадали, потому что все запасы, всё, они выгребли. Всё выгребли, даже одеяла брали и всё, чем кутались, чтобы от морозов. Там пострадали, конечно.

Во время войны одна семья жила и, по-моему, откуда-то из-под Ленинграда беженцы, дед пустил их. Жили они у нас никак два года. Потом, когда уже их местность там освободили, так дед им корову отдал. Дал корову, овцу – как же они приедут, ведь ничего же нету.

Эвакуация у нас – это, когда начались сильные бои. И нам говорили, что закапывайте. Всё эти ямы вырыли наши деревенские и с других деревень. Потом всё это было вырыто. А нас эвакуировали в Арокюла, а Низы – в Плешивицы. Вот туда, по-моему, нас отправляли на телегах, потому что всё барахло везли. Там, по-моему, не эстонцы жили, а финны. В Кингисеппский район отправили. Тогда мы на поезде ехали, ехали на своих лошадях. Я помню, мы жили — был большой дом. Всё в доме было, но людей никого не было. Вот нас в доме поселили три семьи: были Жуковские, потом Бобровы и мы. Вот три семьи в одном доме жили. Я помню, у них ещё такой сад был, мы бегали туда, и я в первый раз увидела жёлтую малину. А за домом было большое поле, туда мы бегали за земляникой. Вот сколько мы там были, это я не помню, ну сколько-то были.

Когда началось, когда начали заливать (до начала заполнения Нарвского водохранилища), тогда была оценка. У деда дом был старый, он получил хорошую оценку. Что-то вроде 3000 рублей или как-то так. Ну, в общем, он заново построил дом в Нарве. Он не перевёз — это всё осталось там. Дом был старый, им это ничего не нужно было. Ну, забрали телегу или что можно было забрать. Потому что у нас этой техники – это ещё было ведь забрано. У нас тоже было много: и косилка была, и грабилка была – всё это пошло в колхоз. Потом это там всё так и осталось.

У деда дом был уже старый, он был покрытый дранкой, как раньше покрывали крыши. Деда старый дом, так он там и остался. Он уже рубил с нового дерева.

Папа сам построил дом в 37-м, а перевёз его уже в 47-м. Я ещё говорила: «Папа, как ты перевозил? Ведь это надо же было через реку!». А он и говорит: «А я зимой. Зимой Плюсса наша замерзала. Была машина — самосвал или грузовик, брёвна были положенные». Я говорю: «А как же ты?». Это мне потом Володя Шахматов рассказывал — папа не говорил. Говорит, так и стоял. Шофёр сидел в кабине, а он, говорит, держался за дверцу, дверца была открыта. Чтоб в случае чего выпрыгнуть.

Папе дали участок, как ветерану, у них выбор был. Нам дали выбирать: или в Усть-Нарве берите там какое место, или здесь, в Нарве. А папа не хотел там строиться, он уже работал на фабрике. И говорит: «Господи, да что, поеду я там в Усть-Нарву, как я буду на работу добираться. На автобусе надо рано». В общем ему на работу далеко ездить. Ссуду брали тысячу рублей на дом. Это папа сам строил.

Наши многие, когда перевозили, остались в Ивангороде. Наша там родня, вот Шахматовы и другие. Еще «Шибиш» – это тоже наш.

Низовскую церковь перевезли. Они пели там на клиросе, папа пел и мама. Да у мамы-то красивый голос был. Она у нас 10 лет в Воскресенском соборе пела на клиросе в советское время.

Грибов Семён жил на отшибе – это Низовские. Они Ольгу Семёновну Пяристе вот выучили, она гимназию кончала. Вот в семье очень много было Грибовых, она самая последняя была дочка. Ольга Семёновна – учительница была моя. Она преподавала эстонский язык, и у нас эстонский был с 3-го или с 4-го класса. И потом она ещё немецкий преподавала с 5-го по 7-й классы, а потом уже с 7-го по 10-й классы – Вера Михайловна Круглова. Жена доктора Круглова, хирурга, она у нас преподавала немецкий. Такая красивая дама, очень приятная, я думаю, она была из дворян. Круглов у неё врач был, он и в Принаровье тоже был врачом.

Да, из всей деревни с нашей деревни Шмидт ходил в гимназию, это Борис. А Шмидта его же потом забрали, он же не сдал экзамены, побоялся, что отец его, и он пошёл. В то время же была пропаганда российская, что приходите к нам учиться, все были подобраны. Денег-то не было, чтоб учиться. Шмидт только тем, что у него пасека была. У него дом стоял на отшибе. Вот Черную речку как пройдешь, и туда дальше кладбище было. Усадьба вся ёлками была обсажена.

Наш дядюшка Бобров, дядя Гриша Бобров тоже удрал, но потом после войны он приехал. Деда Нилки рядом с нами был дом. Был наш дом, потом тётя Даша была. И у деда Нилка была одна такая слабоумная, младшая, а старшая очень хотела учиться. Так девка тоже пошла, пропала, больше ничего не знаю. Пропаганда была:  «Приходите учитесь».

Дядя Алексей был в Нарве, в горкоме, потом его перевели в Йыхви. Потом последнее место – он был директором кирпичного завода, где-то в Ахтме. Квартиру свою он отдал, а потом перешёл в дедов дом. У него была трёхкомнатная квартира, он остался один, тётя Дуня умерла. И он пустил кого-то с завода, кому требовалось жильё. А потом он и говорит, ну что же, раз дед умер, дом остался, и он переехал. А квартиру свою отдал. Дядя Лёша умер в 94 года.

С Низовского кладбища перед затоплением перевозили. Кто хотел переводить, всё перевезли в Ивангород. Можно было, конечно, и сюда, здесь было около памятника кладбище на Сиверцах. Но всё там, здесь было, считалось как бы чужое. По-моему, это было эстонское, но они как-то хоронили туда. Вот ближе, куда мы бегали, было еврейское кладбище, оно заросло, всё там — еврейские такие плиты.

У родителей на свадьбе было 100 человек в то время. У деда сколько было родни – это у него столько двоюродных было, считай пол-деревни. Родня наша была и в Комаровке, там папина родня жила. Комаровка, Захонье, вот эти были, но потом они ездили к нам тоже. Омут ездили, там дедушкины. Были в Князь Селе, вот туда.

Да вот мама раньше мне говорила: тут тётя Зина Налимова. Налимов знаменитый кровельщик был на всю Нарву, всю Усть-Нарву крыши делал, всем Усть-Нарвским дачникам.

Рядом с нами соседка была тётя Даша. У неё муж работал на ткацкой фабрики и, значит, на неделе потом приезжал. Так им давали, она говорила, отрезы были на каждый праздник, то на пальто, то на костюм. Кто имел работу – хорошо получали. Папа за какое-то короткое время — они мебель всю купили, и приёмник купили, велосипеда два было. Помню такой тяжёлый был велосипед, то ли английский, то ли немецкий, вот я не знаю, но тяжеленный был. Папа меня посадит, у него спереди было так сделано, такая корзинка. И вот 14 км с города меня туда и возил. Тётя Маня тоже на велосипеде. Все, которые работали в городе в Нарве, деревенские на велосипедах ездили. Тётя Маня в прислугах была. Прислуживала в одной семье, они были врачи. У немцев она была, но они потом уехали.

Непьющий человек – это порода Щеберовых. У нас дед по́родой был не пьющий, дядя Лёша тоже не пил, и папа не пил. В нашей деревне Ущерно таких пьяниц не было. И самогонку никто не гнал. Вот я удивляюсь, как говорят, что эстонцы там на хуторах гнали самогонку. В Низах были Шибало́вы. Вот папа говорил, Шабаловы были, ещё другие были, они выпивали. Были такие семьи, ну и бедные они были …