Метрические книги, ч. 2

На этой странице будут представлены личные впечатления автора, сложившиеся после знакомства с метрическими книгами различных приходов, но главным образом с метриками Ольгина Креста.

При просмотре метрик и, особенно, статистики, которая приводилась в конце года, очень сильное впечатление производит уровень детской смертности. Половина, а иногда и более, умерших — дети до 15 лет. Например, в 1866 году в приходе родился 101 ребенок, из них 43 умерли в том же году, кроме того, ещё 12 умерли в возрасте от одного до пяти лет и пятеро — в возрасте до 20 лет. То есть более половины умерших составляли дети и подростки. Часто, только сделав в метрической книге запись о рождении младенца, батюшка делал пометку «помре». Ребёнок мог не прожить и месяца — «Бог дал, Бог взял».

В крупных городах в то время даже создавались «Общества борьбы с детской смертностью», но это не давало большого эффекта. При составлении генеалогического древа становилось видно, что в семье при фантастической по нынешним временам рождаемости от 8 до 12 детей до взрослого возраста — скажем, до женитьбы-замужества доживали лишь трое—четверо. Представления о  многодетных крестьянских семьях того времени в России представляются несколько односторонними, поскольку детей рождалось действительно много, но и умирало их немало.

Суровые условия жизни, недоедание, полная необразованность и, конечно, отсутствие какой-либо даже элементарной медицинской помощи — главные причины, по которым дети, да и взрослые, при малейшем заболевании оказывались на грани смерти, причем чаще эту грань переходили. Ну, а дело священника — исповедать, отпустить грехи, и сделать соответствующую запись в метрическую книгу. А так как врачей рядом не было, то причины смерти указывались «на глазок», например, встречались такие записи: оспой, грыжей, чахоткой, поносом, колотьем, опухоль, кашель, от горячки, от лихорадки, от золотухи, от скарлатины, от простуды, была и такая почти поэтическая запись «слаб родился». При возрасте 60 лет и более, особенно не мудрствуя лукаво, писали: от старости или натурально. Видимо, считалось, что в тех условия это вполне достаточный возраст для завершения жизненного пути.

В бесконечной череде лет были отдельные годы, особенно заметные по уровню детской смертности. Например, в 1818 году можно говорить о настоящей эпидемии оспы. Тогда от этой болезни скончалось 20 детей в приходе церкви Ольгина Креста и 49 — в приходе Сыренецкой церкви! В основном умирали дети в возрасте 1—3 года, хотя и чуть более старших эта зараза не щадила. Эпидемия затронула практически все деревни Принаровья: Ямы, Кароли, Сыренец (Васкнарва), Ременник, Князь Село, Загривье, Скарятина Гора, Степановщина, Омут, Радовель, Кондуши, Переволок, Куйкин Берег, Мокреди в Ольго-Крестовском приходе. Следующая вспышка смертности, связанная с оспой, пришлась на 1830 год. 21 случай смерти от этой болезни записан в метриках Николаевской церкви Ольгин Креста, в том числе и семилетний сын дьячка этой церкви. Значительная смертность от оспы зафиксирована и в 1842 году. За этот год от неё умерли 28 детей в приходе Ольгина Креста и пять – в Сыренецком приходе. Далее приходится отдельно выделять 1868 год. В деревнях, относящихся к церкви в Ольгином Кресте, всего от оспы умерло 44 мальчика и девочки, в приходе села Сыренец – три и в Скамье (к этому времени там образовался свой приход) — пять. В 1918 году наблюдается очередная вспышка, связанная, по всей видимости, с германской оккупацией Принаровья в этом году. В метриках Ольгина Креста записано 26 смертей от оспы, в Сыренце – два и в Скамье – три.

В 1824 году среди причин повышенной детской смертности явно «лидирующей» нет, но всё-таки наиболее часто указывалась «горячка», а в 1836 году — оспа, сыпь, кашель. Самым страшным годом был 1840 год: смертность была выше средней в два раза. В первой половине года началась эпидемия кори, а во второй половине года отметилась «золотуха». В приходе Николаевской церкви Ольгина Креста от кори умерло 32 ребёнка, причём подавляющее большинство случае в течение марта и апреля. В Сыренце в этот год записей о скончавшихся от кори не было.

В 1890—1891 годах отмечена значительная детская смертность от скарлатины, 29 умерших в деревнях прихода Ольгин Крест (деревни Князь Село, Дюк Переволок, Загривье, Мокреди, Верхнее село, Радовель, Кондуши, Скарятина Гора, Переволок), 23 смерти в приходе села Скамья (деревни Кукин Берег, Маленцова, Втроя и село Скамья), 14 скончавшихся от скарлатины в приходе Сыренца (село Сыренец и д. Ямы) и ещё семь случаев в приходе села Криуши. В последнем из указанных приходов в 1892 году записано ещё три таких смерти.

По-своему «примечательным» были июль и август 1848 года, смертность в эти два месяца была примерно в три раза выше обычной, и хотя основной причиной смерти была записана лихорадка, есть основания предполагать, что причиной быил заболевания холерой (подробнее об этом на этой и этой страницах). В этот период умирали, главным образом, взрослые люди, в их числе был и Петр Феодоров Быстряков — священник Ольгинской Николаевской церкви, 30 лет от роду. В августе—сентябре 1853 года была «официально» отмечена эпидемия холеры, что повлекло за собой повышенную смертность.

Позднее, уже в самом конце XIX века в Российской империи появился институт земских врачей, что сделало медицинскую помощь чуть более доступной для крестьян. В 1882 году, кроме земской больницы в Гдове, действовало два приёмных покоя, в которых было по врачу и фельдшеру. Надо было проехать или проплыть по реке, как правило, немало верст, чтобы получить срочную медицинскую помощь. Известно, что в Нарве было несколько аптек, некоторое время фельдшер и аптека были в Сыренце.

В 1898 году было уже четыре приёмных покоя, кроме того, был целый ряд фельдшерских пунктов, ближайший в селе Скамья (фельдшер Михаил Алексеев), в Нарве была земская больница. В 1905 г. в Гдовском уезде стало пять приёмных покоев, в которых, как правило, имелись врач, фельдшер и повивальная бабка (иногда акушерка), а также 11 фельдшерских пунктов, в Скамейском — заведовал фельдшер Петр Михайлов. К 1914 году там же провизором был Ян Иоганнов Луст.

Естественный прирост населения был очень небольшим, нередки были годы, когда количество умерших превышало количество родившихся. По Ольго-Крестовскому приходу в период с 1808 по 1890 год среднегодовой прирост составлял 24 человека, менее одного процента. Здесь не учтена миграция: кого-то забрали в солдаты, и он не вернулся, кто-то переехал на заработки в город, невесты переходили из других приходов (и наоборот, уходили в другие места) и другое. Обстановка с детской смертностью стала кардинально меняться к лучшему в самом конце XIX-го и начале XX века. По записям в метрических книгах стало видно, что процент детской смертности резко уменьшился, и, как следствие, в разы увеличился прирост населения. Теперь уже прибавка населения в приходе 60 и более человек в год не была редкостью. Внедрение, хоть и ограниченное, медицинской помощи, и то, что, хоть ещё и не все, но уже довольно значительная часть крестьянства стала грамотной. А значит плоды просвещения, знание элементарной гигиены и основ медицины дали результат.

• Чтение записей в метрических книгах оказалось не самой простой задачей. Иногда с первого взгляда казалось, что понять там ничего невозможно, но постепенно вырабатывался навык чтения. Любой текст, написанный от руки, прочитать непросто, учитывая особенности почерка каждого человека, а уж что говорить, если порой текст был написан почти двести лет назад. Хотя надо отдать должное, что в некоторые годы почерк был хорошим, выше всяких похвал;

• Текст местами выцвел, что значительно усложняло задачу. Разобрать некоторые слова в отсканированной копии практически невозможно;

• Написание некоторых букв сильно отличалось от нынешнего, например, строчная буква «в» писалась практически как в настоящее время пишется буква «д», совершенно непривычно писались «я», а временами «е». Надо было учитытвать ныне забытые буквы — ять, ижицы и т.п. Для понимания написанного очень помогло, что топонимы (названия деревень) практически не претерпели изменений за всё это время, кроме тех, названия которых были переведены на эстонский язык, но в памяти народа все равно сохранились русские названия. Однако и в последнем случае могли быть варианты, например, деревня Кукин Берег раньше называлась Куйкин Берег;

• Некоторые имена сильно отличаются от привычных в наше время, поэтому некоторые удалось понять, только сравнивая запись об одном и том же человеке в разных местах. Встречались, например, такие довольно экзотические для современного слуха имена: Васса, Матрона, Прокопий, Сила, Соломония, Агафья, Власий, Стефанида, Фекла, Акулина,  Марфа, Домна, Анфиноген, Агрипина, Улиания, Сампсон и даже Иуда. Кроме того, писали имена на слух, одного и того же человека могли в разные годы записать по-разному;

• Орфография или её отсутствие у тех, кто делал записи, за это время сильно изменилась. Впрочем, к этому быстро привыкаешь, на современных форумах народ и похлеще пишет;

• В более ранних метриках имел место совершенно произвольный перенос слов со строки на строку, часто отсутствовали привычные пробелы между словами, окончания слов отмечены ѣ (ять), игнорировались заглавные буквы в именах, что иногда не давало возможности понять, где же заканчивается одно имя и начинается другое;

• Надо ещё отметить и тот немалый объем материала, который пришлось хоть и виртуально, пролистать, чтобы практически по крупинке собрать необходимые генеалогические сведения. Только по погосту Ольгин Крест книги за 1802—1890 годы составили 3856 страниц, плюс к этому книги за 1918—1926 годы — ещё 513 страниц. Кроме того, были просмотрены книги прихода Ильинской церкви села Скамья за 1862—1891 гг. и 1918—1926 гг. объёмом 1354 страницы, и частично книги прихода Ильинской церкви села Сыренца.

При чтении метрических книг бросается в глаза всеобщая неграмотность крестьянского населения. Там, где должны были быть подписи, — пустое место. К середине XIX века при церквях начали создаваться церковно-приходские школы, но большинство крестьян считало, что для детей грамота ник чему, только отвлекает от  домашних работ.

Никаких удостоверений личности в большинстве случаев на руках не было. Если же человек ходатайствовал о паспорте (обычно выдавался временный на один год) для отхожего промысла за пределами уезда, в метриках делалась пометка, что выдано свидетельство. Отсутствие документов приводило к тому, что часто имена писались на слух, и один и тот же человек в разное время записывался под разными вариантами имени или разными именами — Домна, Домника, Доминикея или, например, Феодосия, Февронья. Возраст, который указывался при регистрации брака, записывался со слов молодоженов. Что характерно, когда проверял эти данные по имеющимся записям о рождении, выяснялось, что невесты, как правило, убавляли себе пару лет (интересно, это у них случайно получалось?). Так же приблизительно записывался возраст в записях об умерших, здесь разброс составлять 10 и более лет.

Известно, что могильные кресты часто не снабжались никакими надписями: кому надо, те и так знают, а другим без разницы — всё равно безграмотные. Таким образом, память о захоронении предков могла редко достигать третьего поколения.

Несмотря на царский указ 1804 года о создании приходских училищ, реальное их создание продвигалось очень медленно, так как содержать их должны были помещики, а в казенных землях — сами крестьяне. Ни те, ни другие не рвались вкладывать деньги в образование. В 1846 году на всю Санкт-Петербургскую губернию было 25 крестьянских школ с общим числом учащихся 950. К этому времени обучение было доступно, главным образом государственным крестьянам.

К концу XIX века ситуация несколько улучшилась, так как на правом берегу Наровы были церковно-приходская школа и четыре школы грамоты. Согласно статистическим данным, заполненным в 1923 г. первыми появились школы на левом берегу в Эстляндской губернии — в Сыренце в 1869 году и в Ямах в 1873 году. В правобережном Принаровье первая школа в 1875 году основана в Загривье. Подробные сведения о школах на правом берегу Наровы на этой странице сайта и на левом — на этой.

Учитель был очень уважаемой и почётной профессией в деревне. К нему шли советоваться по разным жизненным вопросам, особенно, если надо было написать какое-нибудь прошение властям. Учителя были главными организаторами и вдохновителями культурной жизни в деревнях. В метриках, как правило, всегда указывалась принадлежность к учительству, как знак особого признания.

Один из моих прапрадедов по линии бабушки в 1881 году был чуть ли не единственный грамотный на всю деревню, во всяком случае он расписался на прошении за всех односельчан. Где он выучился грамоте — при церкви или ходил в какую-то отдалённую школу, например, в Ольгином Кресте или Скамье — это неизвестно. Его сын, мой прадед, был школьным учителем в различных принаровских деревнях. Другой прадед, уже по линии дедушки, по рассказам, был достаточно грамотным, учился он в Скамье, но сколько лет — неизвестно. Его сын, мой дедушка, не сильно продвинулся в плане образования и имел четыре законченных класса, но учился уже в родной деревне. Этот небольшой образовательный уровень распространялся только на лиц мужского пола, большинство женщин получили доступ к образованию только в XX веке уже при Эстонии.

Рацевич писал следующее: «До революции Князь-сельская школа, именовавшаяся школой грамотности, имела два класса. Основанная в 1904 году, она была первой в Принаровье и помещалась в простой деревенской избе, совершенно не приспособленной для учебных занятий. Учительствовал в ней местный крестьянин Степан Тарасов, окончивший церковно-приходскую школу. — Неохотно тогда отдавали крестьяне своих детей в школу, — вспоминая рассказывал старик Тарасов, — родители рассуждали, что учиться должны только дети богатых родителей, беднякам в школе делать нечего. И все таки были такие дети бедных родителей, которые по окончании нашей школы наперекор родительской воле уходили учиться за 15 км в церковно-приходскую школу в Скамью, а то еще умудрялись пешком ходить за 30 км в школу в Кривую Луку в Гдовском уезде ...».

Даже к середине 1920-х годов оставалось немало неграмотных среди деревенских мужчин, не говоря уже о женщинах. В случае необходимости подписи «за неграмотностью» за них ставили другие. Встречались документы, например, в протоколах о присвоении фамилий, в которых вместо подписи ставился отпечаток пальца.

До конца XIX века подавляющее большинство крестьян не имело фамилий. В метрических книгах записывали имя собственное и имя отца, например, Иван Иванов (Иван сын Ивана), Семен Михайлов (Семен сын Михаила), Григорий Ефимов (Григорий сын Ефима) — от такого написания позднее и произошло большинство фамилий. Кроме этого, для крестьян записывали место проживания, а именно какая деревня и какому помещику она принадлежала: «Вотчина помещика Ханыкова деревни Переволоки крестьянин ...». Только после 1864 года принадлежность к барину перестала упоминаться, хотя крепостное право отменили уже в 1861 году — в этот промежуток крестьяне числись «временнообязанными» по отношению к прежнему хозяину.

Надо отметить, что до середины XIX века комбинация имени собственного и имени отца давала в пределах прихода практически уникальную идентификацию. Народа жило не так много и, несмотря на, казалось бы, ограниченное количество использованных имён, вариации из собственного имени и отчества, как ни странно, почти не повторялись. Если же к именам добавить место жительства, то было однозначно понятно, о ком именно идёт речь. В качестве «дополнительного» имени использовались деревенские клички, прозвища, характеризующие какие-либо качества человека. Некоторые из них стали позднее основами для фамилий. Замужних женщин, особенно в возрасте, очень часто называли по имени мужа — Сидориха (жена Сидора), Харитониха (жена Харитона). Таким образом, при оседлом образе жизни у населения не было никакой необходимости в фамилиях как средстве идентификации человека.

В середине XIX века деревня Переволок и деревня Большое Загривье были вотчиной Действительного Статского Советника Ивана Васильевича Ханыкова (4-й класс согласно Табеля о рангах). Из других землевладельцев Принаровья того времени, можно упомянуть коллежского ассесора графа Алексея Петровича Коновницина (Омут), графа Штакельберха (Верхнее Село, Князь село, Ременники, Смольницы), бригадирша Нефедьева (Втроя), подполковница Александра Ивановна Трухина (Малое Загривье), подпоручица Мария Федоровна Забелина (Степановщина), барон Карл Андреевич Врангель (Кароли, Обхонь), помещица Дубровина (Куйкин Берег), Андрей Васильевич Гернет (Чухонский Переволок), казенные владения Его Высочества Великого Князя Константина Николаевича (Скорятина Гора, Кондушь, Радовель, Устье, Жердянка, Долгая Нива, Дюк-Переволок, Скамья), казенного владения Столовой Вотчины г-на Нарвского Коменданта (село Сыренец, Ямы). Как видно из вышеприведённого списка, дворяне имели не только фамилии, но и их имена и отчества были очень близки к современным. Хотя ещё в XVIII веке отчество с окончанием на «-ич» было привилегией особо родовитых, древних родов, остальные писались, например, так: «Помещика Ивана Яковлева сына Молчанова деревни Омута».

После отмены крепостного права крестьяне какое-то время числились временнообязанными, это означало, что свой земельный надел они ещё не выкупили у землевладельца. Приобретать землю помогал специально созданный для этого Земельный банк, который давал деньги на выкуп земли, естественно под проценты. Деревни теперь числились за уездами и правлениями, на левом берегу обычно за мызами. Так деревня Переволок относилась к Добручинскому правлению Гдовского уезда.

Отсутствие фамилий у крестьян относилось, главным образом, к Гдовскому уезду и, в частности, для прихода Погоста Ольгин Крест. Только в последней четверти XIX века у отдельных крестьян начинают появляться в метрических записях фамилии. На левом берегу, в Эстляндии, ситуация была несколько иная, там к 1850 году уже практически все крестьяне имели свои фамилии. Села Сыренец и Ямы были очень старыми населёнными пунктами, с давними традициями. Сказывалась особая остзейская форма управления губернией, более ранняя отмена крепостного права, а также, возможно, более качественный учёт населения. В Сыренце в середине XIX века встречались следующие фамилии: Заутин, Абрамов, Реньков, Гуняшин, Расаткин, Томасов, Лупанов, Райбушкин, Менков, Жорин, Трелин, Махов, Ляпчихин.

В Сыренском приходе проживало довольно много мещан, приписанных к различным городам, таким как Нарва, Дерпт, Вейзенберг, Новый Город и даже Ревель. Могла показаться довольно странной такая якобы миграция городского населения в сельскую местность. Позднее прочитал, что жителей некоторых деревень Причудья и левобережного Принаровья специально записывали в мещанское сословие и приписывали к различным городам, в которых они, возможно, никогда и не были. Например, согласно архивному делу в 1803 году в Везенбергское мещанское сословие записали незаконнорожденного Александра, проживающего с матерью в Сыренце. Ссылались при этом на указы и положения 1743 и 1799 гг., если невозможно определить точное происхождение родства, то в мещане. Мещане имели фамилии и записывали их в метрики примерно так: «Василий Леонтиев Колчин мещанин г.Везенберга проживающий в деревни Переволок » (в данном случае имеется в виду «Чухонский» Переволок, который был на левом берегу Наровы).

Кроме мещан, изредка главным образом в Сыренце и Скамье, встречались купцы. Купцы имели фамилии, без этого вести торговые дела сложно. Для них обязательно было указание купеческой гильдии, обозначавшая финансовое благополучие имярека. В Принаровье обитали купцы 3-й, низшей гильдии, с наименьшим «уставным» капиталом, но были и купцы 2-й гильдии  — средней.

Была ещё одна категория лиц, которые обзавелись фамилиями — это солдаты. Иногда мелькает утверждение, что жители Принаровья были свободны от рекрутской повинности. Это касалось только приобретённых земель, то есть Эстляндии, эта привилегии была отменена в 1784 году. С Гдовского уезда забривали в рекруты и до этого срока (об этом можно найти записи в ревизской сказке). Так как фамилий у призванных в армию изначально не было, образовывались они, как правило, от отчества, их записывали как Иван Михайлов сын, то есть Михайлов становилось фамилией. Обязательно указывалось звание и полное наименование полка к которому был приписан, например: «Хвалынского полка отставной унтер-офицер или Афанасий Феодотов сын Сычева»  или «унтер-офицер Санктпетербурского Гренадерского, Короля Фридриха Вильгельма, 111 полка 1-й стрелковой роты». В 1846 году рекрутский набор в Санкт-Петербургской губернии составлял пять человек с 1000 душ. Срок службы был 25 лет, с 1834 года отслуживших 15-20 лет увольняли во временные отпуска, и солдаты освобождались от крепостной зависимости. Кому идти в рекруты решало деревенское или волостное собрание, это могла быть жеребьевка, но бывало, что в солдатчину отправляли за »дурное поведение», иногда даже в счёт будущего набора. Таким образом, сельское общество избавлялось от потенциальных преступников, превентивно очищая свои ряды. После проведения военной реформы в 1862 году (Указ 1.01.1874 г., в котором вводилась всесословная воинская повинность) срок службы стал меньше: шесть лет в армии и еще девять лет в запасе, во флоте семь лет и три года в запасе. Позднее сроки действительной службы сократились до трёх лет в армии и пяти — во флоте.  Освобождались от призыва единственные сыновья, единственные кормильцы семьи и некоторые другие категории, в общей сложности это могло быть более половины от числа призывников. Так как размер армии в мирное время был ограничен, то часто количество подлежащих призыву превышало потребность, и тогда призывники тянули жребий (подробнее о принципах комплектования армии можно читать здесь). После действительной службы, продолжалась служба в запасе, человек по-прежнему был приписан в своему полку, хотя и жил уже дома. Количество таких солдат в сельской местности росло значительными темпами. Священник, к сожалению, как правило, не считал нужным записывать их место жительства, указывался только полк и звание (рядовой запаса Енисейского Пехотного полка). Супруги солдат назывались солдатская жена или солдатская вдова, они исключались из крестьянского сословия и становились «военными». Например, Евдокия Тихонова вдова Василия Петрова «Ингерманладского Пехотного полка рядовой, умершего по болезни фридрихсгимском военном гошпитале во время шведской компании в 1809 году». Интересно, что фамилии у солдат были зачастую не наследственные, и их дети и внуки опять писались бесфамильно — так было привычнее.

Встречался и такой вариант образования фамилий, как использование в этом качестве отчества отца, то есть имени дедушки. Таким образом использовали фамилии, например, учителя, выходцы из крестьян. Например, Василий Прокофьев Федотов — здесь Прокофьев это собственное отчество, образованное от имени отца, а Федотов — отчество, которое носил отец этого человека. Всё это можно было проследить по родословной этого человека, который позднее взял фамилию Смирнов (подробнее о нём на этой странице).

Следует упомянуть ещё и священнослужителей Погоста Ольгин Крест — это священник и дьякон. Они были людьми грамотными, ибо на их плечах и лежала рутина заполнения необходимых бумаг. Соответственно и фамилии у них появлялись значительно раньше, чем у остального населения. В принципе, это были одни из самых ранних представителей местной интеллигенции.