Embedded Files
За обновлениями и новостями сайта следите на Телеграм-канале (можно без регистрации, но удобнее с подпиской) или на странице «Новости сайта».
Деревня Кукин Берег расположена (см. карту) на берегу реки Наровы, точнее — возле Кукинской струги. Деревня Маленцова (Маленцово, Малинцово) раньше располагалась напротив Лапина острова, примерно в 1930 году, из-за того что берег стал сильно размываться рекой, жители были вынуждены перенести свои дома ближе к Кукину Берегу. После войны обе деревни слились в одну.
Первое упоминание о деревне Маленцова можно отыскать в писцовых книгах 1588 года: «Да ниже скамей на поместной земли у деревни у Маленцова на реке на Норове на берегу исадец пуст, а земли под исадцом пшенные на полосмины, а приезжают на тот исад псковичи рыбные ловцы, а ставили тот исад рыбные ловцы откупщики». Есть запись о Маленцово и в ревизской сказке 1721 года.
Самое ранее упоминание в документах другой деревни относится к 1751 году. Тогда она называлась Куйкин Берег и была вотчиной Помещика Гаврилы Федорова Щербинина. Долгое время в ходу было название именно «Куйкин Берег», и только с первой четверти XIX века в обиход стало входить название «Кукин Берег» (иногда ещё использовался вариант написания Куккин). Эти названия долгое время существовали параллельно. С конца XIX века вариант названия без «й» уже прочно вошёл в жизнь. Однако иногда эта буква вновь появлялась в документах вплоть до самого предвоенного времени.
В Исповедных росписях Николаевской церкви погоста Ольгина Креста 1751 года за помещиком Гаврилой Щербининым числилось три дома, в которых жили 9 мужчин и 6 женщин. Примерно в 1780 году владельцем стал помещик Иван Гаврилов сын Щербинин, у него в этой деревне было два двора и 27 душ мужского и 18 женского пола, а примерно с 1789 года хозяином стал, вероятно, его сын Яков Иванович Щербинин. В 1790 году оставались всё те же два двора, 13 лиц мужского и 14 лиц женского пола. В 1793 году поменялся помещик, им стал Титулярный Советник Николай Семенович Дубровин. В 1799 в деревне было всё так же два двора, 16 лиц мужского пола и 15 — женского. В 1818 года после его смерти наследство в виде деревни перешло к его жене Титулярной Советнице Александре Ивановне Дубровиной. В этом же году в деревне числилось три двора, 24 мужчины и 21 женщины, а в 1851 году — уже восемь дворов, 27 мужчин и 20 женщин. В 1862 году согласно «Списку Населенных мест Российской Империи. Санктпетербургская губерния» в Куйкине Береге при р. Нарове было 7 дворов, 21 лицо мужского пола и 24 лица женского пола. В 1880 году — уже 11 дворов, 30 мужчин и 32 женщины, в 1910 году — 13 дворов, 32 мужчины и 33 женщины.
С 1881 года деревни Кукин Берег и Маленцово вошли в приход Скамейской Ильинской церкви. Своих часовен в этих местах никогда не было. С 1911 года обе деревни входили в состав Скарятинской волости.
Статистика по деревне Маленцова: в 1750 году владелицей была помещица Пелагея Женырская; в деревне числилось четыре двора, 11 мужиков и 13 женщин. Но уже на следующий год хозяином стал Князь Афанасий Фаддев сын Елецкий. Примерно с 1780 года появляется общий с Кукиным Берегом помещик — Иван Щербинин, в Маленцово ему тогда принадлежал всего один двор с 5 душами мужского пола и 4 — женского. В 1793 году у помещика Дубровина всё так же один двор, с населением 7 лиц мужского пола и 6 лиц женского пола. В 1837 году в деревне стало два двора, в которых жили 18 мужчин и 15 женщин (хозяйка — Дубровина). Примерно с этого времени у деревни встречаются ещё такие названия, как Малинцов Берег и Самохон (Сомохонова). К 1851 году количество дворов в деревне выросло до пяти, но население значительно не увеличилось: 20 мужчин 16 женщин. В 1880 году насчитывалось девять дворов, 29 душ мужского и 32 души женского пола. В 1910 году в деревне осталось восемь дворов, в которых проживали 31 мужчина и 28 женщин.
В 1922 году в деревне Кукин Берег проживали семьи со следующими фамилиями: Закутаев, Субботин, Налимов, Вольмар, Лютер, Гарнов, Казик, Героев, Щербаков, Формалев, Марков, Кролик, Судаков, Баскаков, Пасков, Тараконов. Всего удалось насчитать 17 дворов, в которых проживало 40 мужчин и 35 женщин. В 1938 году население в этой деревне было точно таким же — 75 человек. Маленцово населяли следующие семьи: Бюткер, Казаров, Тигров, Младенцев, Мурман, Кудрявцев, Шапиро, Гольцев, Ветков, Сокол, Младенцев, Берг, Мельников. Отдельно на хуторе Валудорь проживала семья с фамилией Лунин (Луунин). Всего 14 дворов и 67 человек. В 1938 году в деревне проживало 65 человек.
Своей школы в этих деревнях не было, и дети оттуда начальное образование получали в деревне Переволок.
Щербакова Н. С.
Щербакова Н. С.
Воспоминания Щербаковой Нины Семеновны (06.12.1928—30.10.2017), уроженки деревни Кукин Берег. Записи бесед сделаны автором сайта в Нарве в 2011 и 2012 годах. Использованы некоторые моменты из статьи в газете «Кренгольмский Проспект» (к сожалению, не сохранилась дата выпуска номера).
В скобках курсивом приведены некоторые дополнения и уточнения.
Почему деревня называется Кукин Берег? Проезжал путник, и застала его ночь. Он остановился, переночевал и когда он проснулся, то увидел этот красивый берег. И тогда он сказал: «С сего момента пусть будет здесь основана деревня и называться Кукин Берег». Его фамилия была Кукк, этого путника. Хотя иногда писали раньше и Куйкин Берег.
В Кукином Берегу, я, конечно, бабушку и дедушку по отцу не помню, потому что их уже не было, когда папа женился. Папу звали Семён Алексеевич (он был 1901 года рождения). Папиного отца звали Алексей, а маму Лукерья. У папы был двоюродный брат Героев, они рядом жили. По линии дедушки Иван Фаронов приходится мне троюродным братом. У отца было две старшие сестры, тетя Маня (Мария Алексеевна, 1899 г.р.) и тётя Аня. Старшая сестра Анна вышла замуж и уехала с мужем жить в Ленинград. Папа, в основном, занимался подрядными работами. Он работал на молах и строил их на Чудском озере. Каждый раз, когда я приезжаю туда, постою около Чудского озера, посмотрю на эти молы, и вспоминаю папу, потому что его труд там тоже есть (так, в 1933 году он занимался разгрузкой барж, а в 1939 году — облицовкой молов). Ещё он в Нарве работал, делал мостовую от Изацкой фабрики и на Кулгу. Я помню, что когда ещё не было асфальта, я ходила по папиной мостовой. Зимой он пилил лес, в основном в Изаку. В 1937 году, когда ему было 36 лет, он простудился и умер. Я очень хорошо запомнила, как везли гроб на телеге. Он умер 4 ноября, и земля была уже замёрзшая. Мы сидели на гробу на телеге, она содрогалась, и папа головой стукался о гроб. Мы всё и говорили: «Мама, папе больно, папе больно!».
Маме досталось с нами. Она была безграмотная, всего один класс образования, но сумела дать детям образование: Лида закончила институт, Вера училась в техникуме, но не закончила — умерла. И я закончила два учебных заведения. Эта малограмотная женщина — очень мама хорошая была.
Я мало ходила в церковь, тогда ещё девочка была. А детям хочется стоять в церкви? Конечно, нет. В церковь в Скамью мы ходили пешком. Дорога шла там, где начинается деревня, потом к Втрое реке, и там переезжали на лодке, вроде парома. После Втрои реки, начиналась Скамья, там были первые дома.
В церковь ходили только по большим праздникам, всё-таки три километра дорога. Вот Никола-зимний у нас был престольный праздник. Сначала шли в церковь, а потом в деревне отмечали. Вся деревня праздновала, приходили и из других деревень.
Семен и Наталия Щербаковы
Мама была родом из Омута. Когда вышла замуж, уже не было в живых ни дедушки, ни бабушки (то есть тестя и свекрови в Кукином Берегу, сёстры отца тоже уже были замужем) и они с папой жили вдвоём. Мама (1901 г.р.) из семьи Смеловских, её звали Наталья Матвеевна (отец — Матфей Иродионов).
У мамы было пять братьев, самый младший — дядя Лёша. Самый старший был Егор, потом Игнатий, Иван, Петр, моя мама и Алексей — всего шесть детей. Дядя Игнатий был женат на женщине откуда-то из-под Пскова. И когда Эстония отделилась, она не захотела здесь жить в Эстонии, и они уехали в Россию. У дяди Игнатия было два сына — Валентин и ещё один, они родились в Эстонии, с детьми переехали. Они хотели позднее и меня забрать. Они общались до войны, писали, что хотели бы помочь маме, потому что папа умер, и ей было очень трудно одной с тремя детьми. А потом их там арестовали, посадили в Кресты (в Ленинграде), и они там погибли.
А мама была с нами одна, я была самая старшая, ещё сестры Вера (1931 г.р., умерла в 1974 году) и Лида (1936 г.р., умерла в 2009 году). У нас участок земли был очень маленький. Огород был, потом покос под Ямами, через реку, на острове Лапина, в струге. Вот туда, помню, папа с мамой уезжали косить сено. А я уже с пяти лет сидела в няньках с сестрой Верой, ей было два годика. Она бежала даже к реке за ними, когда они уезжали на лодке, а я её держала. Вот с 5 лет трудилась уже, и кур выгоняла с огорода, и Веру смотрела. В хозяйстве корова была, овец не было, были куры и была лошадь — Колька. После смерти папы мама одна зарабатывала. Например, деревенские ловили рыбу, она покупала эту рыбу и возила продавать в Кондуши, Загривье. Надо было же как-то нас кормить!
Рыбалка была основным занятием жителей деревни, это были потомственные рыбаки.
Бормасовы — это были наши соседи, прямо рядом дома стояли. У Формалёвых большая семья была. Героевы тоже наши соседи, с другой стороны. Марковы — это была самая зажиточная семья в деревне. Земли у них было не так чтобы очень много, но больше, чем у нас. Детей у них не было. Он (Александр Арсениевич, 1894 г.р.) нанимал работников, например, когда молотили и жали зерно. И мама моя работала там тоже. Вот его из-за этого и арестовали до войны, что он эксплуатировал других, но он платил работникам. У них и машины были, например, молотилка. И вот, когда пришла советская власть, его взяли как кулака, это ещё до войны было. И он так и не вернулся. Но они были очень добрые люди. Бабушка Варя — это его жена, Варвара. И у неё жила потом Женя (Крюкова, 1919 г.р.). Она взяла её откуда-то из Радовеля, там осиротевшая семья была. Она воспитывалась там.
У Субботиных была большая семья. Вот после войны мальчишки взрывали мины, и один из них подорвался. Тут фронт долго стоял, столько оружия было брошено.
Самохон — это как бы вторая линия была, а Кукин Берег по берегу реки Наровы. В Маленцово (второе название Самохона) — Берги жили на конце деревни, ближе к Переволоку, а Лауметс — на другом конце деревни, со стороны Скамьи.
Я училась сначала четыре года в Переволоке, а потом два года — в Скамье. В Переволоке учитель был Яков Никитич Гладышев и его жена, она тоже немного преподавала. Детей у них не было. В одной комнате сидели сразу четыре класса, по рядам разные классы. Учитель кому-то давал задание письменно, кому-то готовиться к ответу, а третьим и четвертым — что-то ещё. Были у нас книжки, тетрадки. Вообще-то я поздновато пошла в школу, почти в девять лет, потому что ни обуть, ни одеть было нечего. Мама ведь одна. Ходить в школу было далековато: два с лишним километра до Переволока два километра, да по деревне ещё идти в другой конец. Я была вредная: у нас с младшей сестрой была обувка одна на двоих. И вот мама скажет: «Сегодня ты пойдёшь, а завтра Вера пойдёт». А я возьму, украду эти сапоги и убегу в школу, а Вера в этот день не идёт. А я два дня подряд хожу. Вот так хотелось мне учиться!
Нина и Вера Щербаковы, 1934 г.
В Кукином Берегу дома были хуже, чем в Переволоке. Помню, я в Переволок ещё в магазин ходила, там, напротив Кретовых, была лавка. В Народный дом в Переволоке на спектакли ходили, но не часто. Во время войны мы редко ходили: мама не разрешала, боялась за нас. Я и сама участвовала в этой самодеятельности. Очень здорово я участвовала, учительница наша Александра Николаевна была руководителем. Я помню даже слова: «Мама, мама-кошка...». Стояла на сцене, и ноги дрожали. Я такая активная была участница самодеятельности. Участвовали очень многие, вот Валентин Яснов был в их числе. Я любила эту самодеятельность и потом, когда училась в техникуме, тоже участвовала. Так что артистка была.
А пятый и шестой класс я училась в Скамье, тогда я жила в интернате при школе. Ходить хоть и три километра, но всё-таки, а вот весной ходила домой. Жила вместе с Манефой Фединой (видимо, фамилия — Русталева) из Втрои, мы с ней жили в одной комнате. Мальчик Арес (эстонец) жил с Леней Гринёвым (из Втрои) в другой комнате. Там уже был каждый класс отдельно. Я училась вместе с Ваней Любомудровым, Олегом Паншиным — высокий такой. Возраст у меня был 15 лет, и немцы уже таких гнали на работу — пилить лес и дрова. Мама сходила и договорилась с учителем, и меня взяли на повторное обучение в шестой класс. Так я полгода, до января, ходила в школу. Однажды я пришла домой из школы, не была тогда в общежитии, а тут — выселение.
Нас выгнали 30 января 1944 года. Выселяли немцы с автоматами и эстонцы с собаками. Помню огромная такая собака. По-немецки говорили и по-эстонски. В течение часа выгнали, дали только один час на сборы. Всех выгнали на улицу, кто в чём был, а дома подожгли то ли из огнемётов, то ли каким другим способом. Запертые в хлеву животные истошно ревели, из огня вылетали обожжённые куры. Солдаты развлекались тем, что из «шмайссеров» палили по ним очередями.
Там в деревне рёв стоял. Что можно было собрать за это время? Наша лошадь Колька заболела. Двор плохой был, холодный, и у него заболели ноги — ревматизм. Мама хромого Кольку запрягла, погрузила нас в сани. Вот и закончилась жизнь наша в Кукином Берегу!
Шли через Скамью, церковь ещё была не взорвана. Когда мы переезжали Чудское озеро, то видели, как пылали наши деревни. Их зажгли не при нас. Нас гнали через Чудское озеро на эстонскую сторону. Там, за Васкнарвой, бросили в снегу в 30-градусный мороз. Конечно, все были простужены. Что можно было взять с собой, когда трое детей и надо за один час собраться? И нас вот гнали дальше-дальше по направлению к Муствеэ. Мы сколько смогли ехали. А народу-то сколько — всю русскую сторону выгнали. Там были не только из Эстонии из русских деревень, но и из России из русских деревень, из Козловщины (Козлов Берег).
Нина Щербакова, стоит в конце деревни
Когда нас пригнали в Муствеэ, то там немцы собирали так называемых беженцев. Нас гнали, а мы — беженцы! На площади сортировали молодых, пожилых и детей, соответственно, молодых грузили в Германию на работу. Пожилых — известно куда в расход. А детей ... Это моя судьба была бы. Под Таллином, в Клоога, был детский лагерь, где выкачивали кровь от детей для немецких госпиталей. В 60-х годах по телевизору показывали передачу: там первый барак — первый раз выкачивали, второй барак — второй раз, а третий барак — это уже всё. Вот такой могла бы быть моя судьба. Но нас предупредили и, когда немцы собирали детей, мы в этот мороз 30-градусный залезли на сеновал под крышу. Там сено лежало, а мы туда, где крыша, около самой крыши. Добрые люди спрятали нас на сеновале. Немцы узнали, что люди прячутся на сеновале, шли и штыками тыкали в сено. Но в нас не попали. В другие дни тоже так собирали: кто не запрятался, того увозили. Потом кто-то из наших деревенских предложил такую версию: идти в немецкую комендатуру в Муствеэ и просить пропуск, чтобы обратно уехать, туда, в Смольницу. Дескать, у нас там телеги, у нас там вещи. Это версия такая была. И предложили меня — мне ещё 16 лет не было. Меня научили, я сама не могла сказать. Кто-то знал хорошо по-немецки и велел, чтобы я пришла в комендатуру и сказала: «Wir wolenfaren zurük». Что мы должны ехать назад, мол, у нас там вещи и скот. Одним словом, напридумывали. Нам дали такой пропуск. Люди ехали в Муствеэ, а мы оттуда. Показывали пропуск, и немцы пропускали. Часть наших людей хотела переехать на русскую сторону через озеро. Мужчины шли по берегу, а мы ехали по дороге. И вот наших мужиков немцы сцапали. Они сказали: «Вот мы заблудились, там наши люди едут». Немцы привели мужиков к нам. Мы тогда, конечно, поехали в Эстонию, в лес, в другую сторону. Тут уж не стоило рисковать и ехать на российскую сторону.
Мы приехали на хутор, а там наши партизаны, перевязанные, окровавленные головы. Они где-то держали бой с немцами и пришли на этот хутор. Телёнка или поросёнка зарезали, поели и стали уходить обратно на российскую сторону. Они были вооружены. А с другой стороны немцы шли в белом одеянии на этот хутор, в маскхалатах. И вот мы оказались в такой передряге, но, слава Богу, партизаны ушли и не стреляли, и немцы не стреляли. Но пришли немцы, правда, нам ничего не сделали. И мы тогда вглубь Эстонии поехали, и так мы затерялись. Держались своей деревней вместе, своей компанией.
Обогревались в лесу у костров. Мучил голод. Взять из дому съестное удалось, но этого было слишком мало. Немного выручало подаяние хуторян. Путь был очень долгим – шли всю весну, до лета. Со временем стало полегче: был хотя бы подножный корм. Ночевали в лесных сараях, скирдах. Пережили множество бомбежек — ведь фронт стремительно приближался. Так кружили по Эстонии, от хутора к хутору, хотя пунктом была Германия. Мытарства продолжались практически до конца войны.
Потом мама всё-таки приехала в Новую Деревню (Uusküla). Там трудно было: эстонский язык был нужен, а она с двумя сёстрами. Мама где-то услышала, что в Тудулинна врачу требуется домработница. И я пошла туда за 20 километров. Пришла в Тудулинн, помню, уже темнело. Постучалась, и мне сказали, где этот дом. Доктор открыл, а я — маленькая, худенькая — и спрашиваю: «Вам нужны домработницы?». Он говорит «Нужна, а кто?» — «Я». «А что ты можешь делать?» — «Всё могу делать». Он не выгнал меня, пригласил в дом. Помню, сели мы за стол. Корова-то у мамы была, она намазала хлеба маслом (покупала хлеб на молоко). И я села за стол, развернула свою жёваную газету со своей едой. Я как сейчас помню, как они переглядывались. А они жили неплохо: им натурой и масло, и мясо, и яйца, и хлеб — всё приносили те, кто приходил на прием. И я там жила девять месяцев. Там изучила эстонский язык, потому что хозяйка и двое детей — 11 и 9 лет — говорили только на эстонском. Я уже 60 с лишним лет живу в Нарве, но на бытовом уровне владею эстонским языком.
Весной в 45-м году мама с двумя моими сёстрами приехала в Кукин Берег. Там на участке была землянка, и они поселились в эту землянку. Добротная солдатская землянка, с укреплёнными брёвнами земляными стенами. По сравнению с прошлыми скитаниями – комфортное жилье. Так и жили два года в землянке. Потом разобрали и вынесли брёвнышки наверх, слепили из них же хибарку – и вот вам новоселье!
А я жила в Тудулинна. В сентябре 1945 года младшая сестра Вера пришла ко мне — я до этого написала им письмо. И я ушла оттуда. Мне так хотелось домой, что за один день мы прошли 50 километров. Пришли, помню, мы в Ямы и стали кричать, а с той стороны реки мама ждала, конечно. Она приехала на лодке, и я недельку пожила дома, а потом уехала в Нарву. В Нарве жил мой дядя Смеловский Пётр. У него на Парусинке была квартира, и тоже трое детей, жена и он. Их пятеро, и меня ещё взяли шестую. Он устроил меня работать на хлебокомбинат. Я сначала секретарём работала, потом счетоводом, и четыре года отработала.
Потом поступила на работу на Кренгольмскую фабрику и там отработала я 12 лет счетоводом-расчётчиком. И училась, закончила Таллинский политехнический институт экономический факультет, а сначала я закончила Нарвский текстильный техникум. Мне предложили работать начальником подготовки кадров на Кренгольме. 12 лет работала в главной конторе, Глеб Иванович Бортековский был мой начальник. А после этого ушла на пенсию. Вот так закончилась моя трудовая деятельность.
Лет пять назад я ездила на кладбище (мама умерла в 74-м) и заезжала в свою деревню. Когда я приехала, мне показали, где был мой дом. Конечно, сейчас там построен другой. Я встала на колени, поклонилась и заплакала ....
Page updated
Google Sites
Report abuse