Скамья, часть 4

Между прошлым и будущим ...

Мне ещё отпущено какое-то количество дней, я еще могу видеть и слышать, вспоминать и сопоставлять. Живя вдали от родины, мне часто приходится рассказывать о судьбе моей семьи. Ничего особенного мне говорить не приходилось. История нашей семьи похожа на сотни судеб таких же небогатых семей нашего региона в молодом государстве тех времен. Мне очень часто советовали всё записать, ничего не добавляя, — якобы должен получиться интересный рассказ без всякого сочинительства. Так ли это у меня получится, не знаю?

Путешествие в прошлое захватывает и ведет по самым сокровенным тропинкам памяти. Это увлекательный, но местами достаточно суровый, сложный и обидный путь ... Ведь рассказать — это пережить всё заново ...

Мои предки проживали в Принаровье и на побережье Чудского озера со стародавних времен (предположительно, с первой половины XIX столетия, а возможно, и ранее). Мой прадед по материнской линии, Мадис Конт, со своей семьей (10 человек!) жил недалеко от г. Гдова на хуторе в лесной местности. Когда выехал он из южной Эстонии? Был ли он первым и единственным переселенцем среди эстонской родни, выяснить я не смогла. У него было четыре сына и четыре дочки. Мужчины занимались уходом и охраной лесных угодий купца (лесопромышленника?) Громова, проживающего в Скамье. Когда Эстония получила независимость в 1920 году, была возможность желающим вернуться на родину. Вернулись прародители и их незамужние и холостые дети. В том числе и мой дед Иоханнес. Конечно же в среде окружающего русскоязычного населения его звали Иваном. Старший брат деда, Александр, был уже женат и остался хозяином лесного хутора Волчьего острова. Младшая сестра Елизавета была замужем за мэром г. Ямбурга и осталась в России. В Эстонии дедом был арендован хутор у прежнего хозяина, где был большой двухэтажный дом. К этому времени уже в семье моего деда появились дети, и помещение для жилья было необходимо. Переехали в Эстонию и прародители. Началась новая жизнь, где трудились все. Предполагаю, что жили в достатке (прадед в городе имел двухэтажный кирпичный дом, деду купил кирпичный дом в соседней деревне, а сыну - любимчику хутор под Нарвой, и не раз выплачивал его карточные долги). Вся тяжесть арендаторской доли, однако же, лежала на плечах деда. Из архивных материалов выясняется, что в 20–30-е годы дед Иван расплачивался и за долги Скарятинской маслобойни, в связи с чем было описано всё его имущество. Происхождение долга остается на совести «грамотного» мужа втройской учительницы, работавшего в банке. В это же время любимец Эдуард совершал в городе безнаказанно свои «фортели» в картёжной и бильярдной игре. Проиграв всю недвижимость прадеда и свою, путем подделки документов, «милый» сыночек сумел присвоить и дом брата, который был продан в счет карточных долгов. О злоупотреблениях деда речи быть не могло. Дед пользовался в округе авторитетом честного и порядочного человека, что подтверждено характеристиками в судебном производстве. Он входил в правление маслобойни. А может, вопрос состоял в нерентабельности производства?

Семье необходимо было жильё. Дед берет ссуду, приобретает участок земли, покрытый лесом, и начинает его осваивать по всем требованиям землеустройства и земледелия, строит дом и другие нужные строения. Но на всё он получал ссуду от государства под очень строгий отчет. Очень тяжелое это было время для всей семьи. Хутор был назван «Хутор воспоминаний». А вспомнить есть что... Вникнув в ситуацию тех лет, перестаёшь обвинять деда, убежденного лютеранина, в чрезмерной строгости и суровости по отношению к членам семьи и детям, которым очень рано приходилось становиться со взрослыми в один ряд. И подчиняться безоговорочно воле отца, человека мудрого, энергичного и жестокого. Но, может быть, иначе было бы не спасти от нищеты большое семейство?

Дети взрослели – и во многом были похожи на отца. Схожие характеры. Моя мать была вторым ребенком в семье. А всего детей было девять (одна девочка умерла младенцем). Мать была «правой рукой» своего отца, она уважала и любила своего отца до конца своей жизни, несмотря на полный разрыв семейных контактов в связи с её «ужасным проступком». Она полюбила и вышла замуж без благословения родителей, да еще не за того парня, который был угоден ее отцу. Вышла замуж за парня другой веры и национальности. Четыре раза ходил к деду мой отец со сватами, но получал отказ. И осенней темной ночкой отец тайком увез невесту к себе. И новая семья пришла в ярость! Поддержать молодых морально и материально осмелилась только одна супружеская пара. С ними я близко познакомилась в студенческие годы в Тарту и узнала много подробностей той душераздирающей атмосферы, в которой мои родители начинали свою совместную жизнь. Их не «клевал» только самый ленивый. Путь домой для матери был закрыт. И всякое общение с семьёй запрещено. Совершенно понятно, что ни о какой поддержке из родительского дома и речи быть не могло. Хотя... иногда, тайком, в темноте, в самом дальнем краю сада младшим сёстрам удавалось просунуть за ограду какую-то еду...

Это были годы большого кризиса 30-х годов прошлого столетия. Мой отец остался без работы, не мог больше приносить денег в семейную кассу. До этого они столовались вместе с семьей старшего брата и бабушкой, деньги в руки моей матери никогда не давались. Хозяйкой была старшая невестка. А тут на свет появляюсь ещё и я, то есть ещё одна нахлебница! «Так быстро и так неблагородно...». Такого вынести никто не мог! Скоропалительно, среди зимы стали делить дом, перекладывать печку, делить скарб... Не предупредив родителей, не дожидаясь лета...

Родители не сидели сложа руки. Мама постоянно искала работу в деревне и ходила в подёнку. Отец умел тачать сапоги (как и все ребята в деревне). Дядюшка отца дал обещанные деньги, были куплены кожи, и хоть какой-то доход был. Говорят, что в Скамье шили самые лучшие сапоги для рыбаков. Не смогла уточнить, в какой именно момент дядя вручил отцу обещанные деньги за работу по сплаву громовской древесины. Ведь работали ребята ещё подростками за еду и одежду до самого призыва на военную службу. А деньги выдать обещано было на женитьбу. Запомнила я только из разговоров цифру 25.... чего-то. Родители об этом «подарке» вспоминать не любили, т.к. он обернулся уж очень жестокой стороной для нашей семьи. А дело было так. Под каким-то предлогом дядюшка принес на подпись отцу документ, который оказался векселем, утверждающим, что деньги (фактически зарплата) являются ссудой. Дядюшка уверял, что бумага будет лежать залогом в каких-то его сделках. Но через несколько дней было описано всё до будильника и фикуса. И всё-таки оставался долг, который родители отрабатывали четыре года.

Итак, жить стало не на что, так как ушёл с молотка и запас кожи. Денег не было. Мама предложила выехать в город на поиски работы. Но не было денег, в долг никто не давал. Деньги на дорогу прислала мамина тётка, которая жила в Кохтла-Ярве. Она и приютила нас на первых порах. Мама сразу же устроилась домработницей к двум молодым учительницам. Отцу мешал сильный славянский акцент в поисках работы. Муж тётки, хотя и был начальником на шахте, оставался безучастным. Ждал нашего отъезда с нетерпением: мы стесняли его охотничью собаку Нору. Ах, какая была собака! Главная моя подруга. Она-то уж точно нас любила!

Через какое-то время мы оказались в Кивиыли. Жили вначале вроде в ночлежке или общежитии недалеко от вокзала и проходной на химзавод. Помню двойные нары, много людей обоих полов. Кое-кто спал прямо на голом полу: может, не было другого места, а может, падали во хмелю. За мной всегда кто-то присматривал, пока родители уходили на поиски работы. На улице бывала только с родителями, редко. Позднее снимали у частников какие-то совсем ветхие, непригодные для жилья помещения. Заработки были случайные. Продукты давали в магазине в долг.

Но были и яркие, и радостные, запомнившиеся на всю жизнь события. Ёлочка со свечами и Дед Мороз, который принёс мне первую, такую шикарную куклу, сшитую из тряпок. Чудо! У неё было такое же платье, как мой сарафан (куклу-то сшила мама)! А вот и бабушка Саша в гости приехала, мне шерстяные рейтузы подарила! А лес! За малиной ходили в настоящий сказочный мир. Мама так удивительно и ненавязчиво научила меня видеть, слышать и понимать природу. Как я ей благодарна! Не предаёт по жизни нас только природа! Мы все равны перед ней, она не делит нас по цвету кожи, вероисповеданию, достатку. А позднее мне купили первые резиновые сапожки и финские санки. Ходили смотреть к/ф «Тарзан»! Поднимались на колесе обзора! Какие это были знаменательные события в моей жизни! Мы радовались тому немногому, что имели возможность позволить себе. А имели только самое необходимое. Никогда в семье никому не завидовали, никогда не брали в долг (дядюшка на всю жизнь проучил). Родители, чем могли, помогали знакомым всегда.

А время шло. Наступил день, когда в фабричной бухгалтерии маме объявили, что «долг» вместе с расходами на пристава погашен. Оказывается, дядюшка оформил пристава искать нас за наш же счет, хотя и знал, где мы находимся! Старый бухгалтер поздравил маму, обнял и заплакал. Сказал, что он видел, как было тяжело...

Произошло и ещё одно радостное событие. Мастер подземки Баранов берёт папу на должность сварщика! Переселяемся в человеческое жилье, пусть это только одна большая комната с плитой, но в капитальном кирпичном доме-бараке. Коридор на две семьи. Большой двор, песочницы для детей. Даже несколько грядок для каждой семьи. Смогли купить и мебель, правда, подержанную. Так сложилось, что эта мебель прошла с нами через всю нашу жизнь, пережила родителей и цела в родительском доме, по сей день (это отдельная история). Родители мои вдруг оказались такими красивыми: они смогли приобрести приличную одежду. Стали приходить гости. Пели под гитару и даже танцевали. В городе появились и мамины родственники. Стало как-то интереснее и светлее.

Мама устроилась домработницей в семье дочери скамейского купца, которая была замужем за инженером-немцем, химиком с химзавода. А в свободное время портняжила дома (чудом швейная машина не попала под опись). Помню проводы немцев на вокзале перед войной. Стоял сплошной вой вдоль всего состава. Что-то трагическое осталось в памяти. Расставались люди, прожившие рядом полжизни, предчувствуя, что навсегда уезжают. А дружны были с юных лет. И момент «оккупации» помню. Люди толпами выходили к вокзалу и на большак в Конью. Никакой стрельбы не было. Несли цветы, пели какие-то песни. Я сидела у отца на плечах. Так много веселых людей разом я видела первый раз в жизни...

Мы, дети, стали ходить в детский сад. Больше не слонялись по дворам дикой стаей. Нас пытались учить рукоделию, рисованию, спортивной зарядке, разным играм. Очень интересно было организованно ходить на прогулки. Я очень близко к сердцу приняла рисование и так и рисую всю жизнь. Теперь часто задумываюсь, не просмотрела ли я свой поворот при выборе специальности в начале пути? Через какое-то время переселяют детский сад в замок владельца то ли шахт, то ли химзавода. В этом роскошном доме нас купали, хорошо кормили, после обеда спать укладывали и т.д. Занимались с темноты до темноты. Мама вела меня в садик до работы, а я почти спала на ходу. Но весь день был заполнен интересными делами!!!

В городе проводились какие-то большие праздники, давались бесплатные концерты в Народном доме. Ходили всей семьей. Жизнь глазами ребенка стала такой светлой и веселой!

Но вдруг стали готовиться к возвращению в деревню. Продали хорошее радио «Филипс» и купили патефон с ящиком пластинок. Купили велосипеды. Поляки, работающие на шахте, предупреждали, что скоро Гитлер придёт, и добра здесь не ждите. Узнали, что дед сослан в Сибирь. Кулаком его посчитали. А сыновей его троих мобилизовали в Красную армию. Все родственники были в недоумении. Приближалась война. Так мы опять оказались в Скамье у «разбитого корыта». Папа находит работу на «Багере» (плавучий механизм для углубления русла реки) и почти дома не бывал. В деревню вернулось много людей из городов. Мама стала портняжить. Все свободное время помогали на хуторе бабушке Лидии. Для потехи даже для меня были сделаны маленькие коса и грабли. Бабушка меня учила, как и что надо ими делать. И я с огромной важностью «косила» первый прокос, а при сушке сена откидывала первый ряд! И шла на покос впереди всех и страшно важничала, что участвую. Вот так было, а косить и грабить научилась всё-таки красиво и хорошо. И очень благодарна бабушке Лидии и остальным, что не высмеяли эту игру в детстве.

Прихода немцев в Скамью я не видела. Мы были на хуторе. На хутор стали приходить немцы покупать молоко и клубнику. Тётки со школы знали достаточно немецких слов и могли помочь бабушке в разговоре. А в Скамье стреляли. Убили учителя Платова с женой на покосе, мальчонка Салининых на берегу. Силантихе, которая не внимала запретам и с подушкой на плече расхаживала по деревне, прострелили руку. Позднее были расстреляны Лидия Рыбакова с матерью и их квартирантка за связь с партизанами. Когда мы вернулись в Скамью, узнали, что в большом громовском доме разместилась комендатура, а в маленьком — лазарет. Я видела только нескольких немцев в деревне.

В первый класс я пошла в 1942 году, проучилась два года, а в середине третьего учебного года нас уже погнали из дому. Эстонская группа все шесть классов сидели в одном помещении. Из учителей больше всего с нами занималась Мария Аренди. Назаров Александр (директор) занимался с нами музыкой (играл целыми уроками на скрипке!) и чему-то ещё учил, чего вспомнить не могу. Кажется, математикой? Православный батюшка вел занятия по Закону Божьему очень интересно и запоминающе. Приятных воспоминаний, связанных с обучением в скамейской школе в течение почти трёх зим, у меня не осталось. Я от природы левша. Ещё в детском саду научилась писать слова и цифры. Мама со мной дома занималась, и я уже красиво писала. Но в школе меня стали переучивать на правшу, за мной постоянно следили, постоянно ругали и кричали на меня. А мой «почерк» правой рукой был вообще ни на что не похож. На странице было больше слёз, чем букв. Я стала уходить мимо школы в лес, на окопы. Был какой-то сплошной кошмар... Меня искали... Моя правая рука через все эти муки научилась только писать. Всё остальное я делаю левой.

Наступил 1944 год. В деревне появились власовцы. Их «работой» была сжигать русские деревни (это ещё была заграница), ездили на подводах. Несколько деревенских парней из богатых были полицаями. Один такой уложил нас (родителей и меня) лежать в снегу, стрелял в воздух, когда мы шли из гостей. Отец его по имени окликает: «Это мы! Успокойся!». А он подошёл и стал отца ногами пинать. Я со страху орала, он замахнулся и на меня. Я его хорошо запомнила.

Богатые люди и немецкие «ухажёрки» заблаговременно знали, что деревню будут «угонять». Они вывезли, что могли и через губу, и прямо в Сыренец на понтонах заблаговременно. Нам же дали всего два часа срока! Погрузили швейную машину, спальное и сапожный инструмент! Я свою куклу и игрушки, альбомы! Как-то это всё уместилось на папины рыбачьи санки. Немцу показалось, что это слишком много, и он два раза стащил с санок машину. Тогда отец посадил меня на машину, и я орала, что есть мочи, когда приближался немец. Отец тут же выходил. Немец отстал. Мама тащила корову и толкала финки. А я тащила своё имущество на своих саночках. Но хватило меня только до конца деревни, и посадили меня к отцу.

Забежал отец в дом Петра Иваныча Любомудрова за патефоном, который под каким-то предлогом хозяева оставили у себя накануне. Но они-то знали, что погонят. Патефон нам не отдали — «не помнили, куда запихали». Потом же выяснилось, что увезли его с собой. Но нам всё равно не отдали. Мы жили какое-то время поблизости от них.

На губу выезжало столпотворение. На Пески вышли в темноте. Позднее я узнала со слов старших, что именно здесь сообщили, что наши точка назначения Тамсалу — Клоога. Родители заспорили, как быть. Победила мама, и мы свернули вправо, в лес, на Ямы. Но могли быть и застрелены. Теперь я думаю, что немцы уже не хотели ничего видеть. В Ямах оказалось ночью очень много нас, стрелять пришлось бы много. А послушных из Германии вернулось единицы. Утром нас в Ямах нашли знакомые с Куремяэ на трёх подводах. Они ездили на хутор бабушки и в наш дом до пожара и забрали всё, что видели (нашу легендарную мебель в том числе) и в потоке людей узнали, куда попали мы. Папин брат присоединился к нам. Всё это происходило в начале февраля. Какое-то время мы прожили в Куремяэ, потом в лесной деревне Клянице. Это совсем близко от болота, куда выбрасывался русский десант даже среди бела дня. Его бежали расстреливать белоповязочники со всей округи. А бабушка билась в истерике: какой-то из её сыновей мог оказаться там.

К весне мы оказались уже в Оонурме. Найти приют было сложно. Жителей Принаровья и Причудья опасались. Нас приютили на большом хуторе, где нужна была рабочая сила и хозяйка была из Причудья. Всего нас было 15 человек. Поселили в доме для батраков, было две комнаты, в обеих была плита. К нам присоединилась ещё семья бабушкиной сестры из России (4 человека). Папин брат быстро нашёл себе отдельный пустой дом. В округе лютовали лесные братья. На болото часто ездили ловить парашютистов. Наш хозяин уклонялся под всякими предлогами. Молодые тетушки быстро сдружились с местными, нашли работу. Весной посадили большой огород. И вдруг спешно переехали в другой район... а хутор через несколько недель был сожжён лесными братьями и вся семья убита. Может за то, что нас приютила. Позднее тётки ездили на велосипедах за овощами, общались с молодёжью деревни, они к нам в гости приезжали часто. А ещё позднее прятались у нас — только от кого, не знаю. Одни убивали без суда и следствия по ночам за то, что «в братья» не шли, другие вели следствие десятилетиями и выдавали документы о полной реабилитации через десятки лет после расстрела. Сложные были времена. Так просто не разберешься! Тётки вышли замуж и осели в Ракверском районе, и всё их потомство проживает в тех краях и в Таллинне.

Наша семья уцелела чудом. Считаю, что нас спасли умелые руки моих родителей. Их работа была нужна всей округе. С местным населением через это был тесный контакт и познавание друг друга. Нас приняли. Нас, бедняков безземельных, не могла обидеть и новая власть ... (Нам даже землю выделили. Правда, на ней ничего не могло вырасти — сплошной песок. Больную лошадь дали — сдохла.) Но сапоги нужны были всем: и милиции, и истребительному батальону, и лесным братьям, которые ещё так много и долго слонялись по лесам. И хуторянам. Отцу приходилось шить обувь всем(!). Батальон, выползая из болота после поисков «лесных», валились с ног на нашей кухне и в сеннике. До казармы ещё 6–7 км! В лесу всё это знали. Когда от нас за полкилометра убили женщину-старосту только потому, что она староста, причём на глазах у детей и матери, нервы отца сдали. К тому же отец очень тосковал по родным краям, он вырос у чудского простора. Решение было быстрое и бесповоротное.

Закупив стройматериалы и с запасом продуктов, отец перебрался в Скамью строить дом. Через три месяца у нас был уже свой маленький домик. Мы перебрались к отцу. А радости-то сколько было! Всё кругом родное, знакомые и приветливые люди. Ни убийств, ни стрельбы. Родные берега и простор! Красота неописуемая! И по реке уже ходил знакомый старый пароходик «Заря», возил пассажиров. Маслобойкой назывался. Приближаясь, давал такой знакомый гудок — точно такой, как до войны. Капитаном был брат отца. Какое это было чудесное время! Я бродила по берегу и находила те самые большие, знакомые, тёплые камни, на которых играла до войны с подружками ... Узнавала те же цветы на лугу.

Всё складывалось благополучно. Отец хорошо знал реку с детства, с времён работы на плотогоне. Тартускому речному пароходству требовался бакенщик для работ на реке Нарове. Отец проработал бригадиром бакенщиков до пенсии и далее, пока мог. Участок его был от Чудского озера до Усть-Нарвы.

Осенью меня отправили в школу, в Нарву. Надо было в 7-й класс. Я успешно закончила 7 и 8 классы, а из 9-го класса меня выставили, не объяснив, что к чему. Врач-рентгенолог сказал, что «в школу ходить больше не надо, уезжай в деревню и кушай компотики». Я хотела в школу, а меня выгоняли из класса. Я пошла к любимой учительнице Треповой Евгении Константиновне. С её помощью частным порядком, в другом городе, я смогла выяснить, что у меня тяжелейшее заболевание лёгких. Опять всё меркнет. По совету врачей мы с мамой уезжаем в город. Живём в «прихлопке» при мастерской на доход от продажи молока и часть папиной зарплаты (корову мы привели с собой). Лечилась я долго. Только в 1959 году рискнула поступать на медфак в Тарту. Повезло с первого захода! Работала терапевтом в Нарве и Усть-Нарве в 1965–1993  годах.

В 1967–1968 гг. мы строим в Скамье новый дом. Мой первый муж имел строительную специальность и идею поддержал. Этот период считаю самым счастливым в своей жизни. Было так много надежд...

Больше на постоянное жительство в Скамью я не возвращалась. А родители переселились туда, уже в новый дом, и провели там весь остаток жизни. Они были очень рады этому! Это была их мечта! Доживать там было мечтой всей нашей семьи. Но не сбылось. Мы ездили туда на все выходные, пока жили в Эстонии.

По инициативе моих родителей стали регулярно проводиться субботники на скамейском кладбище. Мама, Полякова Ольга Иоханнесовна, вдохновила пенсионеров и ветеранов. Общими силами в 1982 году был поставлен в д. Скамья памятник жителям Принаровья, погибших во время Второй мировой войны. Мама не дожила до этого дня.

Со вторым мужем мы сошлись, когда мне уже было за сорок лет. Это были вторые браки у обоих. Мы прожили вместе 35 лет. Всякое бывало. Привыкали к недостаткам друг друга, учились прощать, понимать и помогать друг другу по жизни. Остаюсь ему благодарной навсегда. Он имел финские корни, и мы уехали на заработки в Финляндию. Оставаться здесь не намеревались. Нужны были деньги на ремонт деревенского дома. Нам здесь многое обещали. Мы надеялись, ждали, ждали... Мы долго не могли понять, что нас на голубом глазу дурачат. Прозрение очень жестоко отразилось на здоровье мужа. Пошла чёрная полоса. Мы решили вернуться домой. Но через две недели мужа не стало (2002 г.) Он похоронен на скамейском кладбище, рядом со своей матерью и моими предками. После смерти мужа я не в состоянии была принимать никакие решения. Близких рядом не было. А позднее, поняв, что я везде буду одна, махнула на всё рукой...

Оглянулась и пришла к выводу, что я прожила счастливую жизнь. Я была желанным, любимым ребёнком в семье. Родители всегда были рядом, были надежной опорой. Только их поддержка помогла мне победить тяжёлую болезнь, получить нужную людям специальность. До сих пор меня держат на плаву светлые воспоминания детства и любовь к родному краю, которая передалась мне, по-видимому, с генами. Я всегда хотела не огорчать родителей, быть хорошим ребенком, но не знаю, получилось ли... Теперь эта мысль мучительно преследует меня... Всё ли я сделала так? И сделала ли всё?

Пустоту одинокой старости невозможно заполнить ничем, хотя я очень старалась: и виршами забавляюсь, и красками бумагу извожу, летом с пчелами и цветами вожусь, зимой в драмкружок хожу (теперь больше на молодых смотреть), шью, вяжу, читаю... А молчаливая пустота всё время висит надо мной... И болезни, сдобренные слепотой и глухотой, тут как тут... Так что хватит «философствовать», мадам! Не слишком ли разболталась?!

Январь — февраль 2015 года, Финляндия.

Отрывки из ещё одного воспоминания, написанного Поляковой Л.В. в 2014 году.

По тропинкам памяти далекой...

В Скамью мы вернулись в 1940 году по последней зимней дороге. Надвигалась война.

Помню, что в деревне был организован детский сад. Приходили с десяток девочек и мальчиков. Занималась с нами старшая сестра Нади Заутиной, кажется, Тоня. Гимнастикой занимались, ухаживали за цветами и изучали их имена, купались в речке. Нас кормили обедом. А Надя училась в Нарвской гимназии. Она приезжала с пароходом в форменном беретике, и мы, мелочь пузатая, глазели на пристани и страшно завидовали ей. А какая коса у неё ещё была!

Но скоро я пошла в школу. К сожалению, у меня со скамейской школой с самого начала связаны очень грустные воспоминания. Я умела читать и писать до школы. Но я левша! У меня был уже красивый почерк до школы. Но что творили учителя, пытаясь меня «переучить»! Я убежала в лес, «на окопы». Когда меня нашли, я отказывалась идти в деревню и в школу вплоть до истерики... Я заупрямилась, меня пороли, я орала на пол-деревни... волокли в школу, как на каторгу... Я и без того не была паинькой. А тут и совсем! Всё это «просвещение» длилось два с половиной учебных года. (Выручила эвакуация! Я попала в другую школу). В Скамье я училась в эстонской группе. В одном помещении сидели ученики всех 6 классов. В классе было не много учеников, но я запомнила только Лауметсов брата и сестру, Янсонов и Ааре Куккура, мальчика из Тещина. Были еще дети Сельевы из Втрои. Помню, что слегка трусила перед уроком «Закона Божьева»: батюшка приходил в черной рясе, такой большущий, с громким голосом, а сидела я в первом ряду. Но он начинал интересно рассказывать про Бога и страх исчезал... В русской группе учились две красивых девочки, Любовь и Надежда Брегановы. Они были из дальних деревень и жили в интернате при школе.

Об учительнице Каупмеес помню только фамилию. Она учила моих тёток — это было раньше. А с нами больше всего занималась Мария Аренди. Она была всегда понурая, не помню вообще её улыбки. О семье знаю, что был у неё сын Александр. Жили они рядом со школой в кирпичном «поповском» доме в красиво обставленной квартире. Моя тётка дружила с женой Александра, меня брала с собой играть с их ребёнком. В семье разыгрывалась какая-то трагедия. Детским чутьем я это прочитывала по лицам, словам и слезам старших... Как сложилась судьба этой семьи, мне неизвестно.

Директор школы Александр Назаров, учитель математики, истории и пения, запомнился лучше всех. Очень уж оригинальные у него были манеры... Он приходил в класс в классическом фраке, в затрапезных брюках, заправленных в необшитые валенки, а вместо рубашки торчал шерстяной свитер с воротом до ушей. Был плохо пострижен. Часто приходил на урок со скрипкой и проигрывал весь урок... Нам это нравилось! Никого не спрашивали! Нормально одетым он тоже являлся, но какая-то аура странности так и осталась витать вокруг него... Всегда хотелось хохотать... (Последний раз я видела директора деловито ходящим с немцами вокруг церкви в день эвакуации. Мы тащились со своими пожитками на «губу»...).

Юлия — его молодая жена, Эви — дочь, к которой меня приглашали играть к ним домой, когда родители уходили в гости. С Эви мы встретились, когда учились в Тартуском университете. Но этой встрече очень обрадовалась только я. Тогда же выяснилось, что несколько моих однокурсниц  знали учителя Назарова, он преподавал им математику в какой-то таллиннской школе еще в 60-е годы. Говорили, шустрый такой старичок и хороший математик.

В деревне было два очень красивых дома – это дома Громовых в сплошной деревянной резьбе. Гуляя с мамой ещё совсем маленькой, я всегда порывалась подойти поближе. Маме это стало казаться странным, и она спросила: «Зачем мне это?». Я хотела отломать кусочек, так как считала дома шоколадными. Таких домов я больше нигде не видела.

В доме, что поменьше, жила Громова Мария Васильевна. Она часто приходила к нам в гости во время войны и была заядлая картёжница. Однажды дело дошло чуть ли не до драки: с ней играл мой дядя Ваня (ему было лет 13) и поймал её на какой-то фальши. Разняли... Приезжала она к нам ещё несколько раз из Таллинна уже в новый дом. Дивно было смотреть на её барские замашки...

Отец часто с юмором рассказывал о своём детстве, о проделках ребятишек:

Как чуть не повесили Сашу Лигочку (это прозвище, фамилию не помню). Играли в революцию. Нижний, бедный край — красные (ниже церкви), верхний, богатый — белые. «Трибунал» приговорил к повешению. Всё происходило в сарае на берегу против теперешней остановки автобуса. Совсем немного, и казнь состоялась бы, но эти «деятели» не сумели сделать нужный узел. Вот в этот момент их и накрыл Львов отец, да так он за ними гнался с палкой и орал... А дома ребят отцы хорошо розгами «приласкали».

Как деревню Втрою пытались «захватить». На соседнюю деревню всё-таки шли единым фронтом. Готовились долго: имели несколько деревянных пулемётов, которые громко трещали и выстреливали деревянные пули; были винтовки и наганы из дерева, рогатки... Но было и две боевых гранаты. Доползли незамеченными до часовни и пошли в атаку с криками «ураааа!» и с применением «грозного оружия»... Деревня приняла всё за шалость... Но когда стали рваться гранаты, выскочили мужики и стали отбиваться от этой «армии» и погнали её... Брошенные пулемёты растоптали, ружья поломали, кого впоймали, тумаков надавали. Гнали «армию» до самого моста. Отец участвовал во всех проделках в детстве и драчун был хороший. Поэтому он не был в семье пай-мальчиком и любимчиком, как его благородный старший брат.

Как был напрасно наказан за кражу, в которой не участвовал. Ребят в семье рано приучали к труду. Я запомнила слова, как-то сказанные бабушкой Сашей (Александра Ивановна Полякова, вдова с четырьмя малолетними детьми): «Вася с 9 лет сам себе на хлеб зарабатывал». Хулиганистому Ваське  доставалось... Возился он в коровнике с навозом, услышал шум на дворе и вышел. Хозяин Зимин по рубашке опознал «вора», который в яблоках был... На недоумение и слова испуганного мальца никто не обращал внимания. Мог и он ходить в чужие яблоки, но не в этот раз. Наказали тут же: порка розгами, после чего в штанишки запихивался пучок крапивы по рецепту деда Ильи Терентьича (мой прапрадед). Отец, возможно, так и не узнал бы никогда, что к чему, если бы ни самого братца не распирал восторг после ловко провернутой подлости... У братьев были одинаковые рубашки, и он успел прибежать и переодеться до прихода озлобленного Зимина, а Васьки-то кто поверит... Такой был расчёт без проигрыша.

В семье выросли такие разные мальчики. Павел был обходителен, угодлив, хорошо рисовал, был таким приличным во всех отношениях, всегда любил ходить в церковь. Был хорош собой. Для постановок, что ставили местные любители, рисовал красивые программы. Купец Громов намеревался оплатить его учёбу у Штиглица. Судовождению, по-моему, тоже обучали дядю на громовских судах старые капитаны(?). Он не подвёл своих хозяев и всю жизнь занимался пассажирскими перевозками между Нарвой и Васк-Нарвой на разных судах. Его знают и помнят по сей день в Эстонии и на Псковщине. Да такого красивого, аккуратного и статного капитана, как Поляков Павел Владимирович, на этом маршруте больше не было и не будет никогда.

Светлые воспоминания,
Как картинки наяву —
Я, девчушка крохотная,
В церковь с бабушкой иду ...

А кругом звенит весь мир —
Старый дуб и тополя,
Золотистая река, и пушинки облака...
В тон всему поет земля...

Сказкой всё казалось мне —
Звон и красота природы...
Этот миг несу в себе
Все оставшиеся годы...

                                 19.01.2007 г. Скамья

По-зимнему сад серебрится.
Царит тишина и покой...
В берегах Нарова милая теснится
Пытаясь сбросить покров ледяной...

Ждет весны, широты половодья,
Необъятности синих небес,
Возвращения сказки Причудья
Что Мороз с собою унес...

19.01.05 г. Скамья

«О памяти сердца».

Храм взорван был, когда жестокий ворог
Обратно в логово с России уходил.
Тот холмик кирпичей, однако же, был дорог...
Хранил он память прошлого и множество могил.

Полсотни лет стоял покой и тишина
Над холмиком священным и оградой...
И набегала горькая старушечья слеза
Когда брела ухабистой дорогой...

И вот настали времена совсем другие,
Для захолустья нашего, где всё наоборот...
Как видно царствуют «понятия крутые»...
Что память сердца? Нет таких забот.

Железом раскатали холмик и могилы,
Работали на совесть, со хмельком...
Что за напасть! Старухи завопили ?
Так мы их вот так — матюком...

В глухом селе пустого места вдоволь,
Но сделали все так с согласия «властей»...
Кому почет несёт такая злая удаль?
Или теперь живется веселей?

Был храм, отхожее стоит там место,
Пьяное веселье заезжих рыбаков...
А под ногами попранные жестко
Безмолвно стонут души стариков...

Живем, не уважив ни предков, ни Бога,
В потемки души, страшась заглянуть...
Но будем и мы у того же порога —
И наших могил нигде не найдут...

                                  24.02.05 г. Финляндия-Скамья

«Родному ветру».

Не знаю что делать, друг мой,
С такой непролазной тоской
По чудскому простору и ветру,
Что издавна звался «мокрик»...

Он шумел вдалеке, в «головах»
Шутя кувыркаясь в песках,
Таская игриво за косы сосёнки,
В волнах кудрявых устраивал гонки...

Ему покорно кланялись ивы,
В белоснежной красе порхала волна,
В лачуге жалкой, послевоенной
Тебе, ветерок, подвывала труба...

Врывался ты, ветер такой свободный,
Стуча по крыше и окнам водой...
Малышне была радость — огромные лужи!
Никак не дозваться было на ужин...

В те годы все было заново,
Новая жизнь, не та, что до этого...
Но все та же была природа родная
Что, раскинув объятия, нас принимала.

«Мокрик», ты также шумишь вдалеке
Мокрые тучи таща на себе...
Мы, дети твои на этой земле
Добрую память храним о тебе.

21.02.2011 г., Финляндия

Волошина П.А.

С Параскевой Александровной Волошиной (урожденной Львовой; 26.10.1931, Скамья — 27.11.2018, Нарва)  автору сайта довелось встречаться и беседовать в Нарве осенью 2013 и весной 2014 годов. Основную часть её рассказов составляли несколько эпизодов военной поры.
Её брат Виктор Александрович Львов был инициатором и организатором создания памятников погибшим принаровцам: в 1983 году в своей родной деревне Скамья и в 1993 году в городе Нарве.
В скобках курсовом приведены некоторые уточнения.

Папа был 1893 года рождения. Папы фамилия раньше была Ларионов, по дедушке (дедушку звали Петр Иларионов Лашин, и он был «Гдовский мещанин»). А потом захотели взять фамилию Львов. Папа 8 лет служил во флоте на тральщике. Мины разряжал, он служил до 1920 года. Мама тоже была уехавши в Ленинград, она там работала. А папа к ним ходил в гости. Голод был, у папы хлеба было много, он хлеба приносил маме. Они в Ленинграде повенчались в Казанском соборе в 20-м году. И вот, когда стала закрываться граница, они поехали обратно в свою деревню. Наверно, хотели жить на родине. Папа рассказывал, что у него был граммофон с такой трубой. Так его на границе, говорит, эстонцы отобрали на границе.

Приехали и стали жить, стали детей растить. Папа был хороший сапожник, он шил в основном сапоги, рыбацкие сапоги, у нас же рядом озеро. Как он их шил! У него ни капельки нигде не пройдёт. Сошьёт, везде всё промажет снизу, и, когда уже готово, тряпку зажигает и её туда бросает. Закрывает и смотрит, идёт где дым или нет. Вот такой он был сапожник. И рыбак — рыбу ловил. Ну, рыбу как ловили, для себя, что ли. Я не помню, чтобы продавали куда. Это было ещё эстонское время, я с ним тоже ездила на рыбалку на лодке. Девчонки бегают, а я с ним в лодке сижу ...

Нас было восемь детей у папы: семь мальчишек (Виктор, 1921 г.р., Николай, 1922 г.р., Александр, 1924 г.р., Иван, 1927 г.р.) и одна девочка: я 31-го года, Вася 34-го года. В 37-м году родился Серёжа, но он только 12 дней прожил. И в 39-м году родился брат Лёша ...

Мама была 1899 года. Она родом с Куричка – это там рядом со Скамьей. Мамина фамилия была раньше Кабанова. Потом при Эстонии, когда граница закрылася в 20-м году, они взяли фамилию Бубновы. Мама умерла в 51-м году. Простыла где-то, неделю проболела и умерла.

Наш дом, вот когда со Втрои едешь в нашу деревню, «Тыловая» дорога или как она называлась. Вот едешь со Втрои, въезжаешь в деревню. Вот здесь сразу же был бабушкин дом. Пошла дорога туда в деревню и в Куричек, а через дорогу был наш дом. На перекрёстке стоял ...

А бабушку я знала — Екатерина Прокофьевна 1865 года, в 46 году, наверно, умерла. Дедушку звали Пётр Петрович (он умер в 1925 году). Маминых родителей я плохо помню, как-то забылись они. Они в Куречке жили …

Я окончила 4 класса в Скамье. В школу ходили, и летом с нами занимались — был как бы садик. Что-то помню, змея воздушного запускали ...

Учительница была Мария Ивановна (правильно — Михайловна), наверно, Аренди … Раньше устраивали ёлки большие. Приглашали детей, и вокруг ёлки ходили ...

У дедушки, папиного отца, тоже было восемь детей. Там было четыре девочки и четыре мальчика. Тётя Анна, папа, потом не помню кто, Мария. Тётя Паша была – я её не знаю, она умерши молодой девушкой. Пётю тоже я его не знала: тот маленьким мальчиком умер. Дядя Ваня, дядя Миша. А кого я ещё пропустила? В Скамье они тоже жили, тоже Львовы. При Эстонии — а может, и нет. Тётя Анна в Йыхви жила или где-то, у неё было две дочки. У тёти Лизы был один мальчик, она потом была Горшанова. У тёти Мани не было детей, у дяди Вани не было детей, у дяди Миши одна девочка была.

В нашей церкви в алтаре было окно большое и там Иисус Христос шёл с посохом. И говорят, когда солнце восходит, так это такое красивое изображение, как будто идёт человек. Такого стекла не было нигде. Ой, как красиво было! … Обычно мы, маленькие, там за иконами спали ...

Я помню, мы к батюшке ходили, он иконку нам давал, благословлял нас ...

А если поп идёт тебе на встречу — держись за 3-ю пуговицу. Чтобы не было плохого. Помню, 3-ю пуговицу надо было найти …

Виктор где-то был в поле, а Николай был в нашей деревне в поле ходили. Так он, значит, на череду сходит, сумку ему дадут. Я эту сумку на плечи — и с напарником коров пасти. А он помогал плотнику дом строить …

Папа рассказывал про революцию: тюрьма где-то там или что-то. Они ворвались: «Буржуи!», — говорит, — и ногой в пузо дал тюремщику или кому-то там.

Папа так-то был справедливый человек. Было как-то парня поранили, кто-то там ножом ударили и ему сказали, допустим Ваньку там порезали, и он побежал к нему. А думали, что это он сделал, и его порезали ни за что. Он побежал спасать, а его порезали. Он и пожарником был, он и в школе тоже это всё. В церковь ходил, а какой голос у него был! Моего возраста дети, кто ходили в церковь: «Придёшь и слышишь – Александр Петрович поёт!». А как он читал Евангелие  – это за душу брало! Как он мог читать Евангелие – это не рассказать. Я приду в церковь, слышу папин голос — значит, папа в церкви. Там были еще певчие, хор, но у него был особый такой бас. Он умер в 68-м году …

В Скамье закончила четыре класса. Заболела, нога стала болеть. В Нарву сюда приехали, я и не пошла. 46 лет отработала в ателье, шила ...

Я помню ходила, и учительница помню ходила, там ей ещё помогала, что-то убирала я, мыла. Однажды она пришла в саже, запачкана ...

Помню, со школы шли, первый ледок такой был. Лёшка Шмидтов как-то разбежался, проскользнулся и упал. Лёд-то тонкий, он как-то головой пробил этот лёд: «Нет, я здесь не пойду». Я только рядышком — ух, и с книжками со всеми провалилась. Крик! Сумки-то какие у нас были: мешок такой был под книжками. Домой пришла, быстро на печку залезла, всё это разложила. Крёстный сидел у нас. Мне и говорят: «Что ты с крёстным не поздоровалась?». А мне до этого ли было? Мне надо было книжки скорей сушить ...

Как немцы пришли в 1941 году. Я помню то, что шла учительница Аренди, с Курички или откуда она там шла, а папа был на улице. Она и говорит: «Александр Петрович, только в окна не смотрите, немцы, говорит, в уже Куричке». Они вот так помню шли, тихо, спокойно пришли в деревню — и всё. Как-то мы еще в лесу жили некоторое время. У нас еще был 11-й кордон, туда дальше в лес, ближе к границе. Там где-то мы жили, но недолго. Русские стреляли через реку, мальчика одного убили …

Когда жили в деревне, папу всё время таскали, мол ты коммунист, ты коммунист. И в лес гоняли — он дрова там пилил. Куда-то в Ольгин крест, а может быть дальше, где-то пилили. Ещё тогда Шурка Тюлепанов тоже был в лесу загнанный. Это в 42-м году папа там пилил. В общем, все время папу туда гоняли ...

1944 год, эвакуация.

(О событиях, предшествующие этому, можно прочитать здесь).

Я вот помню: пришли мы в школу — это ещё перед эвакуацией, как раз вот когда нас выгнали. В школе какой-то слух, все бегают — ничего не понять. Нас отпустили домой: «Идите домой с уроков». Ну, пораньше отпустили — нам что? Мы дети. А до этого всё гнали людей оттуда, с тех берегов, с Козловщины, оттуда с России, немцы всё гнали людей. И в нашей деревне они в школе останавливались. Их туда загоняли в школу. У меня такая мысль была. Я говорю маме: «Вот гонят туда людей, а потом обворуют их немцы». И так и получилось: «Вещи оставляйте!» — а они в вещах потом шарили, что хотели.

Ваня пошёл в клуб, в Народный дом. У нас такой был хороший, большой. Приходит домой, мама и говорит: «Ванюшка, а что ты рано пришел?» — «Мама, деревня вся как вымерла. Страшно, ничего нет, ни танцев, ничего. Непонятно, что такое». А перед этим за день-два пришёл к нам немец, я их немцами называю, но они не немцы. Мы звали немцами, форма одета, так немец. А кто он такой? Я ж не скажу: поляк он или кто. Пришел и отобрал у нас кровать. Железная кровать, у нас деревянных не было — всё железные кровати были. Мама говорит: «Куда ж я детей своих положу?».  Раньше ведь постели чем набивали? Соломой. На таких матрасах мы и спали, соломой набивали матрасы и спали. Кровать отобрал от нас, мы поставили табуретки, доски и спали с мамой. И тут у нас доска упала. Проснулись и смотрим: немцы опять гонят людей. Жалко этих людей бедных! ...

Наутро бежит Петька Лиманов по деревне: «Через полтора часа все вон». Эвакуация! Папа у нас, как всегда, болеет. Мама говорит: «Доченька, одевай на маленьких побольше одежды», что, мол, не отберут, не снимут. Оделись мы: я, Вася и Лёша совсем маленький, ему три года было. Мы на саночках. В кухне в подвале вырыли яму, туда машинку швейную зарыли, хлеб. В общем, через полтора часа нас выгоняют, и мы, как умные, самые первые и поехали через озеро, через губу.

Поехали в Сыренец, приехали, рассказываем, а там и знать ничего не знают. Так немцы тоже поднялися: партизаны, а мы и ничего не знали (имеются в виду эти события). Вот мы от Сыренца 9 км деревня, туда поехали, там тоже мамина родня. Там остановились на ночлег. Мы уехали, а люди ямы разрывали, добро доставали и не старалися уехать. Потом, на другой день, напротив нас рядом жил тоже домик такой был старенький. Мы в этом доме жили, пока не выстроили свой дом. Там такие Кезаревы жили сестры, братья ... Папа с Ваней пошли в Сыренец посмотреть Скамью. Пошли туда, там одна и говорит: «Александр Петрович, пойдемте в Скамью». – «Ну, у нас там что-то есть, а вы-то зачем пойдете?». У тёти Мани с бабушкой баня была, там была яма вырыта. Яму разрыли. Папа успел свою яму разрыть, взял машину швейную зингерскую. Хлеба привёз, они с Ваней, что могли взяли. А другие-то ходили там всё по квартирам, брали. Как так? Я не понимаю, люди могли идти в церковь и из церкви брать! … Наш дом почти последний горел в деревне. С пули стреляли или как его зажигали. Как они поджигали деревню? Говорят, так красиво горел, ну, что новый дом ...

Мы жили в Олешнице. С Козловщины, с того берега, пошёл десант, солдаты, хотели забросить их в тыл. И они пошли на Олешницу или Обхонь — я не знаю, как они шли. Но они значит придти-то пришли, но всех их немцы, их всех. И вот мы сидим дома. Приходит к нам солдатик, попил, помню, водички. Спросил, где немцы и ушёл. Только он ушёл, через некоторое время, являются немцы. Не немец, а эти власовцы или какие они. Немцы, они мне кажется, так не поступали. Приходит, тут у него какое-то пальто или что-то на руках, сапоги держал какие-то: «Где партизаны?» – «Нет у нас никого». Там такая избушка-то была. Я не знаю, нас там столько жило. А хозяина Хоп звали что ли, испугавши в бане или где-то был, там сидел. Нет никого. И вот немцы говорят: «Мужики, собирайтесь!». Папу и брата Ваню — ему 17 лет было – мужиков забирают: «В Иизаку пойдём, там разберемся». Что они бы повели в Иизаку? Да там за углом и расстреляли бы. А среди нас, беженцев, была девушка, она с матерью жила, откуда они – я не знаю. И оказывается, когда пришли, что они не немцы, а эстонцы были. И эта девушка знала парня, который пришёл к нам. Ну, она с ним стала говорить по-эстонски. Она сказала: «Никого у нас не было». Эти ушли, а мы остались, никого не забрали. Потом, когда немец всех этих ребят убили, расстреляли, никак они не могли спастись. Тут, значит, Олешницу опять на эвакуацию. Ну а что мы? Мал, мало, малова. Папа ангиной болел часто. Собрали быстро свои котомки и двинулись дальше в Эстонию.

Ну, а куда деваться? У нас ничего нет, мы опять поехали дальше. Поехали в Тудулинна, через Тудалинна, в Авинурме. За Авинурме там ещё километра три может быть, где-то там жили на хуторе. Такой хороший хозяин был, очень был хороший, такой добрый человек. Эстонец. Нам большую комнату дал, солнечная такая хорошая. А я уже болела, у меня нога болела, я подвихнула. Придёт хозяин: «Александр Петрович, вы уйдите сегодня куда-нибудь. Немцы придут, будут забирать людей на какую-то работу». Эти придут: «Где хозяин ходит?» Сколько раз он нас так спасал, папу всё спасал. Мы там недолго жили. Это был уже 45-ый год, наверно (всё-таки ещё 1944-ый).

Когда русские заняли Эстонию в 40-м году, Витю и Колю призвали в армию. А тут же и война началась. И пять лет, как их призвали в армию в 40-м году, мы про них ничего не знали, как они, что с ними, живы они или нет.

В конце, когда уже Эстонию освобождали, мы жили в Авенурме. И вот самолёты летят, наступают. Мама не знает, куда нас посадить, где корову спрятать, чтобы не видели с самолёта. Ой, родителям было тяжело! С Муствеэ или откуда-то идут войска русские, идут сюда вглубь. Прошли солдаты, зашли к нам с винтовками. Стучаться в дверь. Вот куда хозяин ушёл? Я не знаю. Я его что-то больше не видела. Мама пошла, открывала дверь: «Сыночки!» — и по-русски стала говорить. «О, здесь свои, свои», — солдаты-то говорят. Они остановились у нас, мы их чаем напоили, накормили. Отдыхают теперь солдаты. Стали их спрашивать: «А вы таких-то не знаете?» – «Нет, не знаем». И они пошли дальше. Ещё помню, как-то танк у нас стоял под окном. Папа говорит: «Я буду дежурить этот танк». Там, наверно, и выпили может быть немножечко, не помню всё. Вроде они ночевали — не помню. Они уехали, солдаты ушли.

Папа говорит: «Ваня, пойдём в Авенурме, может кого и встретим. Может Витю с Колей встретим». Папа с Ваней ушли, я с мамой дома, Вася и Лёша ещё маленький. И вдруг смотрим. Приходит бабушка, она тоже принаровская, но откуда, забыла деревню. Приходит бабулька вот так стоит, руку так держит: «Ну, что не идёте сыновей своих встречать?», — это она маме говорит. А у мамы тесто было растворено, чтобы хлеб печь, печка у неё топитлась. «Да, бабушка, да где? Да каких?» — «Так и знала, что не поверите», — бабулька-то и достаёт записку. Пишет Коля: «Дорогие родители, мы живы-здоровы, с Виктором вместе, в таком месте», там часть вроде бы написали. Мама не знает, что делать теперь. А папа там в Авинурме, отдых не отдых у солдат, там не было войны. «Сынок, ты не встречал такого?» – «Не, папаша, не видел, не знаю». Одного, третьего, пятого спросил. Потом: «Сынок, а ты не знаешь вот таких?» — «Да, папаша. Эй, Виктор, а ну-ка иди сюда!». Виктор пришёл, папа встретился с ним. Встретились: «А где Коля?» – «Да счас где-то придёт». И Коля подъехал на велосипеде. У них расспросы: «Как мы? Где мама? Давай съездим, ну, пойдем» — «Нет, дети, нельзя идти. Если разрешат вас отпустить, то значит». Пошли, начальство их отпустило и сказало: «Мы пойдем на Нарву, а вы нас догоните».

Я сижу около окна, а перед домом такое большое поле было у хозяина, чем-то засажено было, но не картошкой, может, хлебом. Смотрю, Ваня на велосипеде гонит. Я говорю: «Что-то Ваня на велосипеде гонит». Откуда велосипед? А что с папой? «Мама, что-то с отцом случилось!». Мысль: где папа, что с папой? Прибежал, дверь открыл: «Мама! Витя с Колей идут!» А дорога шла за полем. Мама выскочила на улицу, взялась бежать через поле, то там зацепиться за проволоку, то там. Ей никак не убежать, никак не попасть навстречу. Ну, пришли они. Пришли, встретились! Они у нас посидели, покушали. Мама ходит, каждого всё гладит, гладит по головке. И мама говорит, что видела сон, может быть, это был даже вещий сон, или как его назвать. Видела сон, что встретились мы, мама ходит-ходит вокруг их, гладит по головке и говорит, что Шуры-то у нас нету. Шура-то умер, брат 24-го года, он в 42-м году умер. То ли ангина или что, что-то задушило его, и всё. Витя с Колей: «А мы, — говорят, — знали. Мы про вас всё знали, но не могли вам ничего сообщить». Интересно мы под немцами, ничего о них не знаем. Они в разведке были, они всё знали. «Мы всё знали про вас, но ничего не могли вам передать». И вот тут они пришли, мама ходит вокруг и говорит: «А Шуры-то у нас нету, умер». Что мама во сне, то они ей тут же и говорят. Сон-то и сбылся. Они пошли, догнали часть. А у нас теперь переписка, стали переписываться.

Мы оттуда от хозяина уехали в Олешницу, значит там жили. И папа стал ерепенится, в деревню дом строить. А мы только перед войной дом выстроили, только выстроили новенький. И папа решил опять в деревню вернуться, дом построить. А Ваня не хотел идти. Ваня никак не хочет: «Он меня убить хочет!». Мама его уговаривала: «Ванюшка, да что ты говоришь! Зачем ты такое про папу говоришь! Ванюшка, иди, папе же помочь надо. Витя с Колей придут и помогут, и всё будет хорошо». Но мы все такие, что родителей слушались, выросли и нормальные все.

Вот папа с Мишкой Броком поехали в деревню ловить рыбу. На пару, значит, ловили, сети были у нас. И вот однажды папа пошёл в Сикково или Вяжище, куда-то пошёл за молоком. Это от нас за Куричек там, наверно, километр или полтора, там Сикково, потом Вяжище. А по берегу были Козловщина и ещё какие-то деревни. Пошёл за молоком. Идёт обратно и смотрит: Ваня пошёл. И вот говорит: «Хочу ему крикнуть: "Ваня"», а кто-то держит меня, не могу кричать». А Ваня стал там мины разряжать. Что-то он 120 штук их разрядил. И одна несчастная, траву-то он поджёг, трава-то вспыхнула, он назад отступил и наступил на мину. Взрыв! Папа только пришёл, сел, стал раздеваться. Слышит взрыв, побежал, закричал: «Ваня!». Прибегает, а он на мину наступил. Его ничего, только к верху поднялся, втряхнулся и упал. Ему не вырвало, не оторвало — ничего. У него вот тут что-то было поцарапано, на ноге что-то немножко, и всё. Никаких ран, ничего. Просто порохом или пылью, чем-то  таким, кожу так его пробило. А берег-то был заминирован, отец и сам мог налететь. Прибежал: «Ванюшка, Ванюшка!» – «Папенька, а кто тебе сказал? Откуда ты узнал?». Вот он стал просить этого Брока, что помоги, надо ехать в Нарву. Куда ехать в медпункт, по реке в Нарву ехать, нигде же нет. Брок отказался, папа один. Ваню в лодку положил, и сам поехал с ним раненым. Доехал до Пере́волоки, пришёл в какую-то избу и какой-то мужчина согласился помочь отцу. Может папа и говорил кто это был, да мы же дети. И вот Ваня всё пить просил, а пить-то, может, и не надо было давать. Поехали они, доехали до Скарятины. В общем, они ещё в пороги не попали, не переехали пороги. Там военный госпиталь или что там было, туда заехали. Его там взяли врачи, там стали смотреть. Зачем они ему руку перевязали — не знаю. И папа видит: он стал умирать. Так до Нарвы не доехал — там он там и умер. Вот обратно приехали в Скамью. А мама в Олешнице, папа уехал. А здесь, в Олешнице, мама пошла за водой на колодец, идёт, оглянулась так на церковь и говорит сама себе: «А Ваню мы здесь похороним около церкви». Да, что такое, что за мысль такая! Приходит Нинка, это Брока дочка, она вроде там была. А с нами ещё жили бабушка и две тётки: тётя Маня, тётя Лиза — папины сестры. Вместе жили. Вот она им сказала, что-то с Ваней там случилося. А мама корову ушла доить, не видела, когда Нинка пришла. Приходят Маня и Лиза, не знают, как маме сказать, мечутся. «Маня, да что случилося?» — «Ничего, Дуня, ничего». — «Лиза, ну что вы скрываете от меня? Что случилося? Наверно, что-то с отцом?» — «Да, вот знаешь, Ваня там что-то». Мама скорее схватила куцавейку свою и побежала с Олешницы в Сыренец, а там ж 18 км идти. И вот она пешком бежит-бежит. Рассказывала потом: бегу, бегу — у всех спрашиваю, никто не знает ничего. Идёт мужчина, не буду больше спрашивать, никто не знает ничего. Мужчина подошёл, они посмотрели друг на друга, разошлись, оглянулись и остановились. Он подходит к маме и говорит: «Вы будете Евдокия Михайловна?» — «Да» – «Ваш муж велел передать, что ваш сын скончался». Потом его привезли в Олешницу и похоронили около церкви. Думали, что потом его в Нарву. Могилу так всё досками обложили ...

Коля и Витя вернулись с войны. Шура в 18 лет умер в деревне, Ваня 11 дней не дожил до конца победы, на мине подорвался. Когда они демобилизовались, Коля остался в Таллине, а Виктор приехал к нам в Олешницу. И как партийного человека его назначили в артель «Эдази» в Нарве на Липовки. Там сейчас этих домов нету, ничего не осталось. Потом мы приехали, дали комнату, там мы и основалися. Около эстонской церкви дорога, там бараки были, мы там жили. Артель «Эдази» они шили, портновская артель. Виктор был директором назначенный.

Дядя Андрей Веткин, он, был, вроде, старостой в церкви. Вот у нас в церкви была икона Казанской Божьей Матери, такая красивая икона. Она была в камнях дорогих была сделана, под золото сделана. Собирали на реставрацию, я тоже давала. Кто деньги, кто золото давал на реставрацию ...

Веткина дом, там ещё сапожная была рядом, папа работал сапожником. Рая Любомудрова сказала, что потом у них была икона Казанская. Откуда же эта икона? Слышала, что пропали икона Казанской Божией Матери, чаша, Евангелие, а может, ещё крест. Вот этот староста его ещё всё звали «Пюкси-Мюкси», дразнили так. До чего он не любил, когда мальчишки дразнили «Пюкси-Мюкси», сзади их бегал. Он умер после войны. А тётя Даша кому-то говорила, что отвезите в Сыренец в церковь, а что и кого она просила отвезти — не знаю. Отвезли в Сыренец или нет — я не знаю. Кузнец с сыном они чего-то ругалися, и сын Иван убил отца. Вот за что? Вот что-то мне кажется, что они из-за церкви ругалися …