verses2

Строчки "между будуаром и молельней" *)

БУДУАР франц. дамский кабинет; комната, где светская женщина проводит день свой и принимает близких; хозяйская, теремок, светёлка, горенка.

CHAPEL англ. капелла, часовня, молельня, придел (место для проведения служб при каком-либо учреждении).

ДОЖДЬ

Похититель ночной тишины,

Дождь январский, беспечный повеса,

Мы простились с тобой до весны,

Ты откуда, потомок Зевеса?

Тишиной не избалован город,

Этим благом единственным нищего.

Но и тут не укрыться от вора,

И покой наш будет похищен.

Что ж бери, уноси, уходи...

Чем бедны мы и тем поделимся.

Нет покоя для грешных людей.

Никуда от расплаты не денешься.

И с рассвета найдутся ловцы

На имение скудное грешника,

Но не боги их были отцы,

И не им забирать что завещано.

Праздносуетным их неводам

Не добраться до клада сердечного.

И частицы того не отдам

Я сокровища чистого, вечного.

Ибо виден мне смысл бытия

В сохранении дара чудесного,

Что изведала сущность моя

С благосклонности Царства Небесного.

Петербург 90-е годы (?)

Дом

Вдохновенная печаль,

Ты ушла мой дом покинув.

Яд тоски по капле точит

Сердце бедное мое.

Сяду в лодку, поплыву

По реке времен недлинной,

Поищу тебя по свету,

Приведу в свое жилье.

Дом не так уж плох, поверь мне.

Окна стали видеть свет.

Лишь грустит камин мой древний.

Так ведь дров давно уж нет.

Стены устоят под ветром,

Полог спрячет от дождей.

А в очаг мы бросим веток,

Чтобы стало потеплей.

Все жилище озарится

От высокого огня.

Стану Господу молиться,

Чтобы дом хранил меня.

Колыбельная другу

Спи, Телемах прекрасный,

Ночь лета коротка.

Чела со взором ясным

Не держит уж рука.

И пусть тебе приснится

Прозрачная волна,

Что на берег стремится

По гладким валунам.

Обдаст тебя покоем

И радостью она,

А все печали смоет

Прохладная волна.

Чуть тронет свет вершину

Олимпа на заре,

Придут Гермес с Афиной

И встанут во дворе,

И в дальнюю дорогу

С собою увлекут,

Но вечером и богу

Мил дом, в котором ждут.

...Ты спишь так безмятежно,

Что взгляда не отнять.

Притихли стены, нежно

Шепча, что будут ждать.

Ожидание

В своей каморке Гретхен тает.

Она в тоске, она одна.

Она в тебе души не чает,

Тобой жива, тобой полна.

Она то шутит, то ненастье

Туманит юные черты.

Ее глаза по большей части

Заплаканы до красноты.

В. Гёте "Фауст"

О, одиночество,

как твой характер крут...

Б. Ахмадуллина

Ты не пришел... Должно быть снова

Крадут другие время наших встреч.

Работа ли потеха - суть не в слове -

От всех забот тебя не уберечь.

Желаю верить в то, что вспоминаешь

Меня за лабиринтами мостов

И верю, нежности не растеряешь,

В пути плутая средь чужих миров.

Не жду уже тебя как будто,

И вечер кончился и ночи краток путь,

Но среди звуков нот все ожидаю стука

И кажется сегодня не уснуть.

Какая новость - вновь не спится,

Полночных бдений танец так знаком.

Похоже, что душа - ночная птица,

Если Морфей приходит в гости днем.

Совенком грустным двигаю глазами,

Прибрежной чайкой полетать не прочь.

Наполнен мир мой светлою печалью,

Как эта белая причудливая ночь.

Не снятся Гретхен никакие принцы,

Античного повесы дух возник.

У одиночества суровый принцип -

Ждать, умоляя сердце не сойти на крик.

* * *

Печальный солнца глаз устало закатился...

Сомкнулись веки вмиг. Сентиментальный сон

Влюбленному светилу о Земле приснился:

Луна и моря плеск и запах терпких трав...

И птиц гортанный крик летящих ниоткуда...

И пониманья миг, когда лишь ветер прав,

И радость бытия - непознанного чуда...

Происхождение мира

О любовь, драгоценная чаша,

Ты опять до краев налита!

Грош цена всем словам, если скажут

Не сбывается эта мечта.

Вот она вновь пьянит и пленяет

Ароматом нежнейшей росы,

Что волшебный сосуд источает

Несказанной, небесной красы!

Наслаждаясь напитком священным,

Невозможно его исчерпать.

Все ж при первых глотках незабвенных

Мы боимся бальзам расплескать.

Но светлейший источник свободы

Вытекает из кубка любви

И за хрупкую грань небосвода

Он уносит нас прочь от Земли.

Там при первых лучах на рассвете

Мы летим на тугих парусах,

Глядя вдаль как счастливые дети

С фантастическим блеском в глазах!

Море страсти бурлящей пучиной

Заполняет пространства планет,

Чтобы стать первозданной причиной,

Той что нас породила на свет.

* * *

Вбирая грусть осеннего уюта,

Рассветный дождик тихо моросил.

Последний вечер лета был грустью напоен.

Тупик на церковь вид открыл.

В душе тотчас закопошилось что-то.

День воскресенья радости сулил.

И к увлажненным стенам дома божья

Нас повлекла чистейшая из сил.

На мраморных ступенях мы стояли.

Был заперт храм. Наверно в ранний час

Святые ангелы еще дремали

И образа не ожидали нас.

Настурции горели у ограды,

Кладбищенской земли впитав эфир,

Как обещанье будущей награды,

Когда устав придем мы в лучший мир.

Какая из дорог приводит к храму?

И ездят ли к нему на поездах?..

Мы уходили, было слишком рано,

Вопрос беззвучный унося в глазах...

Девяткино - Петербург, 90-е годы ХХ века.

* * *

Уходило индейское лето,

Вслед себе заливаясь дождями,

Все лицо желто-красного цвета

Промочив безнадежно слезами.

Что осталось нам? Осень да сырость,

Жухлый лист да судьбы сплетенье,

Да печаль, что как Божья милость,

Чуть похожа на вдохновенье?

Да надежда, что будучи старше,

Осень лета все ж мудренее,

Да мечта, как всегда, все та же,

Что весна прилетит вслед за нею.

Осень, странное время года,

Столько лет, столько зим разделила.

Сердце просится на свободу,

О которой свеча говорила.

Звуки. Тени. Миров тяготенье.

Песня глаз в этот праздник молчания.

Чистота в унисон с откровением.

Пульс часов.

Стук колес.

Ожидание...

* * *

Золотой иероглиф с темно-синей обложки

Смотрит словно звезда с городского квадратного неба

И манит, как она, пробежать по зеркальной дорожке

Что дрожит на воде странным отблеском дальних времен...

Наш странный поезд встал вдруг почему-то.

* * *

Все образа рассеялись как дым.

Одна я в мире мрачных песнопений.

Пришел бы Ангел, улетела б с ним

В желанный край небесных вдохновений.

Как обрести покой душевных нег

В плену у сердца бредящего светом?

Тесна темница, знает человек,

Живя всю жизнь в противоречьи этом.

Когда умру и прах мой унесут,

Зароют где-то вдалеке от дома,

Встряхнется пленница-душа и полетит

Куда глаза глядят дорогой незнакомой.

Свободно или грустно станет ей

Никто не знает до поры, до срока.

Нам ведомо лишь то как в клетке сей

Влачатся дни ее темно и одиноко.

Фонарщики порою забредут,

Случайно заблудившись на дороге,

Оставят горстку пепла и уйдут.

За вспышкой угли тлеют на пороге.

Храню свой свет. Огонь души зажгу,

Подбросив в пепел листик со стихами.

Настанет новый день, я подожду,

И Ангел солнечный взмахнет лучами.

*) "Я была не одна, а вместе со своей страной, выстроившейся в одну большую тюремную очередь", - напишет потом в своей короткой автобиографии Анна Ахматова. Саму Анну Андреевну долго не трогали, несмотря на то, что ее поэзия считалась "упаднической" и "жеманной". Однако в 1945 году она навлекла на себя гнев Сталина, узнавшего о визите к ней английского историка Берлина. Наряду с Михаилом Зощенко Ахматова стала объектом "растаптывающей в пыль" партийной критики. В 1946 году в журналах "Звезда" и "Ленинград" появилось постановление, в котором Зощенко был назван "литературным хулиганом", а она - "блудницей". Партийный функционер Жданов называет ее стихи "поэзией взбесившейся барыньки, мечущейся между будуаром и молельней". Собратья-писатели тут же исключили ее из своего Союза. Однако и в этой ситуации Анна Андреевна только пожала плечами: "Зачем великой стране надо пройти танками по грудной клетке одной больной старухи?"

Цитата взята из статьи Анна Ахматова, остановившая часы "серебряного века" русской поэзии

Page updated

Google Sites

Report abuse