Все опубликованные здесь переводы сделаны мной - Алиной - автором этого сайта.
Город стекает с горы к морю многолюдной толпой. Волны домов, закручиваются в вихри, поднимаются к небу, срываются с высоты и яростно откатываются, достигая берега. Неужели на любой их этих улиц этого города ночью, в один и тот же час могли убить моряка? Сквозь закрытые двери и окна просачивается странный запах конского волоса. Задыхаясь, обдирая плечи о стены, которым нет конца, и кроша штукатурку, начинаешь думать о грязных расшатанных койках, о перегоревших розетках и следах чьих-то пальцев, размазанных по чёрным от копоти стенам коридоров, мрачных, как пасть волка.
Звезда. Хочется спасти ее, предупредить, закричать, выпустив из легких последние капли воздуха: «Эй, осторожно! Если ты упадешь, станешь смертной! Уходи! Беги отсюда, беги как можно дальше. Видишь пар, поднимающийся из расщелины? Он отравляет свет, он может звездный свет превратить в жалкий свет лампочки!».
Звезда не уйдет, она нас не слышит. Все закончится тем, что она оглушительно взорвется и пробьет в ночи брешь, через которую хлынут на землю один за другим незрячие забытые ангелы, которые вслепую бродят по небу.
Небо? Та кромка света, которая бьётся в агонии, цепляясь за край бездны, чтобы не провалиться в расщелины, полные предсмертной муки и отчаяния, — это небо? Нет. Сейчас небо, скорее всего, растекается по морю, засыпая в шлейфе кораблей, не давая заснуть дозорным. Черная линия шнурком протянулась вдоль крыш, цепляясь за прогнившую латунь, — это полоска дыма, сотканного из испарений бессонницы, ненависти, преступлений, любви, обмана, кошмаров, мятежных и извращенных страстей этого ужасного места.
Кричишь, бьешься головой о черные от копоти стены, пытаясь выбраться отсюда. Испуганно смотришь на корявые веревки, на которых висит одежда, истекая чёрной, как уголь, жидкостью. И бежишь, бежишь к морю, не оглядываясь назад, не пытаясь звать на помощь тех, кто прячется за испуганными дверями, которые становятся всё меньше и меньше, и, наконец, тают, словно проваливаясь сквозь землю. На бегу натыкаешься на покачивающееся тело отверженного поэта, который когда-то давно повесился на фонарном столбе в парижском переулке. Черные коты, ласкаясь, путаются под ногами, пачкая сажей брюки. Взгляд Бодлера[1] внезапно обжигает спину и пронизывает насквозь. Кровь наэлектризована в жилах, остаётся только бежать, бежать туда, где люди, пытаются за бортом корабля рассмотреть, как на дне моря полыхают небесные тела. Скорее, если не выбраться из бухты, в самый неожиданный момент настигнет смерть: один из пиджаков, развешанных на верёвке, внезапно упадет, набросится и станет душить своими беспалыми руками, или стальной прут оторвется от решётки и вопьётся в тело, или высосет кровь из вен какая-то труба, которая силится, изгибаясь, оторваться от каменных стен. Нужно вырваться к морю, потому что позади гонится смерть, её чувствуешь спиной и знаешь, что сейчас произойдёт что-то ужасное, и никто никогда не объяснит, как ещё недавно живое тело упало на майку или блузку, сорвавшуюся с верёвки.
Нужно добраться до моря, потому что скоро придет старик, чтобы проткнуть правый бок. На голове у него огромная единица. А за ним, скрючившись, плетётся моряк и на нём не матросская фуражка, а сложенная из газеты причудливая шапка. За моряком бредёт ободранная, лохматая женщина. Из выреза её платья вылезает огромный живой омар и мощными клешнями царапает плечи моряка.
Добраться до моря, найти его немедленно. Море, добраться до моря! Нужно… О!
Свобода!
Теперь, наконец, свобода, темные районы остались позади. Можно спокойно идти по берегу, вдоль тянущейся до железнодорожной станции пристани, залитой рассветным солнцем.
На вокзале, ожидая поезд во Францию, читаешь в газете о прекрасных преступлениях прошедшей ночи, и с удивлением не находишь на этих страницах упоминаний о себе.
Нет, жизнь ещё не ушла и по венам течет кровь, и уже несёшься в раскаленном вагоне все дальше и дальше. Жив. Столько еще предстоит узнать и увидеть.
Италия, август 1931
Опубликовано в журнале «Эль Соль»
Мадрид, 29 сентября 1931
[1] Шарль Пьер Бодлер — французский поэт, критик, эссеист и переводчик; основоположник декаданса и символизма.
Густаво Адольфо Беккер не спал. Он никогда не мог заснуть, хотя его телесные глаза были закрыты. У него был жар. Облокотившись о край постели, он наблюдал как мимо него медленно и торжественно проходили нескончаемые раскаленные докрасна часы его жизни. Когда свет был выключен и приоткрыта оконная створка, он терялся «в круге, где изменяется форма вещей», и его душа истончалась, ощущая этот запутанный, расплывчатый мир, где вещи теряли свои имена, и нужно было извлекать из тумана формы, чтобы заново создать и назвать их, и, когда они оторвутся от своего источника, сотворить их плоть из земли и наполнить кровью поэзии. Чтобы душа могла бороздить мир теней, которые еще не произнесли своё первое слово, и найти свой путь в этом северном полушарии, принадлежащем безымянным сущностям, еще не познавшим свет и движение, необходимо сначала, пока ее пять чувств не превратились в пять глубоких открытых ран, способных вобрать в себя и залить кровью весь мир, пропитать ею воздух, окутывающий пеленой тумана и прячущий будущую жизнь и поэзию от подвижных или замерших без движения странных существ. В душе Беккера разверзались раны и, разрывая кожу, вытягивались пятью длинными, мрачными бороздами, темными длинными галереями, в которых любой шорох будил под сводами потаенные эхо. Беккер не спал. В кровоточащей бессоннице, когда подушки на кровати наполнялись неведомым гулом, он слышал эхо голосов, звавших его по имени, будто с другого конца света. Ему страшно. Он еще не понимает, что происходит, но его спальня продолжает медленно наполняться тревожным запахом расплавленной серы, ладана, сырости заброшенных склепов и смерти. На миг он закрывает глаза, не останавливая слезы; когда он их откроет, его охватит отчаяние. Недавно он узнал, что умер кто-то, кого он любил. Как? Где? Какой туманный гость посетил его в краткий миг сонного забытья, чтобы принести эту новость? Я точно не знаю. В одном из последних стихотворений Беккер открыл нам, что его душа ночью путешествовала по высшим сферам, населённым неизвестным, немым народом, который мимолетными часами в тишине сопровождал ее. Кто они? Какие они? Какой они имели облик? Если он и знал ответы – не хотел говорить. Я могу сказать лишь одно: спальня Густаво Адольфо была заполнена духами, которые иногда принимали телесную форму и становились существами, но почти всегда оставались неуловимыми, туманными и неопределенными – призраками. Бессонница и призраки, которых он, широко открывая глаза, видел в темноте, не оставляли его в покое. Он погружал руку в пустоту, и ему удавалось увидеть их, схватить, и сотворить для них плоть из собственной крови – превратить в осязаемые создания своей поэзии.
Мне кажется, все «Рифмы» были написаны Беккером с закрытыми глазами, ночью, когда он сидел или полулежал в постели. Как известно, постель — это могила, еще не раскрывшая свою пасть, чтобы нас проглотить, и, если прижаться к ней ухом, можно услышать гулкий шум, который, несомненно, и есть голос могилы, требующий вернуть назад принадлежащие ей тела. Объятый ужасом Беккер не мог уснуть, потому что вслушивался в эти голоса, не мог от них отстраниться и уснуть. И, подобно ангелам, парящим на кладбищах над изголовьями могил, Беккер, склонившись с постели, писал свои «Рифмы». Он не был мраморным ангелом; он был ангелом из крови и плоти, бедный, заблудившийся в холодной спальне, напуганный скрипом дерева, дрожанием стен, порывами ветра и хлесткими ударами ливня в стекло. Ему было одиноко и страшно в кромешной тьме его души, он боялся встретиться один на один со своей болью, которую подстерегали воспоминания; они разрастались, сдавливали ему горло, пока из него не вырывался всхлипывающий предсмертный хрип. Ему казалось, что из четырех углов комнаты за ним следят глаза. Когда же рассвет? Он жил в тумане, который затягивал пеленой зарю, и сквозь щели в стенах комнаты никогда не пробивался свет. Какая мучительная тоска! Он уже почувствовал, как вскипела кровь, застучала в кончиках пальцев, заставляя его сжимать ствол пистолета или нож. Ему резко свело судорогой руку. Ему страшно. Ему больно. За одну ночь он стал стариком. Его обманули и предали. Куда ему идти? За поворотом знакомые заросли репейника, ежевики, вереска и крапивы снова впиваются в плоть, разрывая вены. Знакомые развалины и камни, незамеченные облаками и звездами, стали теперь пристанищем для ящериц. Он спустился на дно пропасти и вернулся из бездны с душой, искалеченной ужасом. Он вскакивал ночью от собственного крика, но его слышали только совы, колокола и опавшие, втоптанные в грязь, листья. Мир уже пробудился, но всё ещё не стряхнул с себя сон. Беккер хочет бежать от тумана, выйти на свет, скрыться от духов и раз и навсегда раствориться в воздухе. Умереть.
О, эта молчаливая любовь смерти!
Как спокоен могильный сон!
Сон, смерть, сон, спать, проснуться на рассвете, посмотреть вдруг с другого конца неба уже прилетели ласточки. Он больше не может. Стук часов причиняет ему боль. Время от времени он слышит его сердцем и начинает задыхается. Это агония? Да, должно быть, она. Ему видится, как стены медленно разверзаются, и северный снег заставляет его каменеть от ужаса и покрывает все тело белой пеленой извести; но его глаза еще живы, они широко открыты и все видят. Куда отправятся ночные духи, когда он закроет глаза? Останутся ли они внутри него, чтобы сделать невыносимой жизнь, в которой непрерывно тлеет смерть? Или исчезнут вместе с ним, когда его не станет? Как объяснить, что холод и снег не превращают их в лед и не заставляют падать на землю, разбиваясь на миллион осколков? О, лишь бы уснуть и никогда их больше не видеть! Проснуться на рассвете и не видеть их!
На рассвете, когда Густава Адольфо Беккер, наконец, опускает голову, плотно закрыв глаза, его дух поднимается к преддвериям славы, где на стебле голубого вьюнка его ожидает гнездо, которое свили ангелы.
Италия, август 1931
Опубликовано в «El Sol»
Мадрид, 6 сентября 1931.
Даниэль Васкес Диас[1], несомненно, стал в Испании родоначальником нового художественного направления, нового языка в живописи. Наш простоватый, безжизненный и плоский импрессионизм сейчас умирает, может быть, навсегда, после появления этой новой конструктивной формы. Больше не будет дисгармоничной живописи, эфемерной синевы и грязноватой зелени. Беспомощные мазки обретают форму, и горы становятся горами, а вода – водой.
Почти все пейзажи Васкес Диаса — северные. Хотя видение его сложилось вдали от юга, андалузскому взгляду художника нравятся мягкие краски: серая, серо-зеленая, охристо-зеленая, цветá холодной земли… Эти полутона открывают новую эру колористики. Публике надоели старые методы. И вот, только она собралась взбунтоваться… Какие яркие краски, какая полихромия, какое яркое желтое солнце! Больше не будет розовых предрассветных сумерек и лоскутных туч. На крепкие, как гранит, облака Даниэля Васкеса Диаса, может, если угодно, приземлиться самолет, словно ангелы на облака Пуссена[2].
Его пейзажи открывают для нас новый взгляд на перспективу. Умирают простые для изображения многокилометровые дали. Уходят в прошлое панорамы с почтовых открыток и бесконечные просторы, которые так любят наши пейзажисты. Природа подчиняется композиции, каждая вещь находит свой ритм, Взгляд художника анализирует; импровизации пришел конец. Художник должен останавливаться и делать паузы, потому что живопись — это искусство кропотливое, неспешное, монументальное. Невозможно просто так начать писать. Наш импрессионизм — наш современный пейзаж — лишен силы, грандиозности, он не предполагает размышление.
Современное видение природы Васкеса Диаса открывает нам новый мир. Деревья, дома, реки говорят и думают каждый на особенном, свойственном только им, языке — так они выражают свою суть. Если объект на картине недостаточно красноречив, его словно нет. Он мёртв, если мы видим его очертания.
Точность образа – без излишеств – это достижение искусства Васкеса Диаса. «Город на побережье» — лучший тому пример, где есть почти монохромной простота, изящество ритма и бесхитростная геометрия.
«Город на побережье» — это серебряное полотно, на котором изображены две баржи: зеленая и цвета бледного индиго. Город, сохраняя свой реальный облик, подчиняется новым законам ритма, становится организованным, словно художник создает его заново.
Даниэль Васкес Диас отлаживал свой глаз как инструмент, скрупулезно затачивал его, избавляя от погрешностей, пока не достиг своей цели. Хозяин такого инструмента может быть уверен, что, открыв глаза, он увидит именно то, что ему нужно: цвет, форму и, самое главное - свет. Он долго странствовал, словно паломник, по своей палитре, исследуя ее возможности, и открыл тончайшую прозрачность красок, все эти мягкие тона, в глубине которых спрятан белый цвет.
Современному пейзажу не хватало светлого и одновременно холодного звучания, которые привнес Даниэль Васкес Диас. Тех, кто привык к мрачности басков или пестроте, характерной для живописи пиренейского полуострова[3], разозлило, и многих удивило рождение новой живописи, отличной от всего, что мы успели взрастить на нашей испанской почве. Но уже был задан тон, и был одобрен избранным меньшинством, к которому постепенно присоединяется все больше и больше молодежи. Сдержанная живопись Даниэля Васкеса Диаса ярко выделяется на фоне монотонного однообразия мадридских художников. Работы Даниэля Васкеса Диаса на официальных выставках - оазис в жаркой пустыне.
Возвращаясь к нашей теме, следует отметить, что метод изображения пейзажа, изобретенный Васкесом Диасом, — это еще одно новшество, открытое для испанских художников и публики. Новая форма станет тропой, которая приведет к бескрайнему лугу, на котором протекают реки чистейших традиций искусства. И там обнаружится родство новой живописи с великими шедеврами музеев. Молодое поколение получит семя и пищу, необходимые для души и для будущего.
Даниэль Васкес Диас пробовал силы и в пейзаже без солнечного света: «Ноктюрн на реке Бидасоа[4]». Немногим художникам, а может быть, никому, не удалось так точно передать эту бесформенную форму ночи. Даже зеленый свет луны не может так четко обозначить предметы. Глаз художника-архитектора видит ночь как новый проект: туманный мир, в котором вещам не хватает объема и гармонии. Грунт, пробивающийся сквозь мазки, — словно настоящие провалы теней. Неожиданно зазеленевшая черепица, синеватое пятно, странный отблеск неземного цвета достигают в работе Васкеса Диаса единства и точности. «Ноктюрн на реке Бидасоа» — это трепет мягких, смутных, густых и ясных тонов.
Название «Белые стены Коимбры[5]» носит набросок Васкеса Диаса, на котором изображен городской пейзаж: вихри домов, заполняющие пространство под пыльным светом солнца. «Стены» - возможно, одна из самых светлых работ Васкеса Диаса. Солнце здесь уже не северное, мутное, окутанное оттенками серого, но все еще яркое. Мы - на западе, под мягким, но опустошающим светом: для художника сложнее всего избежать пятен и изобразить симфонию предметов. «Белые стены Коимбры» — это серия эскизов для большого полотна, которое воплотит видение художника и покажет характер этого города. Я бы хотел закончить небольшой рецензией на один из набросков: в вихрях воды две крупных барки — явная отсылка к лодкам Нила, ритм которым задают два нагих капитана и грубоватые весла, рассекающие волны. На берегу у воды группа студентов в черных плащах внимательно наблюдает за простой работой лодочников. Город, стянутый поясом в кольце низкорослых пальм, возносится к небу, как вавилонская башня, окутанная розовато-лиловой, зеленой и желтой дымкой…
Не долог день, когда Даниэль Васкес Диас полностью раскроет свой талант. Художник собирается в путешествие по Испании с целью написать картину-очерк каждой провинции, и он уже приступил к работе над своим монументальным панно — «Авила — город рыцарей[6]».
Мадрид, 1924
Опубликовано в журнале «Альфар»,
Ла Корунья, июнь-июль 1924, n.41
[1] Даниэль Васкес Диас (исп. Daniel Vázquez Díaz, 1882 – 1969) — испанский художник, портретист, пейзажист, работавший в стиле неокубизма, сочетающем элементы кубизма и реализма.
[2] Николя Пуссен (фр. Nicolas Poussin, 1594 – 1665) — основатель французского классицизма, французский исторический живописец и пейзажист.
[3] Пиренейский полуостров расположен на Юго-Западе Европы. Омывается Средиземным морем, Атлантическим океаном и Бискайским заливом.
[4] Бидасоа (исп. Bidasoa) — река в Испании, протекающая по территории испанских провинций Наварра и Гипускоа.
[5] Коимбра (порт. Coimbra) — город в Португалии, центр одноимённого округа и муниципалитета, центр исторической провинции Бейра-Литорал.
[6] Авила (исп. Ávila) — город на западе Испании в составе автономного сообщества Кастилия и Леон.
Иногда я задерживаюсь в супермаркете, наблюдая за домохозяйками, которые не знают, что выбрать; я смотрю как они бродят с тележками, теряясь в лабиринте полок, полных товаров, манящих их взгляд, и всегда задаюсь вопросом – какая из женщин, выйдя из магазина, сегодня в шесть часов вечера покончит с собой. Эта скверная привычка появилась у меня несколько лет назад, когда моя подруга рассказала об одном исследовании, в результате которого установили, что самые счастливые женщины европейских демократий после плодотворной жизни добропорядочных жен, вытащив мужей со дна болота и вырастив детей, окружая их нежной любовью и одновременно не выпуская из ежовых рукавиц, заканчивают жизнь самоубийством, хотя, казалось бы, все сложности уже позади и им оставалось только погружаться в омут повседневности, доживая тихую осень своей жизни. Согласно статистике, большинство из них совершает самоубийство вечером. С незапамятных времен пишут о женской натуре, о тайнах женской природы, и сложно сказать, какие из этих суждений ближе всего к истине. Помню одно суровое высказывание, автора которого не хочу сейчас называть, потому что восхищаюсь им, и боюсь, как бы на него не обозлились случайные читательницы этой заметки. Фраза звучит так: «Женщинам ничего не нужно, кроме очага и крыши над головой. Они живут в ожидании катастрофы, никакая надежда не дает им уверенности, потому что для них будущее не просто ненадежно - оно катастрофично. Еще ничего не произошло, а они уже готовы на любые зверства, готовы биться на смерть за свои удовольствия и иллюзии. Будь наша цивилизация в руках женщин, мы бы так и жили в горных пещерах, а мужчины не пошли бы дальше укрощения огня. По их мнению, пещера должна быть безопасна и пороскошнее соседской. А дети должны жить в такой же безопасной пещере.». Когда-то, услышав это заявление, я сказал в одном интервью: «Все мужчины импотенты». Многие мои друзья, а уж враги особенно, не могли сдержать свой воинствующий мачизм, и ответили мне публичными или личными оскорблениями, которые сводились к одному: «Для вора – все воры». Но сейчас я думаю, что в обеих фразах – и той о женщинах, и моей о мужчинах – достойно порицания лишь преувеличение. Несомненно, все мы – мужчины – оказываемся импотентами, когда меньше всего этого ожидаем, и ещё чаще, когда меньше всего этого хотим, потому что нам вбили в голову, будто женщины ждут от нас куда большего, чем мы можем им дать, и эта химера в час истины ломает робкого и сбивает с толку дерзкого. В этой фразе о женщинах, которая появилась во времена Римской Империи, нет ни слова о том, как ужасна была жизнь женщин; та жизнь, какая в наши дни заставляет домохозяек хвататься за пузырек со снотворным, принимая таблетки одну за другой; еще лучше со стаканом алкоголя в шесть вечера.
Нет ничего труднее, бессмысленнее и утомительнее логистики домашнего хозяйства. Я никак не пойму, как женщины умудряются проследить, чтобы в туалете всегда хватало бумаги. Нужен не только особый инстинкт, но и соответствующий, достойный лучшего применения, административный талант, чтобы рассчитать, сколько метров понадобится каждому члену семьи и предугадать особенности этой самой интимной и непредсказуемой ежедневной потребности. По моим книгам видно, что у меня есть много причин для восхищения женщинами, но мне достаточно и этой единственной добродетели. Думаю, мало какой мужчина смог бы так же естественно и ловко следить за порядком, как женщины, а я лично никогда не стал бы этим заниматься ни за какие деньги.
В логистике домашнего хозяйства кроется сторона жизни, о которой историки обычно даже не вспоминают. За примером далеко ходить не надо: я всегда считал, что в прошлом веке в Колумбии не было бы гражданских войн, если бы женщины не остались дома поддерживать домашний очаг. Мужчины, вскинув ружье на плечо, не раздумывая, шли навстречу приключениям. И пока мужчины были на войне, они не вспоминали о семье даже перед лицом смерти. Моя бабушка рассказывала, что дедушка в молодости пропал почти на год, когда вступил в войска генерала Рафаэля Урибе Урибе. Как-то на рассвете кто-то постучал в окно, и незнакомый голос произнес: "Транкиллина, если хочешь увидеть Николаса, скорее подойди к окну". Она, тогда молодая и очень красивая, распахнула окно, но увидела лишь пыль на дороге после промчавшихся всадников. Среди них был и ее муж, но она так и не смогла его увидеть. Такие, как она, в одиночестве воспитывали сыновей, растили из них мужчин для невидимых героинь будущих войн, из дочерей они воспитывали жен, для тех, кто еще не был предначертан на линиях их руки, и несли на себе весь дом, пока не возвращались мужья. Как им это удавалось, на какие средства, о чем они мечтали – неизвестно, и об этом ничего нет в наших, написанных мужчинами, исторических книгах. Действительно за всю историю пыльной и чопорной Академии Истории Колумбии в нее попала всего лишь одна женщина. Ее приняли менее года назад, и у меня есть причины думать, что не без оснований и что она живет в тени своих лицемерных сотоварищей по славе.
Объяснить, почему кабала домашнего хозяйства заставляет современных женщин кончать с собой в шесть часов вечера, не так сложно, как может показаться. Они, когда-то красивые, рано выходили замуж за предприимчивых и способных мужчин, еще не успевших сделать карьеру. Трудолюбивые, сильные, преданные, они старались изо всех сил, одной рукой самоотверженно помогая мужу, а другой заботясь о детях и не замечая, что они ежедневно совершают чудо. "Мы на своем горбу, — часто говорила моя мать, — весь дом тащили". Так жили и наши бабушки во времена уже забытых войн. Однако, этот невидимый героизм, такой утомительный и неблагодарный, оправдывал их жизнь до тех пор, пока, спустя годы, мужья, получив хорошую должность, не начинали в одиночестве пожинать плоды общих усилий, и пока взрослые дети не покидали дом. Постепенно разрасталась пустота, которую было невозможно заполнить, потому что в самая абсурдная в мире работа, домашние обязанности помогали пережить утро. Иногда, если их мужья звонили в последний момент предупредить, чтобы их не ждали к ужину, они еще находили себе компанию. Их подруги, попав в такую же ситуацию, охотно приходили им на помощь. Несмотря на это, после пустой сиесты, зацикленных на салонах красоты, телешоу и бесконечных телефонограммах, женщин ожидала только бездна шести часов вечера. В это время, они либо находили любовника, из тех, у кого даже нет времени разуться, и это был ещё не худший вариант, либо принимали горсть снотворного. Многие, даже из самых достойных, делали и то, и другое.
Комментарий моих друзей был всегда одинаковый: "Странно. У нее же было всё для счастья". А я считаю, что эти счастливые жены были счастливы только тогда, когда для счастья у них не было почти ничего.
Опубликовано: https://elpais.com/diario/1982/02/24/opinion/383353209_850215.html