Шеф жандармов
Петр Васильевич Оржевский

Итак, дом № 45 по Литейному проспекту принадлежал, по сути, одному из руководителей русской тайной полиции и шефу жандармов. Нет сомнений, что в том числе и из этого дома велось наблюдение за бурной деятельностью либеральных противников жандармов и тайной полиции – к их числу относились прежде всего журналисты и писатели, которые по странному стечению обстоятельств жили и практически открыто и безнаказанно писали свои вольнолюбивые стихи и сатирические очерки, направленные против царской власти, не где-нибудь, а именно в этом районе, в самом центре Петербурга, на Литейном проспекте, в соседних домах. 

К таковым «крамольникам» в глазах тайной полиции относились прежде всего литераторы Н.А.Некрасов (Литейный проспект, дом № 36) и М.Е.Салтыков (псевдоним Щедрин; Литейный проспект, дом № 60). Об их «литературных мытарствах» в связи с деятельностью русской тайной полиции, полная и подлинная история которой, к сожалению, пока еще не написана, мы скажем несколько слов ниже.

В своих воспоминаниях «За кулисами политики и литературы» Евгений Михайлович Феоктистов, в свое время «главный цензор России», рассказал о причине отказа руководителя МВД от ежедневного, традиционно совершавшегося им моциона в самом начале Невского проспекта, вблизи от императорской резиденции – Зимнего дворца: министра внутренних дел графа Дмитрия Андреевича Толстого (1823-1889) запугал руководитель собственной тайной полиции, Толстому подчинявшийся, – генерал П.В.Оржевский, и запугал… киевскими папиросами!

Феоктистов вспоминал: «…генералу Оржевскому… принадлежало заведование полицией; это был бесспорно человек умный, с твердым характером, но в высшей степени честолюбивый, желчный и завистливый. Как уже упомянуто выше, граф Толстой очень радовался своему назначению министром внутренних дел, смущало его только одно обстоятельство, а именно, что придется ему руководить тайной полицией, носить звание шефа жандармов, причем рисковал он направить на себя удары злоумышленников. Воспоминания о покушениях против Мезенцова, Дрентельна, Лорис-Меликова не давали ему покоя. Вследствие того первою его мыслью было оставить за собой только административную часть, а политическую возложить на другое лицо. Государь не согласился на это, да и ему самому растолковали, что это будет для него невыгодно. После неудачной попытки поставить во главе тайной полиции генерала Трепова обратились к Оржевскому, человеку крайне неприятному для всех, кому приходилось иметь с ним дело, – неприятному и для графа Толстого, но Оржевский нашел верное средство держать его в зависимости от себя, а именно: он самым бесцеремонным образом прибегал к системе запугивания. Граф Дмитрий Андреевич вообще не отличался бесстрашием… Оржевский не упражнялся даже в особой изобретательности, чтобы держать его постоянно в страхе. Однажды, приехав к Толстому тотчас после того, как Оржевский вышел из его кабинета, я нашел его в весьма возбужденном состоянии. «Опять, – начал он мне рассказывать, – обнаружен адский замысел против меня; из Киева получено известие, что оттуда едут в Петербург нигилисты, которые задумали меня погубить посредством отравленной папиросы; проследив, куда я приеду, они вступят в разговор с кучером, который будет меня ожидать у подъезда, и угостят его папиросой; когда я сяду в карету, тот мало-помалу потеряет сознание, и злодеи воспользуются этой минутой, чтобы нанести мне удар…» Оставалось только удивляться, как можно было верить такому вздору. Я просил графа Дмитрия Андреевичу сообразить, почему же злоумышленники могут знать, долго или нет просидит он там, куда приехал, в какой же момент предложат они папиросу кучеру, почему кучер должен потерять сознание, именно когда это желательно для них, и т.д., но граф находил все эти соображения далеко не успокоительными. Страх подавлял в нем голос рассудка. В первое время своего управления министерством он еще отваживался делать прогулки по Морской и Невскому проспекту, хотя нередко отказывал себе и в этом удовольствии вследствие тревожных известий от Оржевского; этот добровольный арест длился иногда три или четыре дня сряду, но впоследствии никто уже не видал его ходящим по улице. Если он выезжал в экипаже, то агент полиции сидел на козлах, агенты охраняли его в Гатчине по дороге от станции ко дворцу и даже постоянно жили в его деревне во время его пребывания там. Понятно, как подобное существование должно было отразиться на нервах графа Толстого, особенно же когда к этому присоединилась болезнь. Так как тайная полиция принадлежала Оржевскому, а городская находилась в заведовании генерала Грессера и обе они одинаково были обязаны следить за безопасностью графа Дмитрия Андреевича, то он старался поддерживать самые лучшие отношения с тем и другим из них; достигнуть этого было, однако, невозможно без явного вреда для дела, ибо Грессер и Оржевский находились в непримиримой вражде; это были своего рода Монтекки и Капулетти; вместо того чтобы положить конец их ожесточенным распрям, водворить единство в управлении полицией, граф Толстой только лавировал между этими озлобленными противниками; нерешительность и слабодушие его чуть было не отразились ужасными последствиями 1 марта 1887 года, в тот день, когда злоумышленники решились, но, к счастью, не успели совершить покушение на жизнь государя.

Оржевский, ставивший себе в заслугу свое твердое неизменно консервативное направление и готовность выдержать за него какую угодно борьбу, выразился однажды, говоря о Плеве: «Трудно идти против течения, а по течению и дохлая рыба плывет». Конечно, не следует придавать особое значение отзывам Оржевского, который ненавидел Плеве точно так же, как многих других, но тем не менее можно усомниться, чтобы Плеве относился с сердечным участием к чему-либо, кроме своих личных интересов».[30]

Граф Дмитрий Андреевич Толстой (1823-1889) – государственный деятель, член Государственного Совета, сенатор, обер-прокурор Святейшего Синода в 1864-1880 годах. Министр народного просвещения в 1866-1880 годах, сторонник реформ – в частности, разделения средней школы на реальную и классическую. На этом посту граф Толстой содействовал открытию Историко-филологического института в Санкт-Петербурге, Варшавского университета, сельскохозяйственного института в Новой Александрии. Система просвещения Толстого работала по принципу: дети дворян должны учиться в гимназиях и университетах, дети средних классов – в уездных 4-5-классных училищах, крестьяне и рабочие – в народных 1-2-классных школах. В 1882-1889 годах граф Толстой занимал пост министра внутренних дел. Член Санкт-Петербургского Английского Собрания с 1853 года. Президент Императорской Академии наук, автор работ по истории финансов, истории церкви и просвещения. Инициировал издание «Материалов для истории Императорской Академии наук». Занимался переводами, коллекционер. В Санкт-Петербурге он жил по соседству: в доме № 62 по Литейному проспекту (резиденция обер-прокурора Святейшего Синода), а позже – в Большой Морской улице, в доме № 11 (1889-1890 годы).

П.А.Валуев в своем дневнике со слов И.Н.Дурново 10 сентября 1882 года сделал такую запись: «Толстой боится за себя, и ген. Оржевский на этой струне играет. Когда Дурново сказал гр. Толстому, что он напрасно предоставил всю полицию в распоряжение Оржевского, гр. Толстой отвечал: «Пусть на нем лежит ответственность и пусть в него стреляют, а не в меня».[31]