Федор Иванович Шаляпин

Друг и фактически литературный «подельник и собутыльник» Александра Ивановича Куприна литератор Петр Дмитриевич Маныч (ум.1918), печатавшийся под псевдонимом П.Тавричанин, напечатал в те дни в столичной прессе два больших материала о Шаляпине. В одном из них, появившемся на страницах иллюстрированного журнала «Солнце России» в начале октября 1911 года, говорилось, что Шаляпин остановился в Петербурге в дружественной ему семье «в Жуковской улице».

Вот этот очерк П.Д.Маныча-Тавричанина, рассказывающий о том, как они с Куприным приехали навестить Шаляпина к нему на квартиру и привезли с собой, кстати, легендарного петербургского фотографа К.К.Буллу. Тот снял несколько замечательных снимков, которые Маныч затем распространил в столичной печати[3]. Очерк носит название:

– У тебя, мой друг, слух, как у фаршированного судака. Ты слушай, вот – до-ля-ми.

Все присутствующие в гостиной хохочут, а ​Исай​ Григорьевич беспокоится.

В передней, когда приятели целуются, растроганный Александр Иванович говорит:

– Я этого дылду семнадцать лет знаю, а вот не слушается меня, – оттого и скверно поет.

​Шаляпин​ добродушно хохочет.

Спускаясь по лестнице, Александр Иванович, отвечая каким-то своим собственным мыслям, бормочет:

– Да, славный мужик. А что говоришь, ноздря у него большая, верь ты мне, я никогда тебя не обману – все это для рекламы».[1]

Второй свой рассказ о посещении вместе с А.И.Куприным квартиры Ф.И.Шаляпина П.Д.Маныч (Тавричанин) напечатал в «Петербургской газете» 6 и 7 октября 1911 года. Он сопровождался фото, также, по-видимому, снятым К.К.Буллой, на котором за столом с яствами сидят А.И.Свирский[1], А.И.Куприн, И.Г.Дворищин («Исайка»), Ф.И.Шаляпин, П.Д.Маныч (Тавричанин) и М.Ф.Волькенштейн.

Важен факт присутствия на этой фотографии Михаила Филипповича Волькенштейна (1861-1934)[2] – известного петербургского адвоката, юрисконсульта Северного пароходного общества и Первого общества подъездных путей. В число друзей и знакомых Волькенштейна входили также А.П.Чехов (его бывший одноклассник) и художник М.В.Добужинский, женатый на его родственнице Елизавете Осиповне Волькенштейн. М.Ф.Волькенштейн был влиятельным и богатым адвокатом, долгое время служил юрисконсультом журнала «Русское богатство», а в 1895-1897 годах издавал и редактировал журнал «Новое слово».

Он был близким другом Ф.И.Шаляпина и вел его финансово-правовые дела – в частности, суды дела по долгам и неустойкам, которые Шаляпин должен был платить по разным контрактам на пение и выступления, улаживал вопросы с директором Императорских театров В.А.Теляковским и др. Вот что, например, писал Ф.И.Шаляпин М.Ф.Волькенштейну в своем письме из Монте-Карло 24 февраля (9 марта) 1911 года:

Нет, конечно!... Терпение мое переполнилось, довольно! Сейчас я только что написал письмо Теляковскому с просьбою сообщить мне, какую неустойку должен заплатить в случае моего ухода из императорского театра (этакая досада, у меня пятилетний контракт, кончающийся в 1912 г.). Прошу тебя, дорогой мой, сходить к Теляковскому в качестве моего друга и присяжного поверенного и тоже дружески поговорить и посоветоваться с Теляковским, как мне быть? Может быть, возможно расторгнуть контракт без всяких неустоек?.. Поговори с ним и напиши мне. Я написал моей жене, чтобы она по возможности ликвидировала всякие сношения с Россией, то есть чтобы продала все, что возможно. Я хочу переселиться жить во Францию, где и намереваюсь петь или в Opera, или где угодно. Конечно, я думаю, что у меня найдутся ангажементы и без российских. Желание мое уехать из «так горячо любящей меня России» настолько велико, что я думаю даже никогда больше не вернуться, как бы ни огромно было желание «побывать у себя на родине». Вот мои соображения и вот почему я прошу тебя иметь это в виду в переговорах с обществом «Граммофон».[1]

Добавим, что ранее, в 1890-х годах, М.Ф.Волькенштейн жил в Преображенской улице, и у него на квартире в 1893-1894 годах бывал по судебным делам Владимир Ульянов, у которого еще не было тогда псевдонима Ленин. Ульянов был принят Волькенштейном на работу помощником, а когда в конце 1895 году он был арестован за участие в «Союзе борьбы за освобождение рабочего класса», М.Ф.Волькенштейн по просьбе матери Ульянова поручился за него и пытался вытащить того из тюрьмы. Эта попытка оказалась безуспешной, и Ульянов, как известно, в итоге был сослан в Шушенское.[3] Однако после большевистской революции М.Ф.Волькенштейн эмигрировал в Таллин, так как новый режим его бывшего помощника оказался к буржуазным адвокатам весьма неблагосклонен.

Приведем ниже второй очерк П.Д.Маныча о посещении Куприным Ф.И.Шаляпина, напечатанный «Петербургской газетой» в номерах от 6 и 7 октября 1911 года. В них певец описывает известный случай с «гоголь-моголем» из времен своей юности, о чем Шаляпин поведал позже и в книге своих воспоминаний «Страницы из моей жизни»:

«В этот приезд свой в Петербург Шаляпин почти никуда не выходит, по целым дням сидит дома в халате, хандрит, играет с «Исайкой» в «шестьдесят шесть» и выезжает только на спектакли.

Близкие Шаляпину люди говорят, что он стал бояться людей, а сам он о своем добровольном заключении говорит так:

– Скучно все… Ну куда пойдешь?!. Любил я когда-то посидеть в трактире… Приходят дамы разные, господа – электрический свет, музыка, жизнь… Интересно, конечно… Я это очень любил и посмотреть, и послушать, но ведь теперь не успеешь сесть за столик, как уже какой-нибудь полупьяный господин начинает выписывать вокруг тебя кренделя и произносит что-то неопределенное:

– А-а… Если не ошибаюсь, га-аспадин Шаляпин… А-артист Императорских театров… Па-азвольте пожать вам вашу высокодаровитую руку… Выпьем бутылочку-а. Чю-а-эк[1]… Псс…

Пожатием руки он, конечно, не ограничивается, а просит еще позволения поцеловать тебя, а когда кое-как, а иногда и с раздражением отделаешься от него, то слышишь за своей спиною оскорбленно презрительное урчание:

– Да… Зазнался… Знаменитость!.. ладно, черт с тобой… Мишка, видел, – вон сидит Шаляпин. Знаменитость, черт бы его драл… Обыкновенных людей не признает… Ну, ладно… Чю-а-эк… Псс!!.

Днем Шаляпин принимает очень неохотно, так как занят или разучиванием ролей, или приемом деловых посетителей, но вечерами, в те дни, когда он не поет, у него часто собирается небольшой кружок своих и случайных людей. Тогда Шаляпин мил, весел, гостеприимен, разговорчив.

Я бы сказал, совсем по-провинциальному, точно где-то в глуши или в студенческой квартире, здесь за стаканом чая спорят об искусстве, вспоминают, рассказывают. Сам изумительный рассказчик, Федор Иванович не отстает в этом случае от других, и на днях, присутствуя на таком интимно-домашнем ужине, мне пришлось услышать великолепный по исполнению рассказ Федора Ивановича о его юности и первых шагах на сцене.

Было уже поздно, ужин подходил к концу, и «Исайка» беспокойно поглядывал на часы. Завтра Федор Иванович поет.

Шаляпин, много перед этим рассказывавший о своих заграничных встречах и впечатлениях, как будто устал, умолк, осунулся.

Гости захлопали крышками часов, вопросительно переглядываясь:

– Не пора ли, господа?..

– Нет, ты, Федор Иванович, не ленись, да расскажи нам о гогель-могеле твоей юности, – запротестовал А.И.Куприн против общего настроения.

Шаляпин заулыбался, оживился и раздумчиво, видимо, вспоминая что-то далекое, что-то такое, к чему он относится и снисходительно, и нежно, сказал:

– Гогель-могель?.. Да… Но ведь это, господа, нужно сначала, и длинно выйдет?

– Федор Иванович, пожа-алуйста, расскажите, – запели мы хором.

Шаляпин помолчал. С трудом выпросил у «Исайки» папиросу (в последнее время ему не дают курить) и начал:

– Это было давно, господа. И было мне тогда 18 лет. То есть, всему этому ровно 20 годов назад.

– Из Казани, где я родился, ехал я первый раз служить в Уфу, к Семенову-Самарскому. Был на мне пиджак, брюки, шляпа, т.е., короче говоря, было на мне то, что на мне было, но пальто, например, не было. В конце сентября холода у нас стоят довольно уже серьезные, а на воде в особенности. Помню, в одну из ночей этого путешествия, таких ночей было несколько, угрелся я где-то возле машинного отделения, сладко так сплю, вдруг наутро будят: пароход наш сел на мель. Нужно пассажирам выходить на берег, пока его сдвинут с места. Помню, утро морозное уже было, трава пожухла, везде иней, еще не растаявший от не показавшегося солнца. Вышел я на берег, зуб на зуб не попадаю… Чем, думаю, согреться. А тут копны сена стояли. В молодости я великолепный сальтоморталист был. Так я вот разогнался, да в стог головою – и уже на другой стороне. Копны три так перепрыгнул, стало теплее, а мужички смеются:

– Замерз, барчук, козлом прыгает. Ему это нужно, потому что на ём шляпа… и т.д.

И хохочут, помирают со смеху. Вот это у меня осталось на памяти. Потом на этом же пароходе, когда мы поехали дальше, загулявший пьяный купец угощал меня бефстрогановым. Ел я его в первый раз, и ужасно он невкусным мне показался: мясо, запачканное в чем-то красном, белом. Тот же купец, поивший весь «пароход» даром, протягивал каждому из своих состольников руку и гордо, загадочно говорил: «Угадай, чем пахнет?» Все старались, но никто не мог угадать. Наконец, очередь дошла и до меня.

– Керосином, – выпалил я.

– Дурак, – добродушно-снисходительно сказал купец, – хороший человек, а дурак. Чулками пахнет, понимашь, чулками.

Почему это он вообразил, что чулками пахнет, до сих пор не понимаю, – говорит Шаляпин, пожимая плечами.

– А разве ты не знаешь, – авторитетно заявляет купец, – что первая алкоголическая галлюцинация – это галлюцинация обоняния.

– Разве? Нет, не знал. Ну, словом, кое-как согреваясь у машинного отделения, да пользуясь щедротами таких меценатов, от которых пахло чулками, добрался я до Уфы. Труппа у Семенова была бедненькая, дела были плохенькие. И пел я там, и лампы чистил. Освещение в театре было керосиновое, и лампы у нас были с большими такими стеклами, «молния» назывались.

Тем не менее, к концу сезона дал мне антрепренер бенефис, номинальный, конечно. Пел я в «Аскольдовой могиле» Незнакомца. Помню, в этот вечер поднесли мне серебряные часы и 50 рублей новенькими пятирублевыми бумажками. Кроме того, антрепренер дал тридцать, итого восемьдесят. Был я тогда бесконечно счастлив и бесконечно богат. Помню, пошел на толчок, и первым долгом купил себе пальто, какого-то буро-багрового цвета. Называлось оно «чесаное, верблюжье». Помню, был еще у нас дирижер Апрельский. Теперь он в Москве имеет табачную лавку почему-то.

– Ей Богу, – отвечает Шаляпин нашему дружному смеху, – захожу как-то в Москве купить папирос, смотрю, сидит мой Апрельский, – вы как здесь? – А вот, говорит, лавку имею. Ну, так вот, этот самый Апрельский подарил мне еще велосипедную такую жокейскую шапочку. Купил я еще, помню, перчатки – в юности была непреодолимая склонность к франтовству. Одевшись таким шикарным образом, прогуливался в по главной улице и все посматривал на новенькие часы. Да, забыл еще сказать, была у меня старая мечта купить кожаную шведскую куртку. И когда я приобрел ее, то решил, что всего лучшего я в жизни достигнул. Но в этот сезон мне окончательно повезло.

Отлично помню, как меня пригласили в Дворянское собрание на благотворительный концерт. Репертуар у меня был тогда весьма скуден:

– «Чуют правду», «Перед воеводой» и два-три пошленьких провинциальных романса. Волновался я страшно. Дамы-благотворительницы за мной ухаживали, поили чаем внакладку… Внакладку, – значительно повторяет Шаляпин.

– Это, знаете, по тем временам для меня тоже было не фунт изюму. Наконец, спрашивают меня: в чем вы будете петь?

– Т.е. как в чем? В этой куртке, конечно, – отвечаю я независимо, и даже гордо.

Дамы-благотворительницы нашли, что это неудобно, и отыскали фрак, который дал мне некий присяжный поверенный Рыдзюнский. Правда, был он мне не совсем впору, ну, да как потом оказалось, в нем и нужды не было.

Перед самым концертом показалось мне, что у меня голос плохо звучит. Обращаюсь к одному своему другу, хористу – так и так, брат, дело дрянь. Выступаю, можно сказать, в Дворянском собрании, а голос того… хрипит.

– А ты гогель-могель пил? – спрашивает. Нет, говорю, какой такой гогель-могель? А вот, говорит, я тебя научу. Возьми бутылку коньяку, вбей туда яиц, сахару положи, взболтай хорошенько и пей. Это все певцы так делают.

Я так и сделал. Какой он мне предлагал рецепт – до сих пор не помню, но только взял я бутылку коньяку, отлил из нее, пустил туда штук пять свежих яиц, намешал сахару, взболтал, выпил с полстакана, попробовал – голос мой хуже. Еще полстакана – еще хуже. Тогда я стакан – как будто лучше; давай, думаю, выпью еще. Долил я то, что отлил, бутылку спрятал в карман фрака и еду на концерт. Шикарно раздеваюсь, вхожу. На лестнице меня встречает Рыдзюнский, который дал мне фрак. Что с вами, Федор Иванович? – Ничего, а что… Да как будто вы больны.

– Ничего подобного. Выпил гогель-могелю и собираюсь петь.

– Какого гогель-могеля?

– А вот! – достаю из фрака бутылку и показываю.

Отобрал он у меня бутылку, надел на меня мое чесаное верблюжье пальто и отправил домой. По дороге, сидя в санях, я убедился, что гогель-могель весьма сильно действующее средство. Так я в тот вечер и не пел, а кроме того, на всю жизнь сохранил предубеждение к гогель-могелю.

Великолепным контрастом к этой страничке шаляпинской юности служит последний рассказ Шаляпина, которым он угостил нас в этот вечер.

– Несколько лет тому назад, – рассказывает Ф.И., - сижу я себе в имении во Владимирской губернии, и вдруг получаю из Лондона приглашение петь на одном частном вечера у лорда. Иностранный репертуар в то время у меня был невелик. Пел я только по-русски, и за успех такого концерта очень боялся. Ехать мне очень не хотелось, а потому почти в виде отказа я заломил с них по телеграфу совсем несуразную цифру за выезд. Ну просто стыдно и говорить, сколько. Отвечают срочной телеграммой: «Согласны. Назначьте время, когда приедете». После такого обстоятельства мне уже отказываться было совсем невозможно. Кстати сказать, недели через две мне все равно нужно было ехать в Оранж и петь в Колизее, рассчитанном на 15 000 человек, под открытым небом. Думаю, все равно: днем раньше – днем позже; согласую время, завязываю чемодан и еду. Переплываю Ла-Манш, пою у вызвавшего меня лорда и, представьте себе, имею большой успех. На другой день потащили меня по всему Лондону. Наконец, мало всего этого, получаю приглашение на файф-оклок к Эдуарду VII. Просят явиться запросто, в пиджаке. Частным образом мне объяснили, что это большая честь. И вот, представьте себе, несчастье: приглашение я получил в среду.

– Как это было? – обращается Шаляпин к «Исайке».

Исайка с безукоризненной точностью вспоминаю дни и числа…

– Ну, словом, примерно говоря, получил я приглашение в среду. Файф-оклок должен был состояться в пятницу, а в четверг ко мне приезжает из Парижа нарочный с сообщением от антрепренера, что репетицию необходимо начать в субботу, иначе получится черт знает что.

Сосчитал я, что мне нужно еще проехать в Оранж, попробовать голос, приготовиться, – вижу, – времени нет. Делать нечего, одел я фрак, поехал к леди Грей, через которую я получил приглашение во дворец, и сказал ей: «Любезная мадам, так и так, во дворце я никак в пятницу быть не могу». Начались охи, ахи, оказалось, что на этот файф-оклок пригласили особенно много людей, нашли мой поступок неучтивым, невежливым, но делать было нечего, – и в четверг я уплыл.

Когда, попрощавшись с Федором Ивановичем, мы гурьбой вышли на улицу и обсуждали вопрос, кому с кем по дороге ехать, Куприн под впечатлением шаляпинских рассказов вдруг неожиданно сказал:

– Да-а… этот парнишка не в юности только любил сальто-мортале. Вы подумайте только – от крестьянской избы, потом губернского города, от его кожаной куртки и верблюжьего пальто махнул человек куда? – Едет в Лондон и отказывается пить чай с английским королем.

– А тебя уж зависть гложет, – съехидничал кто-то из приятелей Александра Ивановича.

– Не то чтобы уж очень, но все же я разговорился бы с нидерландской королевой…

Компания хохочет, извозчики волнуются и предлагают свои услуги:

– Пожалуйте, на резвой!..»[2]

В ту пору Федор Иванович решил взяться за постановку оперы М.П.Мусоргского «Хованщина» в Мариинском театре. Певца, исповедовавшего новые принципы оперного искусства, не удовлетворяли современные ему режиссеры, ставившие в те годы оперы в России, да и на Западе. По мысли певца, режиссер должен быть одновременно и актером, «вживающимся» в роли всех персонажей сцены. Поэтому Шаляпин решил взяться за постановку оперы сам в качестве режиссера.

Газета «Слово» 29 октября 1911 года спешила сообщить своим читателям: 

«Петербургская публика знает Ф.И.Шаляпина только как превосходного артиста. Теперь дана возможность оценить выдающиеся способности Ф.И.Шаляпина в качестве режиссера… Певец И.Тартаков говорит в „Пет[ербургской] Газ[ете]“ следующее: Шаляпин-режиссер, это что-то невероятное, недосягаемое... То, что он преподает артистам на репетициях, надо целиком записывать в книгу. У него все основано на психике момента. Он чувствует ситуацию сразу умом и сердцем, и при этом обладает в совершенстве даром передавать другому свое понимание роли… У Федора Ивановича все выходит удивительно просто. Он нисколько не рисуется, всегда спокоен, вежлив, предупредителен».[1]

Над оперой он работал в тесном сотрудничестве с художником Константином Коровиным. «Вместе они намечали внешний облик Досифея. По рисункам Коровина Досифей представлялся то гневным изувером, то пламенным фанатиком, то добрым пастырем. Шаляпин загорался. Вдохновенно, с потрясающей силой пел он в этот вечер Досифея. Выслушивая соображения Коровина, он вновь и вновь повторял те места из своей роли, которые не удовлетворяли его», – вспоминала актриса Н.И.Комаровская.[1]

Ученик замечательного мастера А.К.Саврасова, Константин Алексеевич Коровин (1861-1939) благодаря знакомству с Саввой Мамонтовым, ставшим своего рода наставником и законодателем вкуса для Шаляпина, Коровина и многих других молодых талантов России, сблизился с Федором Ивановичем и другим художником – В.А.Серовым. С последним они стали лучшими, неразлучными друзьями на долгие годы – до такой степени, что знакомые, шутя, намеренно путали их фамилии, называя «Коров и Серовин».

Шаляпин сам разрабатывал и показывал друзьям характеры многочисленных персонажей оперы, изумляя их своими находками. О работе над замыслом петербуржцев регулярно информировали периодические издания столицы, особенно «Петербургская газета», не раз бравшая у певца интервью.

Если с артистами Шаляпин почти всегда находил общий язык, то с дирижерами дело обстояло сложнее: певец пришел к выводу, что в ряде мест оперы необходимо изменить паузы, темп, по-иному расставить нюансы, чуть отойдя от нотного текста. Эти изменения не принял знаменитый дирижер Э.Ф.Направник, отказавшийся от сотрудничества с Шаляпиным. На замену ему пришел молодой дирижер А.К.Коутс.[1]

Для Шаляпина, сотрудничество которого с Коровиным началось еще в мамонтовском кружке и в оперной труппе, организованной Саввой Мамонтовым, Коровин создал эскизы костюмов Грозного в «Псковитянке» и Досифея в «Хованщине». Оба они любили русскую природу, и Шаляпин с удовольствием ездил к нему летом в имение Коровина Итларь, располагающееся ныне в Ярославской области. С Коровиным певец крепко подружился. Друг написал в 1905 году знаменитый портрет певца, сидящего в прекрасный летний день на террасе, залитой солнцем, перед окном на диване.

Константин Коровин и взялся за постановку «Хованщины» в Мариинском театре. Обсуждение с Шаляпиным новых замыслов оперы происходило в спорах и шумных диспутах на квартире Коровина в Театральной улице (ныне улица Зодчего Росси). Он жил там на третьем этаже над квартирой директора Императорских театров В.А.Теляковского.

А вот как отозвался о «Хованщине» в «Русском слове» Ю.С.Сахновский: 

«Ставил оперу Шаляпин. Этим все сказано, потому что великий певец-художник не мог не оказаться величайшим учителем и вдохновителем всех исполнителей, и если Шаляпин уже создал школу своих последователей в пении, то вчерашний спектакль должен считаться эрой в истории оперной режиссуры. Но о величине Шаляпина-режиссера нельзя рассуждать в газетной заметке, и она составит предмет особой статьи. Досифей Шаляпина на голову перерос псе созданные великим артистом роли. Это был живой подвижник, почти святой, и глубина его переживаний властно покоряла всех и на сцене и в театре. Он плакал настоящими слезами, и текли слезы то восторга, то боли отчаяния у слушателей, охваченных непреоборимой правдой жизни великих воплощений великого таланта».[1]

Успех «Хованщины» обрадовал и окрылил Федора Ивановича, удрученного печальным случаем с «коленопреклонением царю» и переживавшего в связи с этим разрыв с многими бывшими хорошими знакомыми. Дело в том, что 6 января 1911 года, во время представления оперы «Борис Годунов» в Мариинском театре хористы театра решили воспользоваться присутствием в театре царя Николая II и обратились к нему с коллективной просьбой о повышении жалованья, опустившись всем хором на сцене на колени с пением гимна «Боже, царя храни». Шаляпин растерялся и тоже опустился на одно колено. Реакционная пресса представила этот инцидент как верноподданническую акцию певца, а левая печать – напротив, стала его проклинать. От Шаляпина публично «отреклись» марксист Г.В.Плеханов, либерал А.В. Амфитеатров и, что самое больное для Шаляпина – художник В.А.Серов.[1] Но не стал рвать с певцом верный его друг Максим Горький.

Считается, что во многом после постановки «Хованщины», осуществленной Ф.И.Шаляпиным, интерес к опере в России явно вырос, конкурируя с балетом и драмой. Жанр оперы стал в Петербурге настолько популярен, что директор Императорских театров В.А. Теляковский в 1912 году издал специальное постановление, категорически запрещавшее входить в зрительный зал во время оперных спектаклей.

Осенью и зимой 1911 года в Мариинском театре неоднократно шла опера «Борис Годунов» с Ф.И.Шаляпиным в главной партии. Первый спектакль состоялся 19 сентября 1911 года. «Сейчас получил телеграмму из Питера: первый спектакль Федора — «Борис» — прошел без инцидентов, спокойно, с обычным успехом,— что хорошо! Я очень боялся именно первого спектакля», – сообщал Горький в письме к Е.П.Пешковой 22 сентября (5 октября) 1911 года.[1] Последующие спектакли «Бориса Годунова» состоялись 22, 26, 28 сентября, 7, 9, 12, 18, 23 и 26 октября, 23 ноября и 2 декабря.[2]

30 сентября Шаляпин выступил в опере «Руслан и Людмила» (дирижер Э.Направник)[3], 4, 21, 28 октября, 1, 16 и 30 ноября – в опере  «Фауст» (дирижер А.Бернарди), 14 и 24 октября – «Князь Игорь» (дирижер А.Коутс), 4 ноября – в опере «Лакме» (дирижер А.Бернарди), 27 ноября – «Жизнь за царя», по случаю 75-летия первой постановки оперы (дирижер Э.Направник). 2, 31 октября и 13 ноября он вновь сделал ряд записей на пластинках для акционерного общества «Граммофон».[4]

10 ноября 1911 года в Казанском соборе по инициативе Ф.И.Шаляпина была отслужена панихида по М.П.Мусоргском, B.В.Стасове и Н.А.Римском-Корсакове. «Храм был буквально переполнен, – отмечала кадетская «Речь». – Присутствовали представители литературного и артистического музыкального мира, много общественных деятелей и др. Среди них были, между прочим, Д.В.Стасов, гр. И.И.Толстой, Д.В.Философов, артист императорских театров Ф.И.Шаляпин...».[1]

Так уж случилось, что в те памятные дни, 22 ноября 1911 года, скончался замечательный русский художник В.А.Серов – друг Коровина. «Дорогая Ольга Федоровна, нет слов изъяснить ужас, горе, охватившее меня. Дай Вам бог твердости, мужества перенести ужасную трагедию. Душевно с Вами. Федор Шаляпин», – телеграфировал в тот же день Федор Иванович вдове живописца О.Ф.Серовой.[2]

Такова общая канва событий той напряженной осени 1911 года, когда Ф.И.Шаляпин жил в доме 45 по Литейном проспекте. Ее итоги певец подвел в пространном письме к Максиму Горькому:

Ф. И. ШАЛЯПИН — А. М. ГОРЬКОМУ

[Петербург] 15 (28) ноября 1911 г.

Дорогой мой Алексей Максимович. Прошли, можно сказать, века с тех пор, как мы расстались с тобой, и за исключением нескольких незначительных телеграмм я не писал тебе ни одной строчки. Это черт знает как нехорошо с моей стороны, и я прошу тебя не ставить мне это в укор. Тем более, что я постараюсь объяснить тебе, отчего я так долго и упорно ничего не писал.

Приехав сюда, в Петербург, я сразу попал в огромный котел, в котором и кипел (если не киплю и сейчас еще) все это время. Нынешний сезон есть последний из моего пятилетнего договора с дирекцией. За эти пять лет, по разным обстоятельствам, мне пришлось пропустить некоторое количество спектаклей, а чтобы не подвергнуться вычету и сдать мой контракт чистым, мне сразу пришлось петь, как говорится, и в хвост и в гриву. Пел я минимум три спектакля на неделе и, кроме того, искренно любя Мусоргского, желая осуществить дорогую для меня «Хованщину» в более или менее надлежащей постановке, — взялся добровольно за этот огромный труд и, кажется, добился хороших результатов. Сейчас опера прошла уже четыре раза и, несмотря на великую легкомысленность «большой» петербургской публики, — нравится всем, за исключением злобствующего верблюда Иванова — нововременского критика; как образчик глупости и злобности сего зоологического монстра прилагаю тебе его пространную критику[1].

Я, конечно, весьма счастлив за «Хованщину». Она идет недурно, артисты и хористы сделали все, что они могут сделать, и это, конечно, великая награда мне за все мои труды, а трудов было так много, что я не находил времени, чтобы побриться. Ежедневно репетиции и параллельно еще и очередные спектакли, которых я и спел уже двадцать штук.

Кроме всего этого, я имею несчастье быть весьма знаменитым, а потому волей или неволей должен ежедневно принимать людей всевозможных классов, профессий, лет и полов, чтобы выслушивать просьбы, подписывать карточки, слушать голоса, хлопотать за уволенных и за вновь поступающих, одним словом — ад, чистый ад. Несколько раз была у нас милая Катюша[2] и никак не могла добиться, чтобы честь честью посидеть за чашкой чаю только со мной да с Марьей, — всегда была такая масса народу, что не пришлось сказать двух-трех слов спокойно. Итак, теперь ты, может быть, представишь себе, отчего я так долго ничего тебе не писал.

Сегодня заперся дома, никого не пускаю и строчу тебе это послание. Расскажу тебе по порядку все мое пребывание в Питере.

Сначала я поехал к Д.В.Стасову. Сообщил ему о том, что, может быть, в случае какого-нибудь скандала мне придется писать письмо в газеты, на что он ответил совершенно отрицательно, говоря, что при современном шантаже этот шаг ничего хорошего не принесет, и в случае чего-нибудь хотел писать тебе об этом сам. Но, к счастью, ничего не произошло, и я пел первый спектакль «Бориса Годунова», как обыкновенно, при переполненном театре и с огромным успехом, о чем тебе и телеграфировал.

Виделся несколько раз с Евгеньичем[3]. Он, бедняга, ездил куда-то в санаторий и теперь говорит, чувствует себя лучше. В Народном доме Паниной ставили они отрывки из «Бориса Годунова», и я послал туда Исайку[4], он им режиссировал, и они остались им очень довольны.

Был у меня Ал. Ив. Куприн (трезвый). Мы вместе провели целый день и даже по настоянию и заранее приготовленному каким-то писателем Манычем (я не знаю, кто этот Маныч), нас фотографировали, и фотографии быстро разослали по газетам. Я думал, что этого желал Куприн, оказалось же, что это все сделал этот самый Маныч, с которым и пришел ко мне Куприн, для того, чтобы ему, Манычу, заработать деньжонок в редакциях. Ну, что ж делать?..

Мне очень жаль Александра Ивановича, потому что я не могу понять, для чего он так пьет и усиленно дружит с какими-то акробатами и клоунами в цирке. Недавно был у меня Леонид Андреев, — у них, в квартире Ходотова, произошло что-то нелепое. Андреева чуть не задушил не то Куприн, не то Скиталец — одним словом, была какая-то отчаянная драка. В этот вечер приглашали туда и меня, но, наученный горькими опытами, от посещения я отказался. Славу богу...

Ужасно неприятно было мне это узнать, — ей-богу, немножко совестно за людей, кои занимают культурную ступень в общественной жизни. Хотя наша культурная жизнь тоже какая-то странная, чтоб не сказать больше, в настоящее время.

Недавно меня заставил призадуматься один мальчик-гимназист — ему 10 или 11 лет, сын нашего артиста Шаронова. Когда его спросили — много ли поет дома его отец, он ответил, что не знает и знать этого не хочет, так как занятия своего отца считает позорными, — музыка и пение, говорит этот мальчик, в то время, когда человечество занято великими изобретениями аэропланов для великого военного движения, — музыка и пение — это позор... Вот какие нынче мальчики пошли — накось!..

Ох уж эти мне «потешные», убереги, господи, моих малышей от разбойничьих забав.

Вернусь еще к «Хованщине».

Дорогой Максимыч!

Как искренно жалею я, что тебя не было здесь. Какая это удивительная вещь, и какой был у нас в театре праздник. Я видел, как не один десяток участвующих на сцене — плакали, а я, я и до сих пор не могу еще равнодушно петь эту оперу. Боже мой, сколько там народушки есть, сколько там правды, несмотря на отсутствие, может быть, исторически точной правды и некоторую запутанность в либретто. Ты, конечно, знаешь ведь, что Мусоргский затевал нечто огромное, но, во-первых, его недуг, а, во-вторых, и смерть помешали ему осуществить то, что задумал он и Влад. Вас. Стасов. Экая жаль! Какие удивительные народные семена растил этот удивительный Модест Мусоргский, и какие гады всю жизнь вертелись в его вертограде и мешали растить ему народное семечко. Если ты не читал его писем к Стасову, то я тебе их пришлю. Эта книжечка вышла тому назад только месяц, — хорошие это письма, и хорошо они рисуют Мусоргского.

На генеральной репетиции я сказал нашей труппе несколько слов и предложил отслужить панихиду по Стасову, Мусоргскому и Римскому-Корсакову. Все на это согласились с удовольствием, и мы отправились в Каз[анский] собор, чтобы эту панихиду отпеть — но... хозяин собора, какой-то настоятель, петь нам не позволил... черт его знает почему — просто из каприза, да и меня духовные что-то недолюбливают. Так мы и остались с носом, а народищу нашло страсть как много. Я думаю, тысяч пять-шесть было.

Так вот, Максимыч! Останусь еще здесь, в Петербурге, до 2 декабря, а там поеду в Москву — пробуду в Москве до начала января, а там поеду в M[onte] Carlo. В Москве собираюсь дать концерт в пользу голодающих — ужас охватывает, когда я узнаю о том, что делается в селах и деревнях[5].

Прошу тебя, мой дорогой Максимыч, пришли мне списочек книжек, как ты обещал, и потом, в заключение, прости, ежели я тебя попрошу взять у меня немного деньжонок, в декабре они у меня будут, и я с удовольствием тебе пришлю, сколько смогу, а ты бы съездил куда-нибудь — прокатился бы да и отдохнул.

Бог даст, весной я познакомлю тебя с неким Мих. Иван. Терещенко, он у нас сейчас чиновник особых поручений при Теляковском, человек весьма богатый и, может быть, согласится сделать то общественное дело, о котором ты мечтаешь, — помнишь тот журнал?..[6] Сам я с ним говорить не хочу, потому что боюсь испортить дело... а ему я предлагаю вместе со мной проехаться на Капри, и он мне почти что обещал.

Ну, до свиданья, дорогой мой, очень крепко я тебя люблю и желаю тебе всего, что может желать любящий

Твой Федор Шаляпин

Маша кланяется и целует Марью Федоровну, а я целую ей ручки и шлю мой горячий привет.

Не знаю — многое, наверно, еще не написал тебе, да больно трудно мне складно писать».[7]

3 декабря 1911 года Ф.И.Шаляпин уехал в Москву, а оттуда в начале января 1912 года отправился за границу, в Монте-Карло, откуда 19 января (1 февраля) 1912 года отправил Горькому любопытное письмо: 

«Хотел было сейчас же написать тебе, дорогой Максимыч, по приезде в М[onte] Carlo, да дорогой простудился и прихворнул. Из России же не писал так долго потому, что был предупрежден какой-то дамой Исаковой, приехавшей для этой цели специально в Петербург, о том, что будто бы какой-то господин, сидевший с ее мужем в тюрьме и отпущенный на волю, оговаривает меня в участии в концертах и сборе денег на революцию в 1905 году, главным образом, в училище Фидлера, и что она, Исакова, предупреждает меня быть осторожным и бояться всяких неожиданностей и обысков [1]. Сказано мне было также о том, что на почте распечатывают письма. Оно, конечно, страшного тут ничего нет, но все же неприятно посылать письмо и думать, что его будет читать еще кто-то. Вообще в России сейчас сводят счеты с так называемыми вольнодумцами вовсю. Ты знаешь, наверное, что посадили Короленко [2]. Правительство опять взяло в руки булаву и ахает куда и как угодно». [3]

Накануне Первой Мировой войны Литейный проспект был одной из самых красивых центральных магистралей Санкт-Петербурга. Его показывали высоким гостям Северной столицы. «Стою на Литейном проспекте, на углу Симеоновской улицы (ныне улица Белинского), – вспоминал летние дни 1914 года (накануне Первой Мировой войны) Иван Егоров – в ту пору бывший студент, а позже видный деятель Наркомпроса, первый комиссар высших учебных и научных учреждений большевистской России. – Скачет взвод казаков лейб-атаманского полка. За ним – в великолепной упряжке карета дворцового ведомства, а в ней – Пуанкаре. Я вижу широкое лицо, лоснящееся как блин, круглую бороду. Пуанкаре – во фраке, красная лента через манишку, орден в петлице. От неожиданности я даже снял шляпу. Смотрю: и президент приподнял свой цилиндр. Разумеется, в честь «сердечного согласия» между царской Россией и республиканской Францией, а не просто ради меня. Николай II поручил показывать Пуанкаре Петербург генерал-адъютанту своей свиты Пантелееву – старой-престарой развалине, покачивавшейся в тот момент рядом с плотным президентом». [84а]

Поясним, что президент союзной России по Антанте Франции Раймон Пуанкаре прибыл в Санкт-Петербург с официальным визитом в начале июля 1914 года. Ему был оказан торжественный прием императором Николаем II и всей императорской фамилией.

В 1910-х годах в доме находился один из магазинов фабриканта бандажей и ортопедических принадлежностей Маркуса Исаака Закса. У него также имелись магазины на Английском пр., д.46, и на Екатерининском канале, д.47-24. [84]