Его мир
Ленивые клубы пара танцевали в слюдяном свете лампы, смешивая аромат свежеиспеченных лепешек с горьковатым духом смолистых дров, трещавших в старой печи. Кухня, маленькая и неказистая, была теплым островом посреди моря горной ночи. За окном, в непроглядной тьме, ветер гулял по ущельям, завывая басом в печной трубе, но здесь, внутри, царил тихий, плотный покой.
Рефил, примостившись на скрипучем табурете, чистил картошку. Нож в его лапах двигался уверенно, сноровисто, и тонкие желтоватые ленты кожуры сползали в ведро между его ног. Он смотрел, как бабушка Агата, вся сосредоточенная, как тугой, упругий комочек энергии, месила тесто. Ее лапы, исчерченные прожилками, как старые карты, были по-прежнему сильны. Мука селась легкой пудрой на ее темный передник и на грубый деревянный стол, отполированный поколениями локтей до бархатистой гладкости.
— Ветер сегодня злющий, — заметил Рефил, откладывая очищенную картофелину в миску с водой. — С перевала, наверное, дует. Слышишь, как в трубе поет?
— Слышу, — отозвалась бабушка, не отрываясь от работы. — Это он горные духи будит. Им спать охота, вот они и ворчат. Ничего, перебушует к утру.
Они жили здесь вдвоем, в этом деревянном доме, вмурованном в склон горы, так давно, что Рефил и не помнил другого дома. Его мир был ограничен этим ущельем, сосновым лесом за околицей да белыми шапками вершин, видневшимися в ясные дни. Родители стали лишь именами из чужих уст, чьих лиц Рефил никогда не видел, но всегда представлял себе шершавые подушеки на пальцах отца, мягкий голос матери. Не раз, и не два, спрашивал, на кого он больше похож, и по описаниям искал их черты в своих отражениях. Иногда он смотрел на них, пытаясь вызвать в душе боль или тоску, но находил лишь тихую, светлую пустоту. Бабушка была его началом и концом. Она была и матерью, и отцом, и лучшим другом. Ее любви ему хватало с избытком, и мысль о том, что чего-то может не хватать, никогда даже не посещала его.
Бабушка шлепнула круглую лепешку на раскаленную чугунную сковороду. Шипение заполнило кухню, и запах стал еще вкуснее, еще сытнее.
— Готовься, сейчас будем ужинать, — сказала она, отирая тыльной стороной ладони лоб. — А после чаю с малиновым вареньем поставлю.
Он встал, подошел к помытому горшку с геранью на подоконнике и поправил веточку. За стеклом была кромешная тьма, и в ней отражалась их уютная, освещенная кухня — его вселенная, полная тепла, хлеба и бабушкиной любви. Этого было достаточно. Больше чем достаточно. Это было все.
Наблюдатель
Ужин прошел в тихом, сытом молчании, прерываемом лишь потрескиванием дров и мерным тиканьем стенных часов. После чая с густым, пахнущим летом вареньем Рефил помыл посуду, а бабушка, кряхтя, устроилась в своем старом кресле-качалке с вязанием.
— Не засиживайся, соколик, — сказала она ему вдогонку, когда он направлялся в свою маленькую комнатку под самой крышей. — Луна сегодня полная, светит ярко, спать не даст. Лучше задерни занавеску.
Рефил только кивнул, но делать этого не собирался.
Его комната была его святилищем. Небольшая, с низким потолком, она вся состояла из двух вещей: лунного света и теней. Сегодня ночью луна, круглая и торжествующая, висела прямо в его окне, заливая пол широким серебристым прямоугольником. Он разделась и лег, устроившись так, чтобы лицо было в тени, а свет падал на грудь и одеяло — теплое, стеганое, пахнущее горным воздухом и сушеными травами.
Он любил луну. Ее свет был не таким, как у солнца — он не обжигал и не требовал, а ласкал, окутывал мир тайной. Он заливал склоны гор молочным сиянием, превращал знакомые очертания сосен в загадочных стражей.
Но самую главную тайну луна прятала в тех уголках, куда не могла дотянуться. В глубокой тени под кроватью, в щели между шкафом и стеной, в складках тяжелой портьеры. И именно там, в самой гуще мрака, Рефил видел их. Два бледно-желтых огонька, не больше горошины, расположенные рядом, как глаза.
Он звал его Желтоглазиком.
Впервые он заметил его еще маленьким, после того как остался совсем один, кроме бабушки. Тогда эти огоньки пугали его, заставляли вжиматься в подушку. Но со временем страх ушел, сменившись тихим, странным любопытством. Желтоглазик никогда не выходил из тени, не издавал звуков, не причинял вреда. Он просто был. Наблюдал.
И Рефил начал считать его другом. Молчаливым, таинственным, но — другом. Той частью ночи, которая не была пустой.
— Привет, — тихо прошептал Рефил, глядя в угол, где прятался шкаф. Его длинный хвост радостно вильнул.
Огонечки чуть дрогнули, словно мигнули. Может быть, это была игра света, а может, и нет. Рефил улыбнулся.
— Бабушка говорит, ветер — это горные духи ворчат. А ты кто?
В ответ, как всегда, — тишина. Но на сей раз она показалась ему внимательной, напряженной. Лунный свет на полу стал казаться ярче, почти жидким, а тени — гуще и чернее.
— Я тебя не боюсь, — пробормотал мальчишка. Его яркие глаза смотрели в ответ на две жёлтые точки. — Ты же не злой. Правда?
И тогда, сквозь дремоту, ему почудился не звук, а скорее ощущение, что пришло в комнату вместе с лунным светом. Не голос, а тихая, холодная мысль, просочившаяся в сознание, как вода сквозь песок.
Не злой. Просто... смотрю.
Рефил замер, не смея пошевелиться. Это было не страшно. Это было... ново.
Ты часть этого места, — пришла еще одна мысль, беззвучная и четкая. — Как скалы, как сосны. Как старуха. Мы все здесь... присматриваем.
Мальчик медленно перевел взгляд на желтые огоньки. Они горели теперь ровно и спокойно.
— За кем? — едва слышно выдохнул он.
Но ответа не последовало. Огоньки лишь дрогнули снова и начали медленно таять, растворяться в темноте, будто их и не было. Лунный свет в окне вдруг померк — набежала легкая, перистая туча.