Александр Козловский:
Слово об отце

 «Он был очень добрым, открытым, честным и достойным человеком.»

Не знаю, как другим, но мне рассказывать об отце одновременно и легко, и очень трудно.

Легко потому, что мы прожили 40 лет бок о бок и расставались лишь на год, когда я служил в армии, и на пару лет, когда в 1989 году улетел в Америку, а он прилетел в Америку в 1991... То есть из 40 лет, кругом – бегом 37 лет вместе.

Много это или мало?

Конечно же мало. Для меня мало, потому что - как говорится - хорошего много не бывает. Поэтому я очень скептически отношусь к пословице – хорошего понемножку... На мой вкус, хорошего никогда не бывает достаточно. Как правило, сколько бы лет вместе не прожили с близкими людьми, с людьми, которых вы любите, никогда не бывает достаточно. В моём случае это вообще удивительно. Так получилось, что 37 лет мы прожили близко.
Итак, немножко из нашего давнего прошлого.

Мой отец Геннадий Владимирович Козловский родился 12 января 1936 года в городе Баку.
Ребенок войны.
Его отец Владимир Петрович Козловский прошёл почти почти всю войну (1942 – 1945). Вернулся домой с 2 ранениями.  Потом долго работал бухгалтером в какой-то организации и, несмотря на ранения, прожил достаточно длинную, хорошую жизнь и умер уже в весьма преклонном возрасте, на 9-ом десятке лет жизни.

Именно его историю в сочетании с историей об отце Муслима - Магомеде Магомаеве отец и Муслим взяли за основу и написали песню «Последний аккорд».

Итак, папа родился в Баку в 36 году. В детстве с ним произошла очень интересная и опасная история. Дело в том, что детстве (ему было лет 9-10) он подхватил какой-то вирус и возникла опухоль в голове прямо за левым ухом. Потребовалась операция по трепанации черепа (левой затылочной пазухи). 

В те времена это была экстраординарная операция, и хирург не знал, может ли он гарантировать,  что ребёнок выживет, и как долго проживёт ... Оказалось, выжил, но прожил всего 62 года...

Отец всю жизнь страдал головными болями и мигренями. Он всю жизнь носил собой анальгин, огромные дозы которого помогали от головных болей.

Вопреки всем опасениям, мальчик выжил и очень хорошо учился в 160-й бакинской школе. Это была мужская школа в то время. Отец учился на отлично и закончил школу, насколько я знаю, с серебряной медалью, а институт с красным дипломом.

Блестяще знал математику, поэтому был очень успешным иженером. Ну а писать стихи начал чуть ли не в детстве. В школе писал стихи в стенгазету, участвовал в школьной самодеятельности, ставил какие то спектакли и, конечно, в Баку играл в КВН.

Я понимаю, в юности многие пишут стихи - юность, романтика..

По воспоминаниям обоих моих родителей, они встретились, когда мужская школа пришла на танцы в женскую школу. Мама училась в женской 134 школе,  папа -  в 160 мужской и, как было принято в те времена, мужские и женские школы ходили друг к другу в гости, устраивая вечеринки для старших 9 - 10 классов.

Итак, ребят пригласили в женскую школу на очередную вечеринку - так они  и познакомились. Мама стояла, как в песне пелось, в сторонке, платочек в руках теребя. Папа подошел и пригласил ее танцевать, и вот с того самого дня они прожили вместе 45 лет - познакомились они когда им было по 17, за окном шёл 1953 год, и вот с тех самых пор папа, вдохновлённый чувством к маме,  написал много любовной лирики... Мама стала его музой и, конечно, ей было посвящено много потрясающих стихов.  Он всю жизнь посвящал ей стихи и писал их до последнего дня - все посвящения, которые отец сделал, - делались в стихотворной форме. На каждый праздник, естественно, дни рождения, на юбилеи, а иногда просто так. У него даже есть такая книжка самодельная, которую он сделал сам, и называется она «Тебе одной». В этой книге все стихи посвящены маме.

Забегая вперёд, скажу, что Синяя вечность, другими словами, тема алых парусов - это тема их юности. Оба были большими почитателями Александра Грина. Помню, достаточно рано папа дал мне почитать «Бегущую по волнам», а потом попозже и «Алые паруса».
Тему моря, парусов отец очень часто использовал в разных стихах. Если даже не напрямую, то каким-то образом обязательно описывал. Например, у отца есть такие строки. 

Я так порой бываю робок,

таким от жизни отрешённым,

как будто палубы обломок, 

лежу на островке зелёном.

Но только песнею пиратской 

повеет с гульбища морского,

Как я сухой и деревянный 

В ту песнь своё вплетаю слово.

Скорее всего, может быть потому, что он родился и вырос на берегу Каспия,
папа привнёс свою извечную любимую идею алых парусов в Синюю вечность.

Ему было 5 лет, когда началась война. Военное детство, хоть и не в прифронтовом городе, но тем не менее... Его мама, моя бабушка Люся умерла очень рано в 47 лет, в 1961 году - онкология... Мне тогда было 3 года, поэтому я её не помню.

И вот тогда, на смерть матери - отец написал, на мой взгляд, очень пронзительное стихотворение.

Врач сказал: «Безнадёжное дело...»

Нежно руки на плечи легли.

В простыне, словно в саване белом

мимо маму в палату везли.

Тех двух слов ужасающей сути 

в тот момент я постичь не хотел.

Я как вздыбленный столбичек ртути 

дни и ночи с ней рядом сидел.

Где конец, а где суток начало,

я уже перестал замечать.

Мне казалось, она выживала,

только б рядом и только б не спать!

Где-то люди смеялись и жили,

где-то ночи сменялись на дни,

а глаза её грустно молили:

«Отдохни, ты устал – отдохни»

Я уснул... Рядом, 

 рядом, как в детстве,

а она, чтоб мой сон не прервать

приказала послушному сердцу

не стучать, не стучать, не стучать...

 Я прочитал это стихотворение в достаточно взрослом возрасте, и оно произвело на меня очень сильное впечатление.

Итак, отец заканчивает школу, поступает в Бакинский Политехнический Институт и заканчивает его с красным дипломом по специальности инженера теплотехника.

Инженер получился из него вполне успешный. Успешно работал в Бакгипрогоре, в Дор Проекте, потом стал Начальником ОКСА (Отдел Капитального Строительства Азербайджана). Поступил в аспирантуру в Москве и написал кандидатский минимум по теме «Вентиляция – кондиционирование, искуственнный климат и их применение» Но всю «дорогу» ни на секунду не переставал писать стихи.
Кто-то здорово сказал, что  стихи, музыка, живопись – пишутся, когда человек просто не в состоянии не писать! 

У него даже есть очень короткое, очень раннее, такое мальчишеское, но, как мне кажется, ёмкое четверостишие на эту тему.

Не брезгуй, друг,

Когда перед тобою нищий.

И в бедности, поверь мне, есть резон.

Он так же, как и я,

Чего-то ищет...

Когда я не пишу – 

я беден, как и он.

Иными словами, он не мог удержаться от того чтобы не писать стихов, и то, что произошло потом, как бы написали в газетах – произошла та самая судьбоносная встреча у нас дома в 1965 году с Муслимом Магомаевым. Эта встреча была, на мой взгляд, закономерной. Я по жизни – фаталист, и думаю, что так должно было случиться. 

Дальнейшие события в той или иной степени достаточно известны...

«Синяя вечность» в 1968,  «Последний Аккорд» в 1971, «Принцесса снежная» в 1979 и много других стихов и песен, которым не суждено было приобрести известность, но от этого эти стихи не стали хуже, просто не успели быть востребованны. Жизнь быстрая и непредсказуемая штука... 

По тем или иным причинам многие стихи не стали песнями, то есть они остались в папиных архивах просто, как стихи. В частности, есть интересная песня, которая так и не увидела свет – её рабочее название было «Маугли» Впрочем, у героя этой песни есть конкретный прототип – Данко из Горьковской «Старухи Изергиль».

 Там есть такие строки:

Тёмной тучей упала ночь.

Сшита нитями слёз.

И сошла  навечно к людям. 

Песня плачущих звёзд.

 В 1971 году - поступление в аспирантуру и переезд в Москву, учеба в аспирантуре. Ну и продолжение сотрудничества / дружбы с Муслимом. После окончания аспирантуры отца приглашают на работу. Он становится заместителем директора научно-исследовательского института ГипроКино СССР. Он там работает вплоть до момента, когда Муслим обратился к нему с просьбой стать директором оркестра Государственного эстрадно-симфонического оркестра Азербайджана. Чего для друзей не сделаешь, тем более для Муслима. Отец согласился, но сказал:

- Я попытаюсь тебе помочь, но учти - я не администратор. 

На что Муслим ответил:

- Это не важно, не велика наука, научишься. Самое главное, что ты честный человек. Нет уже сил от ворья кругом.

Но довольно скоро времена изменились, и такой большой оркестр стал нерентабельным... В то время большие коллективы стало трудно прокормить, пусть даже с именем Муслима Магомаева.
А вскоре рассыпался и СССР.

Родители приняли решение уехать, я к тому времени по весьма странному стечению обстоятельств уже находился в Америке. (это совсем другая история)

Забегая вперёд, выскажу своё мнение, по поводу их решения. Скорее всего, им не нужно было покидать Союз и уезжать в Америку. Но, как говорится, история не знает сослагательного наклонения... 

Потому что стихи, написанные отцом в Америке - тяжёлые стихи.

Что-то осталось там... причём, даже не в Москве, а именно что-то осталось в Баку. Там, на родине, что-то осталось такое,  чего невозможно было перенести в Америку. Из Москвы дотянуться было достаточно легко, а из Америки нет.
В этом мы с отцом совсем разные. Я совершеннейший космополит, а он... не знаю, может, это общая черта его поколения, а может, свойство только одного конкретного человека.

Для меня совершенно очевидно, как оказалось, он очень сильно прикипел к людям, оставшимся там, в Союзе, и совершенно не смог адаптироваться здесь, в Штатах. Насколько я понимаю сейчас, для отца это была трагедия, он не смог этого пережить, а обратного пути не было.  

Муслим, когда они решили уезжать, просил, уговаривал. Он уговаривал, как-то так, по-доброму, деликатно, разумеется, ни на чём не настаивая, но как бы напоминая, что там, в Союзе они вместе, близко, и всегда друзья помогут ... 
Как я потом понял, отец не хотел улетать, очень хотела мама... Он русский, партийный. Она еврейка, а антисимитизм в Москве в конце 80х в начале 90х - разгулялся не на шутку, и он в очередной раз пожертвовал собой ради неё...

На этот раз эта жертва оказалась последней. После отлёта в Штаты они с Муслимом, разумеется, общались по телефону – созванивались. Это уже была такая телефонная дружба, телефонное общение. Был момент, когда Муслим прилетел в Америку, но они не смогли встретиться. Так получилось, что Муслим был в Нью-Йорке, и доехать до нас было трудновато, потому что у него был очень плотный график. В другой раз мы вроде собрались уже поехать в Нью Йорк, но не получилось. Отец заболел - банальный грипп. Но лет тогда всем было совсем немного, поэтому никто сильно не расстраивался. Поговорили в очередной раз по телефону и сошлись на том, что ещё обязательно увидятся...

- Вы уже гражданство получили, - сказал Муслим, - вот давайте, прилетайте, погуляем в Москве или в Баку. В Союзе многое изменилось, всё хорошо, у меня бассейн на даче – поплаваем.
Но не сбылось, потому что 23 марта 1998 года внезапно на работе папа скончался. 

Судьба... или наоборот не судьба, в зависимости от того, как посмотреть... 

Похоже, незадолго до смерти папа написал ещё одно очень интересное стихотворение,  очередное посвящение Муслиму, которое я привёз и подарил Муслиму в  следующем 1999 году.  Видимо, они говорили в очередной раз по телефону, и Муслим рассказал отцу о том, что вновь увлёкся рисованием. Но, как мне совершенно очевидно, эти стихи не совсем о живописи, а скорее совсем не о живописи... Я даже не могу себе представить, о чём только они не переговорили за всю их жизнь...

И зная , что Муслим был достаточно закрытым человеком, а отец умел держать язык за зубами, я понимаю, что только Богу и им двоим понятно и известно, о чём это стихотворение. Оно написано в конце 1997 года, где то в ноябре – отцу оставалось жить 4 месяца...
12 января 1998 года ему исполнилось 62, а через 2 месяца его не стало... Через год, летом 1999 года, прилетев в Баку к Муслиму на день рождения ( по идее мы должны были лететь все втроем, так планировалось), я подарил ему это стихотворение. Я не стал его читать на вечере, а прочитал и передал его на следующий день, когда мы уже остались  вчетвером Муслим, Тамара, Марина и я.
Уж очень что-то сильное и личное, только им понятное, есть в этом посвящении.

Краски – посвящение М. Магомаеву.

Всё твердили тебе одно,

Сожаленьями донимая:

Недостаточно, мол, цветно

Этот мир ты воспринимаешь.

Дескать, жаль: все оттенки трав

И цветов – ты понять не властен.

Знай - гнилой народец не прав.

И, конечно, я с ним не согласен.

Вспоминая твой путь сейчас,

с кем встречался, мужал в исканьях, 

ты не можешь припомнить глаз

синих, серых, чёрных и карих.

Нет, не смоль и не бирюза.

Тебе видится  всё другое.
Тебе видятся вдруг глаза

Цвета – радости, цвета – горя.

Цвета нежности. На года нас лишающие покоя.

Цвета - подлости. Иногда попадалось тебе и такое.

Той палитре предела нет.

Вот встают они на пороге:

цвет  надежды, цвет – гнева, 

цвет - страсти, ненависти, тревоги.

Цвет – забота и цвет – мечта

Строгость, вдумчивость, бескорыстье...

Лишь такие ты знаешь цвета, 

Только в них погружаешь кисти...

Как это ни странно, но у нас никогда не было так называемой ситуации «отцы и дети».  Во-первых, у нас всего 22 года разницы, и они были молодыми родителями. Я, видимо, ребёнок быстро выросший - повзрослевший. Мы были настолько близки, что я так понимаю, что взрослели мы вместе -  они взрослели, и я рос и взрослел вместе с ними. Атмосфера, в которой я рос, это атмосфера их круга друзей. Музыканты, художники, танцоры, инженеры, спортсмены... то есть палитра общения была потрясающе обширная! Я бы сказал - богатейшая, разнообразнейшая...

И ни в детстве, ни в юности, ни тем более потом, между нами никогда не было, как сейчас модно говорить - когнитивного диссонанса. Наша семья не знала, что такое конфликт поколений. Я не припомню, чтобы у нас были какие-то конфликты, именно такого рода как непонимание, мы очень хорошо понимали друг друга. И если попытаться охарактеризовать отца, то на мой взгляд он был очень земной. Но не приземлённый, а именно земной - он всегда мне был какой-то очень понятный. Очень конкретный. Очень логичный, разумный человек, который всегда и во всём пользовался только здравым смыслом! И этот здравый смысл проявлялся во всех его действиях. В его стихах, была ли это романтика и любовная лирика, или созерцание окружающего мира. 

Он, как все люди того поколения, конечно был патриотом. Он писал о стране, он писал о тех временах... Он, конечно, был и октябрёнком и пионером, комсомольцем, вступил в партию. Причем, он был не из разряда карьеристов, вступающих в партию ради тёплого места, а именно потому, что не мог этого не сделать. Это наследственно - его отец, член партии, ветеран - прошёл войну. Это было в то время и у того поколения вполне естественным явлением -  вступить в партию и трудиться на благо страны. Это был совсем не дешёвый пафос, а вера и понимание. Вера, которую они с собой несли с самого детства.

Как-то однажды, мне, уже взрослому, он рассказал об одном разговоре с Робертом Ивановичем Рождественским... Разговоры кухонные, где-то на кухне, то ли у Рождественских, то ли где-то на другой чьей-то кухне. Как всегда, сидели за рюмкой чая - Муслим, Роберт, отец, ещё несколько довольно известных в то время в стране людей и  Роберта спросили, почему, мол, его так тянет на патриотику? Потому что понимали, что есть заказы, и тут никуда не деться... Но есть и другой Рождественский, который сам от себя пишет патриотические стихи. 

- Роба, ты что, не видишь, что происходит в стране? 

На что Роберт отвечал, что мол в семье не без урода. И эти уроды мешают жить нам и нашей замечательной стране. Они тогда с отцом разговаривали, и получилось так, что они были одного мнения. Оба понимали, что есть хорошие люди, есть хорошие дела, есть порядочность, есть честность, доброта, достоинство, совесть. И они зиждили свои понимания и свой здравый смысл именно на этих понятиях. 

Он так относился к людям. Он так относился к жизни.
Здесь, в Америке я узнал хорошую фразу. Она звучит так: относись к жизни и к людям так, как хочешь, чтобы относились к тебе. Вот это был его девиз. Он был очень добрым, открытым, очень честным, очень достойным человеком. Ненавидел ложь. Он был удивительно порядочный человек. Мне это с детства бросилось в глаза. Он был довольно мягким, но и тем не менее мог отстоять свою позицию, поскольку обладая недюженным интеллектом и эрудицией, мог всегда найти и привести такие аргументы, что оппоненту нечем было ответить. Предпочитал никогда не повышать голос...

Признаюсь, совершенно не припомню, чтобы он кричал. На меня, во всяком случае, ни в детстве (хоть я, конечно, давал повод), ну и тем более во взрослом возрасте не припомню его повышенного тона.

Был он в молодости замечательныи спортсменом – был очень хорошим гимнастом, великолепно играл в пинг- понг, доигрался до кандидата в мастера по шахматам. А как он играл в футбол! Мне несказанно повезло – я застал все эти его достижения. Я видел, что он делал на кольцах, брусьях и перекладине. Его крученные подачи в пинг – понге были подачки – «неберучки».

В шахматы ему посчастливилось сыграть в ничью с самим Михаилом Моисеевичем Ботвинником, когда тот приезжал в Баку на сеанс одновременной игры в бакинском шахматном клубе.
Ну и, конечно, футбол! Он был страстным почитателем бразильцев, в особенности много рассказывал о Мане Гарринче, и пытался на поле копировать его стиль, много и красиво финтил и бил с любой ноги.

Для человека, не учившегося музыке, он очень прилично играл на фортепиано. Ну как-то так получилось, играл по слуху. Естественно, это он привил мне любовь к литературе, к поэзии, в частности. Это его, конечно, колоссальная заслуга. Всё сложилось как-то очень органично. Мне было очень интересно, он мне многое объяснял, с очень раннего детства. Я знал, что такое метафора, гипербола, стихотворные размеры - ямб, хорей... 

Ну а когда Муслим познакомил папу с Робертом Ивановичем Рождественским, так просто начался праздник поэзии. Он обожал делиться своим восторгом по поводу поэзии других поэтов. Он был, как ходячая энциклопедия поэзии. Он мог наизусть цитировать несметное количество стихов разнообразных авторов.

Небольшая деталь - когда он стал директором оркестра, я обратил внимание на то, что его инженерная точность, пунктуальность сделали своё дело. Гастроли оркестра, как правило, проходили очень спокойно, то есть в нормальном штатном режиме.
Всё происходило вовремя - сборы аппаратуры, её отправка в необходимом направлении заранее, билеты на самолёт или на поезд для коллектива, гостиничные номера – всё всегда было вовремя и без каких-либо проблем.

Так получилось, что даже я поучаствовал - для того, чтобы Муслим имел возможность отдохнуть во время концерта, в оркестре была должность солиста, и одно время её занимала Инна Горбачёва (однофамилица). Потом, естественно, Тамара.
Но были моменты, когда Тамара, в силу своего расписания в Большом, не могла поехать с Муслимом на гастроли, поэтому Муслим предложил оформить меня, тем более, что я полностью соответствовал этой должности.. Помню, когда я выходил на сцену, а отец стоял в кулисах, я ни о чём не волновался. Я знал, что микрофоны работают, свет есть, и всё будет звучать, как надо. Он своим стоянием в кулисах внушал какое-то основательное спокойствие.

Мне всегда хотелось,  чтобы мой отец, ну если не гордился мною, то хотя бы не стыдился.

И в этой связи хочу вспомнить об очень интересном эпизоде. Было это здесь, в Штатах – я тогда работал в большом Шоу которое называлось «Русская Рулетка» Это было американское шоу, построенное на тогда ещё модных русских мотивах.

Я был единственный солист - вокалист в этом шоу, где исполнял роль ведущего и много пел разного репертуара (русские народные, цыганские, неаполитанские, иногда арии из опер, арии из бродвейских мьюзиклов). Одним словом, и швец, и жнец и на дуде игрец.

Атлантик Сити, концертный зал отеля «Трамп Тадж Махал».
Родители тогда приехали в Атлантик Сити ко мне в гости посмотреть, чем я занимаюсь.
Отзвучала моя последняя нота, огромный зал устроил стоячую овацию. Мой отец, стоя в пятом ряду, оглядывал по сторонам аплодирующий зал – потом перевёл взгляд на меня и улыбнулся. И вот в этот момент я понял - жизнь удалась. Я доставил удовольствие отцу, я не посрамил, что называется, честь семьи и занял достойное место рядом с ним.
Рядом с ним! Это было великолепное ощущение - стремление всей моей жизни.