Лика Карева

Ничего Земного? Практики эктогенеза на Марсе

снимок экрана видеоклипа Holly Herndon 'Morning Sun'

‘Totality’ does not mean localization can be ignored—on the contrary, it is constitutive of ‘totality’; thinking totality requires departure and ramification from ​a local perspective, so the profound demand of ‘totality’ lies not in formulating an impossibly omniscient model, but in understanding the bidirectional movement between the local and the global, the particular and the universal, and grasping how those transitions operate.

Patricia Reed. Uncertainty, Hypothesis, Interface


Этот текст вытекает из деятельности разных автономных семинаров, которые работали в Москве летом 2018 года. Один из них — женственное, феминистcкое, женское — проходил в квартире моей подруги, и занимался разбором текстов феминисткой филосософии в оптике лесбийской эпистемологии, преимущественно обращая внимания на их возможное практическое применение. Второй семинар, который я посещала уже совсем с другими людьми — The Word For World Is Forest — занимался обсуждением научно-фантастических романов. Мы собирались в лесу и фантазировали, как может иначе сложиться мир, будь у него иные политические, эмпирические и воображаемые конфигурации.

Спасибо Алле Митрофановой за помощь в редактуре финальной версии.

введение в гостеприимство


В книге "Гостеприимство матрицы" Ирина Аристархова критикует риторику определённых либеральных феминизмов в отношении политик воспроизводства: "зачастую беременность в феминистских исследованиях представлялась в контексте грядущей борьбы матерей с медицинскими и социально-культурными институтами, рассматривающими её как средство достижения цели: ребёнка [Аристархова 2017: 120]»,- пишет она. Очевидно осуществляя привязку абстрактного и культурного понятия беременности к конкретному телу женщины в первых главах своей книги, она затем отделяет беременность от её физиологической конкретности, рассуждая о внематочной беременности, технологически обеспеченном эктогенезе и мужской беременности. Симбиотические отношения в моделях коллективного гостеприимства, примером которых могут быть отношения, в которых и мать, и машина (инкубатор), и медсестра, и няня, принимаются за активных деятелей гостеприимства, возможны не только после снятия эссенциалистского измерения с понятия гостеприимства (где мать есть беременность), переквалифицирования понятия из субстанции в феномен (практику), но и, по нашему предположению, после отмены частной собственности.


Существующая культура предполагает, что лишь мать имеет возможность осуществлять гостеприимные действия по отношению к ребёнку. Хотя няни осуществляют поддержку, заботу и воспитание, их роль преуменьшается, порой настолько, что они вовсе становятся несуществующими [0]. Можно сказать, что отношения матерей и нянь, как и матерей и машин, не смотря на всю показную технологическую прогрессивность мира, остаются рассматривающимися в эссенциалистско-рыночном ключе как конкурентные. Наше предположение заключается в том, что такое исключительное право матерей на участие в процессе выращивания/заботы появляется в рамках и как отражение определённой парадигмы экономических отношений. Известно, что понятие частной собственности появляется в западной истории одновременно с моделью буржуазной семьи, и они взаимно конституируют друг друга. То культурное отношение к материнству, которое мы имеем в “западном” капиталистическом обществе сейчас, представляющее беременность как личную заботу женщин, появляется именно по ходу разворачивания такой истории.


Далее хочется отметить, что сложность в современных феминистских исследованиях достигает некоторой точки интенсивного противоречия, когда мы противопоставляем модели буржуазной семьи модель коммунальной коллективности, отдавая последней свой голос, однако, оставаясь верными идее либерального феминизма, вписывающейся в короткий лозунг: "Моё тело - моё дело" . Следуя мысли Аристарховой, которая явно не симпатизирует либерализму (хотя стоит заметить, что и не выражает в книге эксплицитного одобрения какой-либо другой идеологии, в том числе, коммунистической), мы можем предложить такое продолжение этого тезиса: «Моё тело - моё дело, но не частная собственность». Всё-таки дело - есть действие, а не сущность, и если тело - дело, оно не может быть «моим».






0 - Ирина Аристархова. Гостеприимтсво матрицы. Философия, биомедицина, культура. - СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2017 - стр. 120, 199.

гостеприимный марс



“Вовлечение в женское движение показало мне, что воспроизводство вида - основа всякой экономической и политической системы; воспроизводство должно быть здесь понято максимально широко: как комплекс действий и связей, с помощью которых жизнь и труд ежедневно воссоздаются - это всё, что делает жизнь возможной и всё, что её длит”.

Silvia Federici


Роман Кима Стенли Робинсона 'Красный Марс" рассказывает историю колонизации Марса, в которой проводится мысленный эксперимент с различными политическими, экономическими и культурными моделями устройства марсианского социума. Роман имеет частичные совпадения с териями революционной социологии Александра Богданова, автора фантастического романа Красная Звезда о марсианском социализме будущего. Александр Богданов работал над научным проектом теории систем и над социальной модели послереволюционного общества как сети локальных институций, запускающих преобразования. Новая социальная модель была реализована в массовом движении «Пролеткульт» (Дома культуры, театры самодеятельности, клубы, библиотеки, пресса). Богдановская социология была известна Александре Коллонтай и положена ею в основу женотделов 1917-1929 годов — институтов, проводивших политику гендерного равенства в труде и в семье, занимавшихся охраной труда, материнства, и открытием детских садов и школ. Допустимо предположить, что коллизия романа “Красный Марс” косвенно полемизирует с проектом Богданова, как его понимает автор, и проектом Коллонтай.


Герои «Красного Марса» образуют альянсы и претерпевают политические расколы. Так, герой, представляющий в романе лево-либеральную, гостеприимную по отношению к другим политическим течениям, идеологию — Джон Бун, согласился с Аркадием Богдановым - радикальным левым, в том, что нужно не допустить захвата власти транснациональными корпорациями и "чиновниками, сидящими в своих крепостях" (​если у нас и есть разногласия, то лишь в методах​). Но, даже сотрудничающий с подпольными революционными богдановскими ячейками Джон Бун, когда дело доходит до воспроизводства человеческого вида, делает шаг назад, заявляя своё предзаданное право на ребёнка только потому, что тот располагает его набором генов.


— Ты вырастила их, да? Оплодотворила свои яйцеклетки и вырастила in vitro?
Выдержав паузу, она кивнула.

Джон склонился к ней, в нем вскипала ярость.
— Полагаю, там есть дети от каждого мужчины из первой сотни?
Хироко наклонила голову набок и едва заметно пожала плечами.
— Мы взяли образцы от всех, кто их дал. Матерями стали все женщины в группе, отцами — все мужчины.
— Как ты могла сделать все это без разрешения? — продолжил Джон. — Сделать наших детей, не спросив нас, а потом убежать и скрыться — зачем? Зачем?
Хироко спокойно ответила на его взгляд.
— У нас есть видение того, какой может быть жизнь на Марсе. Но мы увидели, что она развивается по неправильному пути. То, что случилось после, доказало, что мы оказались правы. Поэтому мы посчитали, что сможем устроить собственную новую жизнь…
— Но разве ты не видишь, как это эгоистично? У каждого из нас было свое видение, мы все хотели разного и стремились к этому изо всех сил, а ты все то время, что тебя не было, создавала себе мирок для своей маленькой группы! Я это к тому, что нам могла пригодиться твоя помощь! Мне так часто хотелось поговорить с тобой! А теперь оказывается, у нас есть общий ребенок, смесь нас с тобой, а ты не говорила мне об этом двадцать лет!
— Мы не хотели быть эгоистичными, — медленно проговорила Хироко. — Мы хотели испытать это, экспериментально показать, какой может быть жизнь здесь. Кто-то должен был показать, что ты имеешь в виду, когда говоришь о другой жизни, Джон Бун. Кто-то должен этой жизнью жить.


Героиня романа Хироко Ай занималась биотехнологиями, посвятив большую часть полёта на корабле, а также первое время обоснования на Марсе выращиванию растений в неземных условиях. Но кроме этого, в то время как группа участников экспедиции утопала в пространных политических спорах, она организовала независимую группу, занимающуюся разработкой и практикой репродуктивной стратегии, отличной от тех, что существовали на Земле. Эта группа работала в скрытом и невидимом для всех режиме, пока вовсе не пропала для остальных, полностью скрылась из виду, ведя кочующий образ жизни, обеспеченный технологически: они поняли, как использовать имеющееся на поверхности планеты оборудование, предназначенное для нагревания атмосферы для того, чтобы оставаться невидимыми для всех радаров. Группе удалось разработать технологию внематочной беременности - эктогенеза, для оплодотворения яйцеклеток использовались репродуктивные клетки участников экспедиции, собранные ранее. Дети появлялись на свет в семью всей команды Хироко и росли с этой коллективной семьёй, принимая участие в медиированном высокими технологиями процессе, сильно отличающимся от процесса взросления в традиционной земной нуклеарной семье.


— У вас в колонии проводится геронтологическая терапия?
— Да.
— Вы получили лечение от Сакса?
— Да.
— Те дети знают, кто их родители?
— Да.
Джон, уже вне себя, покачал головой.
— Просто не могу поверить, что вы так поступили!
— Мы не спрашивали, сможешь ли ты в это поверить.
— Уж несомненно. Но неужели вас ничуть не смущает, что вы украли наши гены и вырастили наших детей, без нашего ведома, не спросив нашего согласия? Что вы воспитали их без нашего участия, полностью устранили нас от них?
Она пожала плечами.
— Ты можешь завести себе детей, если хочешь. А что до этих… Были кому-нибудь из вас нужны дети двадцать лет назад? Нет. Эта тема никогда не поднималась.
— Мы были слишком старыми!
— Нет, не были. Просто решили об этом не думать. Невежество по выбору, знаешь ли, и это невежество многое говорит о том, что люди считают по-настоящему важным. Вы не хотели детей, поэтому и не знали о поздних родах. Но мы хотели и знали, поэтому изучили их техническую сторону. А когда ты увидишь результаты, думаю, поймешь, что это была хорошая идея. Я даже думаю, вы все нас еще поблагодарите. Чего вам это стоило, в конце-то концов?


Резкое неприятие и негодующее настроение Джона, реакция (и в политическом смысле) на новые репродуктивные технологии, показательно: отторжение для него вызывает именно факт «кражи генов», включённых в состав индивидуальных тел, но не любое изменение/ мутация нормативного тела, ведь геронтологическую терапию - изменение ДНК для увеличения продолжительности жизни, Джон прошёл, и считает это, как мы видим по процитированному выше фрагменту, обязательной процедурой для всех людей из первоначального состава экспедиции - вероятно, для него результат такой процедуры не разрушает нормативные границы человеческого. Своего рода «культурный шок» Джон испытывает именно при столкновении с подрывом нуклеарной семьи и традиционных репродуктивных технологий: в этой конфигурации они оказываются в самом ядре политического для человека. Разворачивая содержание культурных представлений этого персонажа, мы подходим к вопросу концептуализации тела, которая оказывается различной в вопросе продолжительности ​личной​ жизни и в вопросе воспроизводства ​вида​.

Об (одном) различии в философии:
...сконцентрируемся на различии производства и воспроизводства, которое являет собой разные способы постановки внутреннего и внешнего. Так, производство представляет собой единичный факт, который оказывает влияние на систему - в логике производства появляются изобретения (как, например, ткацкий станок или машина Гутенберга); воспроизводство же предполагает не мимолётный взрыв, а размеренное, поступательное движение, поддержку и повторение - воспроизводство жизни, забота о ребёнке есть процесс, длящийся всю жизнь; построить дом - это произвести его, но чтобы дом жил, нужны повседневные практики, поддерживающие его устройство.


Задействуя понятие о каждом атоме своего тела как об объекте права, эти культурные установки срабатывают для первого и второго случая в разных измерениях политики. Если первый вписывается в либеральные представления о частной собственности (продолжительность жизни как ценность индивидуального благополучия), то второй (воспроизводство) подводит нас к следующему вопросу:

  • Какое политико-онтологическое состояние соответствует миру, в котором реализованы марсианские технологии эктогенеза?

Мы можем попробовать найти ответ в агентном реализме, развиваемом Карен Барад. Различные феминистские теории критикуют онтологическую субъект-объектную бинарность, критикуют метафизический дуализм за то, что представляемые как нейтральные онтологии на деле сводят различие к единству, к такой конфигурации, где Другой и другое/другие отстраиваются от Одного, единственного и, в сущности, неповторимого. Вопрос первичности того, что же стоит у истоков, рискует быть поставленным таким образом, что ответ на него уже заранее будет дан в виде статичной, неизменной структуры — основания — а именно она представляется проблемной для феминистской философии. Так, даже вопрос о том, какая форма угнетения первична: капитализм или патриархат, сам по себе настолько сложен, что не может быть ни поставлен, ни развёрнут в ответе таким простым образом. Карен Барад в её теории агентности материи удаётся дать один из ответов, сохраняющий сложность, присущую современным компьютерным системам высокого уровня абстракции (говоря это, мы знаем, что программное обеспечение находится в неразрывной связи с материальными носителями описываемых им процессов). Удерживая в голове материальность как совокупность дискретных элементарных единиц, присущих физическому представлению о природе вещей, Барад также указывает на природу такого понимания структуры реальности - она произведена определённым, прежде всего, человеческим (гуманистическим), мыслительным аппаратом. Как продукт этого аппарата, определённая модель реальности вместе с этим не теряет своей онтологической материальности-осязаемости, но обе эти стороны замешаны в общем процессе производства реальности, которая по Барад беспрерывно осуществляется материально-дискурсивно.


Возвращаясь к вышепоставленному вопросу, и к его прочитыванию через теорию гостеприимности Аристарховой, стоит теперь уточнить, что это гостеприимство есть ни что иное как процесс, который может быть осуществимым только при принятии онтологии как процесса, примером которой может быть онтология, предлагаемая Барад. Такое принятие не ограничивается мыслительным экспериментом (хотя при определённых условиях может существовать только в нём), а требует пересборки культурного и политического воображаемого и своего отражения в структурах социального. Исходя из гостеприимной модели отношений в репродуктивной политике, и необходимости такой гостеприимной модели в отношениях двух, которые при её принятии уже не являются фигурантами модели "Я-Другой", мы входим в зону культурного воображаемого, где отношения общества также изменяются, изменяются так, что наиболее близкой моделью из имеющихся у нас, описывающей это изменённое состояние, мы могли бы считать коммунизм. Коммунизм - это, помимо экономики - этика, при которой частная собственность отменяется на всех уровнях реальности, в том числе - в нашем понимании телесного.


Но если измениться радикальным образом — а радикализм действительно немыслимый заложен в этом слове «коммунизм» — должна модель производства общественного, не должно ли это изменение захватить и модель воспроизводства жизни? Может ли такое изменение произойти, не касаясь репродуктивных политик? Каким образом можно помыслить такую реконфигурацию и обойти назойливую рамку капиталистического реализма?

рациональная феминистская фантастика


Ирина Аристархова в своей книге «Гостеприимство матрицы» пишет о том, насколько глубоко в западной культуре укоренено не-гостеприимное отношение к беременности. Для того, чтобы переопределить это отношение необходимо разобрать те концептуальные основания, которые сейчас для нас значатся «общим местом», вписаны в повседневность до их неразличимости. Ревизия понимания полового различия Платоном, понимания гостеприимства Кантом, а затем Левинасом и Деррида, а также тщательное рассмотрение оснований современной эмбриологии включаются в проект Аристарховой по переопределению статуса «матери» и «плода». Проекты, подобные этому, то есть работающие с глубокими основаниями культуры для того, чтобы переопределись в ней статус женского субъекта, несомненно, задействуют как свой двигатель вопрос: ​Возможна ли альтернатива?​, — возможно ли иное прочтение «господствующего мифа», и как он будет вписан в предшествующую историю? В этой связи переосмысление далеко идущего культурного нарратива становится возможным благодаря сопровождающему его созданию мысленного пространства альтернативы, в чем принимает активное участие политическое воображение.


Научная фантастика как материал для плетения альтернативных историй, мышления альтернативных субъективностей и наделения субъектов, населяющих дистопические реальности, агентностью оказывается элементом, такое воображение активирующим. Однако, как нам кажется, одного воображения в разговоре о феминистской политике недостаточно. Его роль в том, чтобы перейти на такой уровень абстракции, который позволил бы говорить о более общем, чем локальное принятие какого-либо закона или переопределении статуса одной из телесных конфигураций. Материал научной фантастики используют в своих работах такие киберфеминистские теоретики как Донна Харауэй и Сэди Плант, и не только для того, чтобы черпать оттуда метафоры. Скорее перенесение действия в неземной ландшафт позволяет высветить властные отношения и значимые различия, распутать узлы, в которые они вплетены в нашей повседневности — это всегда «мысленный эксперимент», попытка взглянуть на сложившуюся культуру отчуждённо. Произведения Октавии Батлер и Урсулы Ле Гуин [&], будучи задействованными в создании инструментария для описания политической субъективности мира высоких технологий у Харауэй, демонстрируют простой тезис: политические формации человеческих цивилизаций находятся в прямой взаимосвязи с устоявшимися в них структурами пола и репродуктивной политикой.

Хироко Ай, вместо того, чтобы участвовать в диспутах о политическом устройстве социума, совершает переход в практикам, и тот же переход мы видим в разворачивании работы Аристарховой. Аристархова осуществляет его через двойной переход: в начале своей книги вводя в представляющийся нейтральным, а точнее - бестелесным, философский дискурс разговор об «эмпирических женщинах», а затем, сохраняя этот локальный уровень, переходит к универсальному, переключая внимание на практики заботы, выращивания, и беременности, в которых они задействованы, открывая дорогу и другим «не-эмпирически женским» агентам для включения в эти практики. Карен Барад, не останавливаясь на одном «дискурсивном» понимании материи в философии, также переходит к практикам[*] — актам и действиям материи: «Выбор перформативных альтернатив репрезентационализму переносит фокус с вопросов о соответствии реальности её описаниям (например, отражают ли они природу или культуру?) на вопросы о практиках, актах и действиях» [2].


Вопреки расхожему мнению о том, что феминистская философия занимает узкую область исследований, является чем-то находящимся за рацио, в теневой стороне мышления, чем-то периферийным, на деле именно она занимается вопросами повседневности и существования ​вообще​. В этом смысле проект Карен Барад схож с проектом Донны Харауэй в её тщательном внимании к разработке Стратегий Общеземного Выживания [iii]. Роман Робинсона — это, в ключе наших размышлений о политике, попытка ответить на вопрос о возможности альтернативы. Прежде всего он мыслит, несомненно, о политическом устройстве западной цивилизации, и с помощью наделения персонажей политической агентностью, возможностью дискутировать и таким образом решать, как сложится государственность на Марсе, проверяет на прочность модель западной демократии, сейчас ставшей почти мифической и представляющейся как утраченная возможность. Сюжет развития романа показывает, что предаваться меланхолии по поводу этой утраты не стоит — Хироко и её группа оказываются одними из немногих, переживших экологическую катастрофу, вызванную терраформированием, форсированным деятельностью появившихся на Марсе транснациональных корпораций. Одной лишь дискурсивности (буквально — обмена словами) не достаточно для поддержания жизни.


*Переход к практикам отмечает множество современных гуманитарных исследований.​ Становится важным не построить схему, через которую как через очки можно будет обозревать всё сущее, а постоянно вовлекать себя в практику описания действительности, с чуткостью принимать участие в этом эксперименте - результат которого так же важен, как и используемые в нём методы, но предмет которого уходит на периферию зрения. И если методов множество, то предмет — как у Аннмари Мол — множественен.
iii - об этом смотри, например, фильм Fabrizio Terranova Donna Haraway: Story Telling for Earthly Survival, 2016


Агентный реализм Карен Барад, и как мы хотим заметить, проект Аристарховой, через глубокое осмысление материи в культуре, биомедицине и в физике, явно критикуют демократическую модель политики и соотвествующий ей современный либеральный дискурс. «Считается, что атомизм начался с Левкиппа и был далее разработан Демокритом, приверженцем демократии, который также занимался исследованием ее антропологических и этических импликаций. Атомистическая теория Демокрита часто считается наиболее зрелой досократической философией, прямо повлиявшей на Платона и Эпикура, благодаря которым она просочилась и в Новое время. Атомистическую теорию принято считать краеугольным камнем современной науки», — пишет Барад [2]. Индивидуализм, лежащий в основе демократии - и соотвествующий ему атомизм в науке, подвергаются основательной критике у Барад через теорию атома Бора. Атом теперь не отделён от материи как неделимая, то есть статичная сущность, его границы не соответствуют представлениям о его границах, определённых человеческим познавательным аппаратом в ходе развития науки. Границы и познавательного аппарата, и объекта познания по Барад находятся в положительной обратной связи, постоянно (ре)конфигурируются, выделяя от ситуации к ситуации те из них, которые, оказываются значимыми, то есть задействованными в материализации процесса познания. И снова, именно индивидуализм, задающий отношение мать-дитя через аппарат права, препятствуя образованию симбиотических отношений между многими выращивающими и заботящимися, ставится под удар концепцией гостеприимства. Поэтому у нас есть основания считать политическую формацию, основывающуюся на общностях, а не на индивидах, более адекватной для становления значимыми (mattering) отношений гостеприимства.


& - См. трилогию Батлер «Ксеногенез» и практики деторождения расы Оанкали, которые находятся в прямой взаимосвязи с радикальной имманенцией их существования, а у Ле Гуин книгу «Левая рука тьмы» и извращённость статичного пола и захватнических интенций человеческого вида в глазах гетенианцев.
[2] Карен Барад. Агентный реализм. Как материально-дискурсивные практики обретают значимость - - Опыты нечеловеческого гостеприимства: Антология. М.: V-A-C press, 2018 - стр. 46.

***


Возможно, коммунизм, о котором речь шла в этой статье, предполагает материализм пост-реалистический. Это не прямолинейный материализм, который опирается только на политику факта, а тот, который смело опирается на неизвестное и ставит перед собой задачи невыполнимые. Его рациональность в открытости вариантов становления.

Текущей задачей становится преодоление реалистического материализма атомов и индивидов. Он реалистичен, поскольку подчинён тождественности: в нём один соответствует одному. Няня не может быть матерью, поскольку няня=няня, мать=мать (что бы они не делали), нельзя трансформироваться, быть и тем и тем одновременно. Пост-реалистический материализм состоит из научной фантастики и движущейся материи. Опровергая старую разграничительную рациональность картезианского типа, он вводит новую рациональность, функционирующую на разнородных уровнях одновременно — и там, и там, — и локальное, и универсальное.