Сердце

У меня был он. Крутёж.

У него были глаза цвета летнего неба после дождя, и он пах мятой, растущей у ручья, и чем-то горьковатым, чего я сперва не понимала.

Его цинизм был щитом, который я научилась обходить. Его грязные шутки заставляли мои уши гореть, но смех вырывался против воли. Мы тренировались бок о бок, и в его движениях была хитрая грация, которой мне, когда-то неуклюжей лисе, так недоставало. Я ловила его взгляд на себе, когда он думал, что я не вижу. В нём было некое напряжение, будто тетива лука, натянутая до предела.

В один момент небо в его глазах помутнело. Он стал смотреть сквозь меня, в какую-то пустоту за моей спиной. И в эти моменты из него вырывался кто-то другой — с когтями, оскалом, хриплым рыком. Первая оплеуха оглушила не болью, а предательством. Воздух вырвался из лёгких, но не крик. Я молчала. Молчание казалось мне верностью. Любовь, которая уже пускала корни в моём сердце, учила меня терпению. «Он не виноват, — шептала я себе, прижимая лапу к щеке. — Он не там, где я».

Когда я стала старше, я осознала эту любовь во всей её полноте. Это было тёплое, тяжёлое чувство, как шкура после дождя. Он, казалось, отвечал взаимностью. Его прикосновения, когда он был «здесь», были нежными, а слова — колючими, но искренними. Мы были вместе. И тогда во мне проснулось иное чудовище.

Нимфомания пришла не как страсть, а как голод. Всепоглощающий, стыдный, жгучий голод. А его слова стали тем горнилом, где этот голод раскалялся докрасна: «Ты никому, кроме меня, не нужна. Лишь только мне».

Его слова прорастали в мозг ядовитыми корнями. Я бросалась доказывать их ложь. Бегала к другим котам — к сильным воителям Грозового, к быстрым охотникам Ветра. В их объятиях искала не наслаждение, а опровержение. Искала взгляд, в котором увижу себя не чудовищем, а желанной. Но находила лишь мимолётный интерес, любопытство к «диковинке». А после — всепоглощающую пустоту, большой стыд и ужасный, неумолимый путь обратно, к нему.

Я сбежала в Грозовое племя, разбитая, но жаждущая другой правды. И встретила его. Ласкового. Заботливого. Того, чьи слова не кололи, а гладили. Чей взгляд не буравил, а ласкал. Он видел во мне не лисицу, не диковинку, а просто меня. Мы мечтали об убежище в племени Ветра, о новом начале. Я впервые задышала полной грудью, поверив, что корни отравленной любви можно вырвать.

Предательство в племени Ветра было тихим и смертельным. Не ссора, не когти. Просто холодное равнодушие. Он даже не посмотрел на меня, когда уходил, а я смотрела. Когда он ушёл, я почувствовала, будто подо мной треснул лёд. Не больно. Просто внезапно нет земли. И ты падаешь внутрь себя бесконечно долго.

Слова Крутежа прорвались из памяти, как трупья из-под земли: «Никому не нужна. Никогда. Кроме меня». Они оказались пророчеством. Мир опрокинулся. Страх, леденящий и тотальный, сжал внутренности. Отчаяние стало единственным спутником. И снова бегство. От себя. В чужие объятия — временные пристанища.

И тогда Крутёж пришёл. В племя Ветра. Я почувствовала облегчение. Ужасное, постыдное облегчение.

И я снова поверила. Потому что он никогда не предавал меня равнодушием. Он предавал болью, но боль — это доказательство, это аффект, это внимание. Он бил, но потом вылизывал раны. Значит, любил? В нашей извращённой вселенной это был единственный понятный мне язык любви.

Цикл повторился. Мои побеги. Его ярость — синяя, слепая, всесокрушающая. Потом раскаяние, шёпот в темноте. И снова ложь, которую мы оба выбирали вместо пустоты.

Но тот раз... был иным.

Я вернулась, пахнущая дымом и чужим котом. Имена стирались, оставался лишь горький привкус саморазрушения. Он сидел в нашей пещерке, тело сведено судорогой. Каждая мышца дрожала. Воздух застыл.

«Где была?» — голос был тихим, шипящим, как вода на раскалённых камнях.

«У ручья. Рыбу ловила», — солгала я, и предательская дрожь пробежала по хвосту.

Он поднял голову. Его синие глаза, обычно мутные, горели теперь чистым, ледяным пламенем ярости. Зрачки — булавочные уколы. Он медленно встал, хвост метался, как плеть.

«Лжёшь».

Это был не крик. Это был приговор.

Мир сузился до его глаз, до блеска когтей в тусклом свете. Резкий рывок — он был неестественно быстр. Вспышка боли — острая, ослепляющая, жгучая полоса по горлу.

А потом… пламя в его глазах погасло. Ярость схлынула, оставив лишь пустоту. Он отшатнулся.

Он подошёл ко мне, его язык, грубый и тёплый, заскользил по ране. Его лапы дрожали, когда он прижимал к горлу холодный, влажный мох.

«Я больше не буду. Никогда», — шептал он, обнимая меня, прижимая мою окровавленную шею к своей груди.

Я чувствовала стук его сердца. Чувствовала его дыхание в своей шерсти. И снова — эту старую, усталую ложь, витающую в воздухе между нами, густую, как кровь. Он снова лгал. И я снова хотела верить.

Потому что в этом цикле боли, лжи и покаяния было что-то ужасно знакомое. Что-то, что заменяло мне дом. Что-то, что доказывало, что я существую. Даже если существование это — нескончаемая буря, в которой я родилась и, видимо, обречена умереть.