Близкие

Меня тянуло к ней странно и необъяснимо. Словно мы уже встречались раньше — не здесь, не в этих горах, а где-то глубже, дальше, раньше. Будто однажды уже сидели рядом в сумерках, слушая одинаковый ветер. Может быть, прожили одну жизнь по соседству. Или две. А может, и больше — столько, сколько нужно, чтобы чужое присутствие вдруг начинало казаться родным без всякой причины. 

Веночек зацепил меня сразу. Он был красив — в силе, в крупных линиях, в уверенной тяжести тела. И при этом он держался спокойно, почти холодно. Не отстранённо, а именно сдержанно. Хотелось понять, есть ли под этой ровной поверхностью что-то большее. Я пыталась играть — лёгкий флирт, намёки, почти шутка. А он отталкивал. И, наверное, именно это только сильнее разжигало интерес. Не отказ как таковой, а его форма — ровная, уверенная, будто он заранее решил, что не станет вовлекаться. А мне хотелось проверить, насколько это решение крепкое. 

Крутёж оказался из тех, кого невозможно понять сразу. Сначала — колкие шутки, сказанные будто между делом, иногда почти нарочно грубо, что я не сразу понимала, смеяться ли мне или просто молчать. Но меня почему-то именно это не отталкивало. Наоборот — в его резкости жило что-то живое, настоящее, не прикрытое вежливостью. Мог внезапно разозлиться из-за пустяка, посмотреть так, словно я сказала что-то совершенно невыносимое, а через короткое время уже стоять где-нибудь в стороне и сражаться с пнём так серьёзно, будто тот действительно посмел его оскорбить. 

С Призраком я встретилась там, где обычно не до спокойных разговоров — на боевом турнире. В его бою не было лишнего — движения точные, уверенные, даже красивые по-своему. А потом оказалось, что вне поединка он совсем другой. Довольно милый — спокойнее, мягче, чем можно было ожидать после боя. В его словах не было напряжения, только лёгкость, от которой разговор складывался сам собой, без усилий. И, наверное, именно это зацепило сильнее всего. Интерес, появившийся сначала из-за красивого стиля боя, остался уже из-за него самого — из-за этой спокойной манеры говорить, из-за мягких интонаций, из-за ощущения, что рядом неожиданно легко. 

Рядом с ним быстро появилось то редкое чувство, когда в бою не приходится оглядываться с тревогой. Мы прикрывали друг другу спины. Хотя, если быть честной, чаще именно он прикрывал мою. Пока он удерживал соперника, принимал на себя давление и не давал кольцу сомкнуться, у меня оставалось пространство для ударов — быстрых, точных, один за другим, пока противник оказывался зажат и терял возможность выбраться. Со временем это стало больше, чем просто слаженность в бою. Он стал товарищем. Тем, кому можно доверить не только спину на поле, но и собственное спокойствие рядом. 

Рядом с ним всегда держалось лёгкое влечение — спокойное, не требующее объяснений, но устойчивое, как тёплый след, который не исчезает даже спустя время. Крестовник умел оставаться спокойным так, словно в мире вообще не существовало ничего, что стоило бы тревоги. Будто ни спешка, ни чужие слова, ни перемены не могли по-настоящему его задеть. И, кажется, он понемногу пытался передать это мне. Не словами — скорее своим присутствием, привычкой не делать резких движений, тем, как легко он относился к тому, что я сама порой переживала слишком глубоко. От этого становилось легче. Но не всегда.