Наивные рассказы

Мальчик хочет

Я такой: "Давай, провожу?" А она: "Ну проводи".  Я не ожидал вообще.

Идём, молчим. 

Она из параллельного. Класса в смысле, а не мира. Хотя... у неё есть си-ди плеер, модные кеды, она отличница. Почти из параллельного мира. Не знай, как меня вообще угораздило подкатить к ней. Но она, блин, красивая очень. Не смог сдержаться. 

Надо бы поболтать, а то подумает, что я дебил.

— Какая музыка тебе нравится? — спрашиваю. 

— У меня любимая песня "Мальчик хочет в Тамбов". Знаешь? 

Почему, она именно эту песню назвала? Типа, я мальчик, и я чего-то хочу? А чего я хочу? Просто проводить. Ну посидеть рядом на скамейке. Не знаю, сидят ли такие красотки на скамейках? Я не видел. 

— А тебе какая музыка нравится? — спрашивает она. 

И улыбается, такая. Заигрывает что ль? 

— А мне, — говорю, — саундтрек из Мортал Комбат нравится.

Молчим опять. Только изредка наблюдениями делимся. Типа: "о, смотри, голубь в луже". Как-то не идёт разговор, короче.

— Вот и пришли. 

Капец. Пришли-то мы на Южный. Тут отморозков, говорят, тьма. Знал бы, что она тут живёт, зассал бы её сюда провожать. Хотя... всё равно бы пошёл, очень она красивая, крышу сносит. Ну и в целом она приятная личность. 

— Ты тут живёшь? — уточняю на всякий случай. 

— Ага. На третьем этаже. Вон моё окно. 

— Ясно. А это новый дом, да? 

— Не знаю. Он всегда тут был. 

— А, ясно. 

— Спасибо, что проводил. 

— Тебе спасибо. Ну, в смысле.. что проводилась.  Я это...  могу завтра, если что, прийти. 

— Зачем? 

— Ну в смысле... если хочешь. 

— Мы завтра на дачу уезжаем. 

— А, ясно. 

— А в воскресенье вечером дома буду, но... уроки. Много задали.

— А, ясно. Я тогда... обратно пойду сейчас. 

— Ладно. Пока. 

Весь оставшийся вечер я приставал к брату, чтобы он научил меня играть на гитаре песню про Тамбов. 

— Если хоть пальцем гитару тронешь, башку оторву! 

Кое-как дождавшись воскресного вечера, я тихонько взял гитару брата, и пошёл на Южный. 

Встаю под её окном, и начинаю петь. Получается так себе, если честно. В этой дурацкой песне сложный момент есть. Там надо быстро говорить "чики-чики-чики-там". А у меня так быстро не получается. 

— Э, придурок! 

Это отморозки Южного. Вот они, идут. Злые, блин. Один даже лысый. 

— Ты с какого района, петушара? 

И вот в моё лицо летит кулак лысого. Ну, думаю, всё, смерть. Ладно.... не они, так брат бы за гитару убил. 

А она даже не выглянула в окно, когда я пел. Так что и смысла жить особо нету. Петь не умею, играть не умею, си-ди плеера нету, отличником не стал... на что я вообще рассчитывал? Ну хоть рядом с ней маленько прогулялся. Хорошо было. 

Ладно, убивайте, я готов. 

И вдруг слышу... с высоты льются звуки моей любимой песни! Поднимаю взгляд на третий этаж. А там она! Поставила на подоконник колонки музыкального центра и врубила мою любимую! Мортал Комбат! 

Это знак! Она меня поддерживает! Ох, как я их всех... нет, я конечно сильно "бруталити" отхватил, но боролся прям отчаянно. Лысому нос сломал. Другому тоже полюбас что-то сломал. 

Лежу на земле, умираю. Истекаю кровью как герой. И тут она, как ангел надо мной. 

— Жив? Пойдём, умоешься. 

— А родители твои не против?

— Папа за тебя болел. Вон он, в окно машет. Я просила его помочь тебе, но он сказал, что ты неплохо справляешься. 

А квартирка-то у неё уютная. Пахан весёлый. 

— Ну что, герой, чай будешь? 

— Да я не пью... спасибо. 

Умылся. Она мне пластырём раны залепила. 

— Ну ладно. Спасибо, что это... и вообще. Я пойду тогда, наверное.

— Мы сегодня в прокате Терминатора-2 взяли. Ой, ты уже смотрел, наверное?

— Ни разу в жизни. 

— Ну тогда, если хочешь... И... раны заживут, пока кино. 

Наверное, я всё-таки умер, и это рай. В жизни такого счастья не бывает. Я вот хотел с ней посидеть, а теперь это исполнилось. Да ещё и с терминатором. Полюбас рай, в жизни девочки вообще терминатора не смотрят. Умер я.Ну и пусть. Зато счастлив в первый раз в жизни... А раз я уже умер, то и терять нечего. 

— Давай встречаться? — шепчу ей на ухо. 

— Давай, — говорит. 

Ох, не думал, что счастье это так круто! Даже ожить захотелось. 

Как я стал предателем

Ромка хороший парень, но врун. "А у меня дома обезьяна есть" — говорит. 

Он это из зависти сказал. У меня-то и тритоны, и рыбки, и змея, два кота, собака. Попробуй переплюнуть. Вот он и выдумал обезьяну. 

Он в обезьянах-то не понимает ничего. 

— Какая у тебя обезьяна? — спрашиваю — мартышка, макака, гиббон, шимпанзе, игрунка, горилла, орангутанг, капуцин?

— Обычная, — говорит.

— Чем кормишь?

— Бананами.

Пфф... Какая поверхностная ложь. 

— Не веришь, пошли ко мне, покажу. 

— Пошли, — говорю. 

— Только я далеко живу. 

Живёт он и правда далеко. Сначала я подумал, что он водит меня за нос. Поводит, поводит полтора часа, потом скажет, мол, заблудился. 

Но нет, пришли. 

— Подожди у калитки, сейчас я вынесу. 

Через десять минут выходит. Говорит, что родители дома, и они не разрешают выносить обезьяну на улицу. 

— Давай в следующий раз, когда предков дома не будет. 

На выходных я пошёл в лес выгуливать Берту. Берта — это юная лайка. Ромка увязался за мной. На самом деле он не столько со мной пошёл, сколько с Бертой. Он в неё давно влюбился. 

Берта показала Ромке, чему я её научил: давать лапу, лежать, сидеть, приносить палку. 

— А я обезьяну научил яичницу готовить, — говорит Ромка. 

Не своего ли младшего брата он называет обезьяной? 

— Круто, — говорю, — а Берта так никогда не сможет. 

— Обезьяна лучше собаки, — кивает Ромка

На обратном пути мы переходили ручей по мостику. У Берты подкосились лапы, то ли от усталости, то ли от страха. Она боится воды. Задними лапами она оказалась в ручье, передними держалась за мостик, жалобно скулила. 

Смотрит мне в глаза, просит помочь. 

До дома нёс её на руках, она прятала глаза, притворяясь спящей.

— Давай по очереди её носить, — предлагал Ромка. 

— Я сам. 

Дома мама сообщает мне неприятную новость. Как, порой, внезапно меняется жизнь. Или это только кажется неожиданностью, потому что как тебе девять, и ты не замечаешь каких-то предпосылок. А потом тебя ставят перед фактом, и ты никак на это не можешь повлиять. Потому что тебе всего девять. И ты делаешь вид, что с пониманием относишься к новым жизненным обстоятельствам, а потом закрываешься в спальне и плачешь в подушку. 

Ромка никогда не был таким другом, с которым можно искренне поделиться своими переживаниями. Но в этот раз мне нужен был только он. Я позвал его в лес гулять с Бертой. В этом-то он никогда не откажет. 

Берта весело бегала по опушке. Увидела затянутое ряской озеро. Она ведь не знает, что такое ряска. Побежала туда, думала, что это продолжение полянки. Прыгнула прямо в воду, очень испугалась. 

— Плавать умеешь? — спрашиваю Ромку.

— А ты нет? 

— Нет. Иди, спасай Берту. 

Сидим на берегу. Ромка вытирает мокрую шерсть Берты своей рубашкой. 

— Ром, давай меняться? Ты мне обезьяну отдашь, а я тебе Берту. 

— Давай, — слишком быстро и радостно отреагировал Ромка. Потом решил разобраться:

— А почему ты так решил? 

— Обезьяна лучше собаки, — не искренне признаюсь я. 

— Ну да...Может, тогда ты к собаке ещё что-нибудь добавишь? 

— Все комиксы про Черепашек могу отдать. 

Когда мы дошли до дома Ромки, он снова попросил подождать у калитки. Я сел на колени перед Бертой. 

— Прости меня, Берта. Мама вчера сказала, что мы опять переезжаем. Далеко-далеко. Я правда уговаривал взять тебя с собой. Но... понимаешь, мы там будем жить не в доме, а в маленькой квартирке... Ромка хороший. Не очень, конечно, хороший, но... лучше меня Простишь меня? Я тебя очень люблю. У тебя всё будет хорошо. 

Ромка выходит, мнётся нерешительно... 

— Обезьяна сбежала походу... нигде найти не могу

— Ладно. Когда найдёшь, отдашь. Пока тогда только Берту тебе оставлю, а комиксы потом. 

— А, ну давай. Я как найду, сам тебе домой её принесу. 

— Договорились. 

Когда я в последний раз посмотрел в глаза Берте, я понял, что она не простила. Её лай за моей спиной уже много лет звенит в ушах. Этот звон мне напоминает о том, как я стал предателем. 

Сломанный 

Она спросила Матвея, копит ли он на квартиру. Матвей сказал:

— Начал было копить, но пришлось купить кроссовки. 

Она засмеялась. И тут Матвей понял, что хочет смешить её всегда, а не только по пути до остановки. Матвей хочет смешить её дома — перед тем, как пойти на работу; и вечером, на кухне. И в спальне, перед тем, как уснуть. 

Сможет ли Матвей так часто шутить? Об этом он не хотел думать. Матвей думал о том, чего хотел. 

— Хочешь завтра погулять по набережной? — спросил Матвей, и не заметив в её взгляде отказа, добавил уточнение, — со мной 

Хотела ли она погулять завтра по набережной с Матвеем — никто не знает. Но она согласилась. Несмотря на то что завтра выходной, и можно прекрасно провести время без Матвея. 

Матвей работал в библиотеке. Она тоже. Он — на выдаче, она — в архиве. 

Два месяца назад они вместе пошли на обед. И там они впервые заговорили друг с другом. 

Раньше не получалось поговорить, потому что если требуешь от людей "т-ссс", то и сам, будь добр — т-ссс. 

В кафе они поняли, что уже многое знают друг о друге. Матвею нравилось то, что он знает о ней, а ей нравилось то, что она знает о нём. 

Вот что знал Матвей о ней: 

Она любит черно-белые фильмы про вампиров

Она пьёт чай с шиповником, добавляя половину ложечки сахара

Она мечтает о путешествии в Германию

А вот, что она знала о Матвее:

Он любит смотреть фильмы про экзотических животных

Он мечтает о путешествии во времени

Он нервничает, когда что-то ломается

Теперь они каждый день вместе обедают. Матвею нравится смотреть, как она долго мешает ложечкой чай, но не всегда нравится, что она говорит. 

Однажды Матвею не понравилось, что она сказала это: 

— У моего бывшего кривые руки. 

Матвею не хотелось знать, что её трогали кривые руки. 

Ей же нравилось, как Матвей смотрит на её руки, но не нравилось, как он смотрит на некоторые вещи. Например, как он смотрит в будущее: 

— А что плохого в этой работе? — говорил Матвей, — мне нравится работать библиотекарем. 

Мне тоже, говорила она. Но это ведь не будущее. 

Матвей не знал, что ответить, поэтому немного подумал. А потом сказал: 

— Верно. Это настоящее. 

Она улыбнулась. 

И в тот день, после работы, они вдруг обнаружили, что им по пути возвращаться домой. То есть Матвею нужно было в другую сторону, но он понял, что ему гораздо удобнее идти сначала к её остановке. 

Встретились на набережной. 

Матвей сегодня оделся как-то особенно. А она, как обычно. 

Городская набережная вымощена ямами, это внесло в прогулку напряжение. Матвей хотел посетовать на ответственных за ямы, но удержался: так разговор уйдёт в политический дискурс. А хотелось романтики

Матвей спросил её про хобби. 

Она рассказала, что ищет объявления "Отдам даром. Не работает". Например, находит сломанный магнитофон. Забирает его и ремонтирует. 

— Мне нравятся никому не нужные вещи делать нужными для меня, — сказала она, и в сердце Матвея затеплилась надежда

— Хочешь посмотреть мою коллекцию? — спросила она. И в сердце Матвея затеплилась вторая надежда. 

Она живёт в двухкомнатной квартире. В маленькой комнате она хранит свою коллекцию. Матвею нравилось, как она рассказывает про эти вещи.

Матвей не знал, как долго он слушал её. Но хотел бы ещё.

— Неужели ты своими руками всё ремонтируешь?

— А чьими ещё? — смеялась она. А Матвей боялся признаться, что его-то руки растут из другого места. 

Матвей подумал, что как мужчина —  он должен уметь ремонтировать вещи. Но не умеет. Он сломанный мужчина. 

— Надо же как быстро стемнело за окном, — сказала она

Матвей всё понял. 

— Да, пойду

На пороге Матвей посмотрел ей в глаза. 

— Хочешь в кино? 

Она улыбнулась. С сожалением. 

— Ты хороший парень, Матвей. Увидимся на работе 

Спускаясь по лестнице, Матвей не знал, что плохого в том, чтобы быть хорошим. 

Невеста

Глядя в зеркало Лёва злился на своего отца: "Это от него мне досталась такая рожа"

— Ты сердишься на меня? — спросила Нина, уловив настроение своего жениха

— Не на тебя, — говорит, и глянул на часы, — придут минут через пятнадцать. Будь готова к тому, что ты им не понравишься

— Главное, чтобы я нравилась тебе. Я тебе нравлюсь? 

— Мне с тобой хорошо

— Ой, как приятно! Хочешь, я тоже сделаю тебе приятно? — сказала Нина, потянувшись к его ремню

— Нина! — нервно одёрнул её Лёва, — постарайся вести себя прилично! 

Лёва посмотрел в глаза Нины, и осознав, что она ничего не поняла, обречённо добавил:

 — Впрочем это не важно. Ты всё равно им не понравишься

Лёва рухнул на диван в каком-то отчаянии: "Дурацкая затея с знакомством с родителями... почему они не хотят оставить меня в покое...."

А ведь Лёва почти забыл о том, что он жалкий неудачник, урод к тому же

Полгода он был счастлив. Каждый день с работы его встречает любимая женщина модельной внешности. Его-то, Лёву, этого никчемного толстячка! Нашлось ведь в этом мире существо, искренне его полюбившее

Именно от Нины Лёва впервые в жизни услышал "Я тебя люблю!". И в словах этих было столько искренности, что Лёва тогда расплакался и обнял эту женщину. И она его обняла нежно-нежно. И не стала смеяться над его слезами, не назвала его нюней. И подарила чудесную ночь

Все эти полгода Лёва каждый день слышит нежные слова любви от этой женщины, и в этих словах никакой корысти или хитрости, абсолютная искренность 

Лёве даже стало привычно быть любимым. Он уже готов был сам полюбить себя. Пару раз он увидел в зеркале милого симпатягу

Конечно, всё это время звонила мать, напоминала Лёве о том, что он неудачник и какой-то несуразный, и никогда не найдёт себе хорошую жену

Лёва не хотел никому, особенно родителям, рассказывать о своём счастье, но не выдержал в итоге, ляпнул:

— А я женюсь! У меня невеста красавица... 

Ну и дурак. Правильно говорят, счастье тишину любит

Звонок в дверь. Пришли. Неуклюжая возня у порога, упрёки матери к цвету обоев, упрёки бегемота-отца к тесной прихожей...   

— Ну где невеста, показывай? — наконец приказал отец своим бурлящим чудовищным голосом

Лёва, опустив голову, вялым жестом пригласил родителей пройти в гостиную

Красавица Нина послушно стояла посреди комнаты

Лёва вчера купил ей приличное платье, сам надел его на свою избранницу. Сам же и заплёл ей косу. И в целом, Лёва сейчас гордился своей красавицей. Хоть и понимал, что родители вот-вот поднимут крик. Буквально через секунду, как только отойдут от первого шока

— Лёва, сынок, — зашептала побледневшая мать, не отводя взгляда от Нины, — это что такое?

— Не что, а кто. Её зовут Нина. Моя невеста

— Ты с ума сошёл, сынок? — мать посмотрела прямо в глаза Лёве, так пристально, будто пыталась отыскать во взгляде сына хоть каплю сознания

— Я люблю её, мам. И она меня любит. Искренне, правдиво. И никогда не предаст, не изменит. Хозяйственная, если хочешь знать... готовит, убирается, стирает... всё, что для тебя важно. И любит. Всё, что важно для меня

Отец молча плюнул ядом на пол и пошёл обуваться. Мать так и застыла, всматриваясь в глаза сына

— Пошли отсюда! — прорычал из прихожей отец, — я тебе говорил, что он извращенец! А ты не верила. Пошли домой! 

Мать стыдливо отвела взгляд от сына. Больше она не смотрела на него

Лёва не пошёл их провожать. Он понимал, что противен им

— Я им не понравилась? — спросила Нина

— Не важно Главное, что я тебя люблю

— Хочешь, займёмся любовью?

— Не сейчас, Нина. Просто обними меня нежно-нежно, как ты умеешь

— Мне нравится тебя обнимать

— Понимаешь, родители слишком консервативны. Они к смартфону-то только недавно привыкли. Ничего, и к тебе привыкнут, милая. Пока им слишком сложно поверить, что такую как ты можно любить. И слишком обидно им осознавать, что у тебя тоже есть сердце, и оно побольше, чем у них

Когда-нибудь нам позволят быть счастливыми. А пока: тс-с-с... больше никому не скажем, что я тебя люблю

— Скажи, ты любишь меня? — спросил Лёва после затянувшейся паузы

Нина не отвечала. Её операционная система решила обновиться

ЦУМ

Жена заладила" "В Москву, в Москву". Ну пообещал к годовщине. Накопил кое-чего. Ну и погнали, что ж теперь. 

Пришили к трусам карман, туда — накопленное. 

Казанский вокзал. Ну и дворец! Надо было тут свадьбу играть, ох какие бы фотографии были!

— Ну не глазей так, — шепчет жена, — а то как из деревни. 

Лезем в метро. Народу-то! У нас и на День города столько не набирается. 

Вон паренёк стоит в оранжевой шляпе, в ковбойских сапогах и с тростью в руке. И никто на него не глядит. Я жену в плечо толкаю, говорю, мол, гляди какой попугай. А она мне: "ну не тычь пальцем". 

Ничего себе не тыкать... У нас бы такой денди даже со двора не вышел, там ребята на скамейках ох как бдят, дресс-код города требуют соблюдать.

Вышли к Большому. Не Казанский вокзал, конечно, но тоже красиво. Пофотографировались, и дальше. 

— ЦУМ!  — кричит жена, и тянет за руку. 

— Да ну, успеем, — говорю. 

А ей приспичило, и всё тут. Так мы даже не умылись с дороги. 

— Пойдём, — говорю — в гостиницу сначала, рубашку хоть погладить надо. 

Нет, тянет. Подходим к дверям, а я аж вспотел: "Вдруг меня не пустят, вот же стыда не оберёшься". 

На входе здоровенный охранник стоит. Без сканворда даже. Я голову склонил, говорю, мол, здравствуйте. Он и ухом не ведёт. Проходить-то можно, нет? Хоть бы намекнул. Ну вроде не колышется, идём. 

Огоньков-то тут! Поди, весь бюджет моего города на один свет тут истрачено. 

А жена уже туда-сюда глазками... Нет, главное, только глазки бегают, а голову-то ровно держит. Спину выпрямила, подбородок к потолку. А глаза-то навыкате, я ж вижу. Я говорю: "Ты только не трогай ничего"

— А ты перестань на продавщиц таращиться! 

Да какие ж это продавщицы? Продавщицы — это у нас, на базаре. А тут модели. Дочери каких-то богатеев, наверное. Попробуй-ка устройся сюда с улицы. Интересно, какая тут зарплата у них? Тыщ пятьдесят, поди. Вон как стоят, вон как красуются. Конечно, с такими зарплатами, отчего ж не красоваться. 

А глаза-то отводят. Не потому что я женатый, а потому что я-то для них — грязь. Ботинки у меня с вьетнамского магазинчика, рубашка оттуда же. Они-то сразу видят, что я не их поля ягода. Вот и отводят глаза, стыдно на такого смотреть. И вижу я, как жалко им жену мою. Она ведь красавица, а ходит в ситцевом платьице с колхозного рынка. А ведь такую красотку любой богач бы на руках носил, и каждый день бы в ЦУМ водил. Да не как в музей, а по делу. 

И мне вдруг за жену стало стыдно. За то что она с таким чмом под руку идёт... 

А красавица моя ненаглядная увидала сумочку.  Ах какая, говорит, прекрасная сумочка! А цена-то! У нас квартира меньше стоит. Клянусь! Такая цена за сумочку. 

— Сюда даже телефон не влезет, — говорю, — ну не трогай руками-то! 

И чего-то мы слово за слово, туда-сюда... До гостиницы уже молча едем. 

Вот и пожили. Мне уж сколько?.. многое уж позади, а таких деньжищ как не видал, так и не увижу, наверное, никогда. Не повезло красавице моей... не повезло. Думала, наверное, мало-помалу, да смогу, ради неё-то... А я бы и рад, и стараюсь вроде, а всё никак. Какая уж там сумочка, на поездку-то кое-как скопил. 

А другим-то мужья покупают всякое. Даже без повода. А у меня и повод есть, и любовь большая, а денег нет. Кто виноват-то? Я и виноват. Не сдюжил. 

Уйдёт. Ох, уйдёт от меня. И правильно сделает ведь. 

Так и лежим молча. И вдруг она мне: "Спишь?". А я и сказать не могу ничего, потому что ком в горле застрял. А она меня обняла просто. И всё. 

Может, и не уйдёт? Может сгожусь ещё? Верит ведь. Может, и мне поверить в себя, не знаю. Она ведь умная, красивая, самая лучшая на всей Земле. Не могла ведь она ошибиться. 

—  Хочешь, — говорю — тут останемся? Зарплаты тут, наверное... тыщ сто. Два года, и сумочка. 

— Дурачок ты, — говорит, — давай спать. Завтра с утра поведёшь меня гулять. 

Надо сейчас что-то важное её сказать.Извиниться за своё поведение в ЦУМе? Или опять обещать чего-нибудь? В ресторан завтра, это понятное дело... но надо бы ещё что-то. Цветы, дело ясное... Ох, дурак я, дурак... какой дурак. Я ж совсем забыл сказать ей!

— Я тебя люблю! 

Непутёвый

Обычно не подслушиваю, но когда этот мужик с подбитым глазом начал терять свой путь, я прислушался. 

Плацкартный вагон поезда "Москва - Уфа". По полу расползлись лужи от растаявшего снега с ботинок. 

Поезд тронулся, но безмятежность пути ещё не заступила на смену. 

Чай себе ещё никто не налил, всех держит в напряжении поступь проводницы: повторная проверка документов — ей нужно убедиться, что мы остались прежними. 

Кто половчее, успел уже обтянуть засаленные матрацы свежей простыней. Пассажиры пытаются привыкнуть к уюту плацкарта. Все, кроме мужчины с подбитым глазом. Он даже не снял куртку, и ни разу ещё не присел.

Я пытаюсь вцепиться в буквы на страницах раскрытой книги. Но мужчина мечется рядом, пыхтит, выразительно проживает трагизм своего бытия, умаляя все мои усилия отгородиться от поездной суеты. 

Мужчина встревожено ходит по вагону взад-вперёд. Если бы ему было не пятьдесят лет, а, скажем, пять, я бы решил, что он потерял маму. В обрамлённых фингалами глазах - паника и растерянность. 

К уху мужчина плотно прижимает смартфон, так внимательно прислушиваясь к гудкам, будто в них зашифрован ответ: кто он, и куда ему идти. 

Мужчина дважды пытается сесть не на своё место. А абонент, тем временем, не отвечает. Мужчина набирает снова. Ставит на громкую связь, потому что устал прижимать телефон к уху. 

В этот раз абонент берёт трубку. 

— Ну чего? — уставшим, сдержанно раздражённым голосом отвечает женщина. 

— Ну я сел. Еду, — говорит мужчина, отчаянно пытаясь уловить на том конце провода хоть каплю ласки. 

— Куда едешь? 

— В Учалы. К тебе. 

— И зачем?

— Ну так... к тебе же. 

Пауза. 

— Как Новый год отметил? В Москве? — спрашивает женщина.

— В Москве. Посидели маленько.

— Вот и ладненько. А ко мне не едь. Ладно?

— А я уже еду. 

— Не надо. 

— Как это?

— Ну вот так. 

Пауза. 

Мужчина будто уже слышал всё это, но думал, что это случилось во сне или в пьяном бреду. А теперь наяву.

— Ничего не понимаю, — говорит он. 

— Ну а чего непонятного? Взял у меня денег, уехал куда-то. Я ждала, ждала. А ты там где-то... Зачем едешь-то?

— Ты из-за денег что ли? Я верну. 

— Не в деньгах дело... 

Пауза. Мужчина отчаянно мерит шагами вагон, опустив глаза в пол, будто выронил где-то тут нужные слова, и теперь никак не может их найти в этой сырой полутьме плацкарта. 

— А я в глаз получил за тебя, — говорит он.

— Непутёвый ты. 

— Так я не нужен тебе что ли?

— Не обижайся. Давай просто друзьями останемся. А муж у меня такой уже был. Пил, бил. Хватит. 

— Я плохой что ли? Я бил разве?

— Взял, уехал... а помнишь, ночью встал надо мной, и стоишь? Я глаза открываю, не знай чо думать: ударишь или чего? Нет уж, спасибо. Никаких свадеб. Ну сам подумай... представь, хотел бы ты своей дочери такого мужа, как ты? Хотел бы ты себе такого зятя? Давай просто друзьями останемся. Ты не обижайся. 

Пауза. 

— Непутёвый ты. 

Мужчина кусает свои губы. Глаза наливаются влагой. 

Женщина кладёт трубку. Мужчина с побитым глазом не выпускает телефон из рук. "Может опять послышалось? Что значит "непутёвый"?" 

И тишина. Только стук колёс. Никто ничего не говорит. И только пять минут спустя робко зашёркали тапки, зазвенели чайные ложечки и зашуршали страницы сканвордов. 

Мужчина садится наконец на своё место. Пока оно есть. 

А вагон покачивается, убаюкивает: тише, тише, мол. Пока в пути — путёвый, не иначе.

Не моё дело

Я в эту задницу днём-то ехать боюсь. А этим приспичило на ночь глядя. Я бы и не поехала, но заказ уж взяла

— А мы там домик сняли на выходные, — говорит этот, слащавый-то

Врёт. Я сразу поняла.Есть, знаешь, такие люди, которые врут как дышат. У них даже лица такие, знаешь... пиздаболистые. 

— В первый раз у нас? — спрашиваю

— Впервые, да

И ладно бы только мне врал, мне-то до лампочки. Я ему кто? Извозчик и всё. Но ведь он и девчонке своей врёт. А та верит, глазками глупенькими хлопает. Счастливая, влюблённая. Дура.Ну и поделом. Молоденькая совсем. Младше моей наверное

Что поделать, не уследили её родители, а я тут причём? Сказали везти, я и везу

— Далековато от исторического центра вы домик-то сняли

— У нас цифровой детокс, — говорит слащавый. И лыбится противной улыбкой. И дура эта хихикает

Уже за бараками сворачиваю, и по колее. Всё днищё сейчас расцарапаю, вот тебе и поездочка

Развернуться бы мне тогда, сказать бы, что дальше не поеду

Сейчас приложи мне нож горлу, и делов-то. И не найдут. Отродясь тут менты не вошклись, ссут. Тут вроде как негласный отстойник

И домиков тут никто не сдаёт. Да и кто тут в здравом уме снимет-то? За холмом свалка, жгут там днём и ночью. Чего там только не сжигают, уж поверьте. А ароматы стоят, будь здоров, не кашляй... ага, прям рай для туристов, как же 

Но это не моё дело. Моё дело — привезти. У меня своей хватает, ещё б я за чужих дочерей не переживала. Всякое бывает. На вокзале, вон, намедни, подхожу к одной — молодая, лет пятнадцать дуре. Плачет, аж захлёбывается. Я говорю, чего случилось-то? А она говорит: "Соль нужна" Ну я пошла в продуктовый, взяла пачку. Даю ей... а она мне: "ты ебунутая?" 

Жалуюсь мужикам на стоянке. Они ржут. Объяснили, конечно. Поверить трудно. В пятнадцать-то лет... живи и живи, казалось бы

Не моё это дело. Хотят в омут, пусть прыгают

Подъехали. Домик-то заброшенный сто лет

— Сюда что ли?

— Дальше мы. пешочком

Девчонка только сейчас пригорюнилась. Увидала мрак-то этот. Ни души вокруг, только собаки лают. Темнотища. А вся опора — слащавый врун, у которого аж слюна брызжет от её голых коленок

На каблуках, дура. Маячит перед фарами... А этот-то тянет её во тьму. Девчонка на меня взгляд-то бросила, жалостливый такой, отчаянный 

Да не моё это дело. Мне бы самой выбраться... не развернуться, только задом

Всё на сегодня, домой. Дочка, умничка моя, лапши сварила. Ну не золотце ль? 

Уж брюхо набила, пледом укуталась. Ворочаюсь, ворочаюсь, всё никак сон не идёт

Казалось бы, включи сериал, делов-то... нет, открыла приложение. Как чувствовала. Мигает заказ оттуда. И ни одна скотина не берёт. Никто туда не поедет. Уж второй час ночи

Ну а мне что за дело? 

— Мам ты куда?

— Ты чего не спишь? Спи иди. Я воздухом подышать...

Еду. Вижу, плетётся по обочине босая. Коленки-то уже не такие красивые

— На вокзал что ли?

Кивает. Личико испачкано. Я уж не вглядывалась, кровь там или помада размазалась. Довезти бы скорее, пока молчит. Только бы не заговорила. Не хватало мне ещё подробностей знать. Молчи, молчи, дурочка. Ясно, что поломалась

Слава богу молча доезжаем

— До Москвы что ли? 

Головой кивает

— До утра электрички не будет. Есть где остановиться? 

Качает головой, плачет

Ну к себе везти всяких поблядушек — это уж какой дурой надо быть. Нет уж, спасибо, извините

Оставила её на перроне, что делать-то... коленки её своей кофтой укрыла.

— На вот... на дорогу и болочку с чаем хватит. 

А она возьми да обними меня. Дрожит вся

— Ладно, ладно. Не боись. Всё, всё. Пора мне. 

Да ничего с ней не случится. Что могло, то уж случилось. А до утра уж совсем немного осталось... 

Сижу в машине, и ехать бы уже домой. Дело сделано... а всё никак

— Эй, дура! Садись в машину, холодно сегодня. На вот. Ну чего вылупилась? Термоса никогда не видела что ль? Пей, пей. Поспи вон на заднем сиденье. До утра чуть-чуть осталось. Тише, тише. Всё позади, дурочка. Завтра в свою Москву приедешь, и всё хорошо будет. А может и не будет уже никогда

— Он говорил, там будет вечеринка в стиле Гарри Поттера

— Тише, тише. Не моё это дело

Чистые руки

Такими ручищами только за горло хватать. Плавали, знаем — схватит так, что всю шею мозолями расцарапает. Ещё и запачкает — такие рук не моют. 

Хорошо, лица не видно. Да какое там лицо, небось — рыло. 

Такого видеть мне не надо. Вот я и закрылась занавесочкой, чтоб не торчать в этой кабине как экспонат за стеклом в вокзальном туалете. Днями напролёт одни руки и вижу. 

Тянет купюру другой: мясистая ладонь, ещё не износившаяся трудом. Красивая рука, сильная. Как у моего сына. Он когда в армии служил, писал мне скупые письма. Я говорю ну чего ж ты, тебе бумаги что ли жалко — кое-как одну страничку нацарапал. Он мне следующим письмом два листа прислал. На одном слов чуток, а на другом во всю страницу —  руку свою ручкой обвёл. Бумаги, дескать, для тебя не жаль. Дурачок такой, я так хохотала. Положила я свою ладонь в этот контур: какая же малюсенькая у меня ручонка! А сын уже совсем большой. 

— Туалетную бумагу можно? — пищит хозяйка тощей ладошки. Видать, маникюр на минувшие праздники делала, а теперь родные, не покрытые лаком, ноготки уже полезли. Умница, украшает пальчики только по случаю. Не то что невестка — отрастила когти тигрицы, чтоб от домашних забот отстраниться. Из маникюрных салонов не вылазит. Может стесняется, бедная, что пальцы то у неё деревенские. Дорвалась до города, вот и тщится теперь забыть, как навоз из-под ногтей выскребала. 

А сын ей руки лобызает, себя не помня. Хоть раз бы еще листок с ладонью прислал. Всё лучше, чем выдал тогда: "не приезжай, она нервничает"

Ещё рука. Крепкие жилистые пальцы, но ладонь не грубая, кожа бархатная. Такая ладонь не сожмётся в кулак для удара, а ляжет мягко на щёчку, чтобы не дать слезе растечься. Я бы зажмурилась, и обхватила бы эту руку своими маленькими ладошками, чтобы не отпускать никогда. Эти руки не дрожат с похмелья, они бы крепко держали и меня, и сына.    

Я отсчитываю сдачу, но не кладу монеты на стол, а протягиваю прямо в ту ладонь. Касаюсь бархата на одно мгновение. Ох, я бы эти горячие пальцы впустила куда следует... Ой, стыдно. 

Смотрю на свои руки — да кто ж их поцелует. Ногти подстрижены без заботы, а из обязательства. Пальцы короткие, ногти круглые. Кожа уж всё, без девчачьей белизны. У корня безымянного пальца мозолька от кольца. Сколько лет, всё никак не сползает. А тут царапки. Кошка зараза. Если не знать что кошка, всякое можно подумать. Маргинальные руки, какой уж целовать. Хоть бы маникюр сделала, дура, всё уж, без масок никак. 

— Картой можно или только нал?

Карту без усилий, нежно так, держат тонкие, почти хрупкие, пальчики. Ногти изящные, вытянутые, без лака, но тщательно ухоженные. Ни кутикул, ни следов безутешного быта. Отнять бы эти ладони у этой дуры, хоть обманом бы удержать то прикосновение. Небось она, счастливица эта, и сама балдеет от своих рук. Ляжет ночью под одеяло, и давай няривать. Извращенка херова. 

Будь у меня такие руки, я бы, может, не шлялась по общественным сортирам. Сучка. Щас поссыт, а потом к мужику своему, а тот, балбес, её пальцы будет целовать. А она, может, рук не моет, красоты своей не ценит.

Да может она уродина! 

Срываю занавеску! Посмотрим. Жду. Сейчас она нассыться, да поцокает мимо по кафелю своими туфельками. 

Замелькали лица за стеклом. Ну и пройдёт кто знакомый, подумаешь. Ну расскажут сыну: "мать-то твоя билеты в сортир продаёт". Не стыдно. Позвонит зато. Скажу: "А тут, сынок, твоим батей пахнет, вот и сижу"

О, зацокола, сейчас увидим. 

Нет, дурость какая. А вдруг тот урод с бархатными руками ещё не посрал. Выйдет сейчас, и увидит меня. А я не экспонат, нечего пялиться. 

Прицепляю занавеску обратно. Нет меня тут. Только руки мои. До самого конца.

— На. К чаю. 

На потной ладошке опять эти конфеты. Беру из вежливости. Каждый день старается, дурак. Уборщик наш. Да и не беда, были б руки не потные.

— Ты б к врачу сходил, ладони-то опять сырые... вся обёртка вымокла. 

— Это редко. Когда волнуюсь. Извини. 

— А чего ты волнуешься-то? 

Ушёл уже. Унитазы драить. Странный какой. 

А руки всё же красивые. Жаль потные. Хоть и чистые. 

Ускользает

Внук передарил фотоаппарат обратно бабе Вике. 

— А мне-то он на кой? — спросила бабуля 

— А мне? — парировал внук 

Можно было и самой угадать такой исход. 

Внукова жизнь ведь мчит. Увядшим в минувшей эпохе механизмам не угнаться за стремительной гонкой внука. Фотоаппарат слишком громоздкий для его жизни.

А жизнь бабы Вики статична. Время её не пылает, а тихонько  ускользает. Как осеннее солнце после пяти. Глядишь, —  вот вроде светит, а опустишь взгляд к газетёнке на треть статейки, подымешь глаз, а уж темно. Ускользнул закат. 

Баба Вика толком и не видела закат ни разу. Когда были закаты — не было времени. А теперь кругом высотки. Стены детей оградили стариков от солнца. Вот и ускользает. 

Можно сесть на электричку, полчасика покачаться в вагоне, а там уж и лесок. А за лесом — озерцо. За него-то и уходит солнце, раскаляя водную гладь до красна. Пылает!

Но куда уж теперь ей, бабе Вике. Ноги не те. Пока были те — просидела за станком. 

Долго сидела, а пришла однажды с фабрики домой, глядь — а ноги-то уже не те. Прежние ноги не болели, слушались бабу Вику. А эти — совсем уж ватные. Свои-то, быстрые и сильные, ускользнули. 

Подарок внука стоит за стеклом, в серванте, и тоже теперь ускользает. Жалко, вещица дорогая. Копила на гроб, да пришлось отслюнявить четвертинку на эту игрушку, чтобы внук радовался. А радости не вышло. 

Протёрла баба Вика тряпочкой фотоаппарат, закрыла дверцу серванта. Пусть красуется, небось кому сгодится после моей смерти. 

Заварила чаю бабушка, вышла в подъезд за газетой. Но ящик пуст. Тут сосед. Говорит, указ вышел — плохих новостей не печатать. Газету и прикрыли. 

Досадно. Привыкла бабушка за чаем читать. 

Погладила корешки в книжном шкафу… всё читано. 

Так и решила баба Вика почитать инструкцию к фотоаппарату. Да так увлеклась, что чай остыл. 

Какой только прелести тут не написано. И про птиц, и про лица, и про горы. Про бегущих спортсменов, про ночное небо. И про закат. 

Разволновалась, ворочалась в постели чуть не до полуночи. 

А потом сны глядела про всю эту стремящуюся в небытие красоту, и как она, маленькая бабушка, спасала и сохраняла эту красоту нажатием кнопки.  И ничто не ускользало! 

Наутро бабушка, позавтракав чаем, взяла с полки камеру, надела сапоги, замоталась шалью и пошла. 

Выйдя из подъезда сразу кнопку нажала. Тут же вылезла фотокарточка. Ерунда вроде какая-то, а глаз не отвести. 

Пошла баба Вика дальше. Вот бы, думает, не упустить ничего! Ни полёта птиц. Ни отражений в лужах. Ни танцующих на ветру проводов. 

Вика смотрела в мгновения своей жизни через глазок камеры. А осень искрилась и золотилась, легонько, едва ощутимо, щипала за кончики пальцев. Холодный воздух искал тепла под шалью бабы Вики. Бабушка грела, отстукивая сердцем радость. Пылала. 

А в опустевшую квартиру Вики уже стучались дважды. 

Сначала Никитка-дурачок, хотел рассказать про кандидата. Всегда только баба Вика его и слушала. А теперь никто не узнает, какой этот кандидат хороший, и какие у него незатейливые обещания. Красота в простоте, говорил Никитка. 

К вечеру в дверь постучалась соседка с первого этажа. По четвергам они вместе смотрели передачу про скандалы, которую вёл молодой ведущий Андрюша. 

Но в этот раз баба Вика не открыла. Где она была, никто не знал. Соседка с первого этажа, вернувшись к себе на первый этаж, включила криминальную хронику. Надеялась не увидеть там бабу Вику. 

Смеркалось. Потом темнело…  

Первый иней в этом году. 

Морозный рассвет. 

Ветер, спокойный и влажный, рассыпал по песчаному берегу квадратики с картинками. Много их тут разбросано.  

Фотокарточки. А на них простота: 

жёлто-красный листик на асфальте

размытый голубь в синем небе

девушка красит губы, смотрясь в витрину парикмахерской

бывшие когда-то жёлтыми качели

мальчик курит трубку

ноги бабы Вики в зелёных сапогах, вид сверху

кошка спит на крыльце вокзала

сердитый кондуктор ругается с залетевшим в вагон воробьём

размытый пейзаж за окном электрички

пустые скамейки полустанка

удивлённый бобёр

лицо Бабы Вики в расфокусе. Улыбается вроде

Закат. Пылает

Ещё снимок: темнота. Не хватило света маленькой камере.

А вот и сама Вика. Лежит художник, нежно обняв фотоаппарат, глядит прям в небо. И улыбка с лица не ускользает. Иней на коже. Не тает.

Пора

Яркий свет, ныряю под одеяло. 

— Опоздаешь, — вопит мать. 

Куда? За окном заиндевевшая ночь. 

Что если я не буду надевать штанов, без них ведь не погонят меня прочь? 

— Вставай! — набатом грохочет глас создателя.

— Встаю! — молю, мол, отвяжись. 

Как удивителен узор обоев. Сплетения цветов вдруг превратились в лица. Исподлобья светит милость глаз, а на губах застыла мудрость: "Зачем ты встал? Куда спешить? к чему взрослеть? Чтоб умереть?"  

Из кухни зов: "остынет щас" 

И пусть. Все мы когда-нибудь остынем, куда спешить. Почему нельзя поспать? 

Проклятая моя привычка втайне от меня схватила с тумбочки штаны. И вот они уж до колен заглотили мои ноги. Нужно отдохнуть. Что скажут стены? Узор молчит. А мать кричит: 

— Чего расселся?

— Сейчас, сейчас...

В туалете заперся мой брат, в ванной плещется сестрёнка. Зачем я встал, если нет в этом мире места для меня? 

— Вставал бы раньше... — укоряет мать, — на кухне умывайся. 

— И пописать мне на кухне? 

— Не умничай. 

Жду брата. Он кряхтит из-за двери: "Ты чтоль прям за дверью встал? Я не могу сосредоточиться, ты отойди". 

Поплёлся в зал. В кресле батя, бдит перед экраном. Вскидывает палец: "тс-с, важно о погоде". Экран рябит блондинкой: "минус пятьдесят" 

В серванте ждёт трицератопс: "Расслабся. Поиграем?" 

— Эх, рад бы, милый... но мне пора.

— Портфель собрал? — бурчит отец. 

Забыл. Это конец. Бегу к своему столу, пробегаю мимо туалета. Оттуда — брат: "сюда  пока не заходи". 

Сгребаю со стола тетради, ручки, всю эту дребедень. Примерно сто кило, такой вот груз, и всё на плечи. Чтоб раньше сгорбиться, чтоб счастью проще было мимо пролететь над согбенным бренным телом. 

— Я всё, иди, — пищит сестрёнка в махровом коконе.

Играю пальцем на струне струи из крана. Ещё минутку, и готов умыться. Ещё чуть-чуть... нет, не готов. Начну с зубов. 

Стук с той стороны торопит: "Быстрей, скорей! Уже почти без десяти" 

Что ж, видит бог, хотел умыться, но не судьба. 

Остывшая овсянка, на глади чая — пелена. Ничто не предвещает радостного дня. 

По цокот материнского "скорей" я мажу липкой кашей рот. Чаем полоскаю нёбо. Пора бежать. 

У порога боты ждут. Уже морщинистые, с плешивым мехом. Один особенно убог, сдыхая высунул язык. 

Ах! Забыл сходить пописать. 

Опять занят туалет. 

— Ну пап! 

— Дела. 

Пропал один ботинок. Лучший из двоих. 

— Кто взял? 

— Не хнычь, — серчает мать. 

А за окном уже светло. Ботинка нет. Возьму весенние. Замёрзну и умру, пусть знают. А где шнурки? 

— Эй, где шнурки?! 

— Мои возьми. 

— Но где мои? 

— Подштанники надел? 

— Ну, мааам, где мои шнурки?! 

— В шкафу смотрел? 

Нашёл один. Другой стянул с зимнего ботинка. То, да сё, вязал, вязал. Портфель забыл! 

Опять снимаю боты, бегу к себе, портфеля нет. Искал, искал, устраивал скандал. Нашёл! Он на спине. 

А за окном уже весна. Да как же так! Сестрёнку не поздравил с днюхой, ничего не подарил. Не попасться бы мне ей на глаза. Поздравлю позже. Сейчас бежать пора. Итак уж опоздал. 

В моих ботинках ушёл брат. Без сил валюсь на коврик у порога. 

— Сейчас, сейчас... 

Раз уж опоздал, к чему спешить? Поиграть бы мне маленько, а не вот это всё. Ждёт трицератопс. Ведь было время, когда было время. А что теперь? 

Сестрёнка молча шаркает к двери. Я прячу взгляд. Она уже в туфлях, скрипит замком. Шепчу ей вслед: "Прости". Она тихонько: "На свадьбу мог бы и прийти..." 

Сижу один в пыли порога. Пора идти. 

— Пора идти, — ворчит жена. 

— Сейчас, сейчас... 

Нужно отдохнуть. Что скажут стены?

— Зачем ты встал? Куда спешить? к чему взрослеть? Чтоб умереть?

Сейчас, сейчас... ещё чуть-чуть, и я готов... Нет, не готов. Подожду до облаков.